По линиям разлома

Пролог

Мелодия легкой капели после дождя заглушалась оркестром скрипящих шин, стучащих по асфальту каблуков и вездесущих голосов. Слишком много звуков, слишком много красок, отпечатывающихся под веками вспышками белого, красного и синего. Все, как я и хотела в тот день — вечерний Чикаго, я и он. «Вечерний Чикаго, я и он» не просто как три несвязанных элемента в какой-нибудь легковесной бессмысленной композиции, а как частички чего-то тесно сплетенного между собой, неразрывного и необоримого, как сам океан.

Мои ноги заплетались на стоптанной подошве кроссовок, и я смеялась-смеялась-смеялась, утыкаясь лицом в его видавшую виды косуху, от которой все еще пахло дорогой кожей и древесно-влажным парфюмом. Опьяненные накануне выпитым вином и эмоциями, мы ловко маневрировали между нестройными рядами спешащих домой людей и в итоге свернули за угол улицы, чтобы, прислонившись к стене здания, наконец от души отсмеяться шутке, вскользь услышанной от проходящих мимо молодых людей.

Тогда на улице стояло двадцать пятое октября. Я бы хотела запомнить только этот день и никакой больше, но мыслями я снова там, в другом — внутри дома, который уже привыкла называть своим. По обыкновению прекрасный и светлый, вид из его окна казался мрачным и тусклым, как гаснущий фитиль старой керосиновой лампы. Ураган пригнал тучи — серые-серые, они закрывали собой солнце и синеву неба; дождь косой дробью бил в окно. Такой же ураган бушевал внутри: он не пощадил ни китайскую вазу, ни журнальный стол, разлетевшийся в щепки, ни акустическую гитару, ни книжные полки. Он смел все на своем пути и теперь, успокоившись, сидел в углу комнаты посреди всего этого хаоса и дышал тихо-тихо, как будто воровал воздух у пространства. Чувствовал ли он себя виноватым? Возможно. Но мне было плевать.

Дорожка из капель крови, ведущая от клавиш рояля, заканчивалась у его согнутых ног. Мои окровавленные руки дрожали, сжимая перочинный нож на скользкой рукояти. Все уже закончилось, но на душе было мерзко и туманно.

Что сказать человеку, для которого слова теперь — пустой звук? Что говорить, когда уже поздно?

Нож со звоном упал на паркет, больше не удерживаемый моей рукой. Возможно, капли крови забрызгали мои туфли, но я уже разворачивалась, уходя. Я правда ушла. Ушла, чтобы потом понять, какой великой и непоправимой это было ошибкой.

Глава первая

Пальцы, зажимающие струны, и рука, держащая смычок, воспроизводили пока еще несмелые минорные звуки. В этом звуке таилось зарождение истории, обещающей развиться до немыслимой степени драматизма и отчаяния. Скрипка всегда играет на крепко натянутых нитях души, тронешь — и весь ряд содрогнется в прекрасной, очищающей боли.

Именно этому я всегда учила своих учеников: обращаться с инструментом как с самым точным и верным губителем и одновременно врачевателем душ. Слушатель должен испытывать катарсис, должен захотеть уронить слезу и ощутить, как прекрасен этот миг, когда он слышит звуковое переложение нот, впечатавшихся в бумагу.

Соня, попробовав первые из них, проникла в саму суть мелодии и с чувством разогналась, развивая историю. Я сидела на диване и наблюдала за каждым движением ее рук, кончиков пальцев и даже едва шевелящихся от нажима ногтей. Когда она закончила продолжительным движением смычка на немного сбившейся «ре», я вскочила с дивана и захлопала в ладоши.

— Я знала, что у тебя получится! — без раздумий я подошла и коротко ее обняла. — Нужно было просто немного сосредоточиться.

Девочка выглядела смущенной.

— Что, прям все-все получилось?

— Ну, ты немного смазала конец, и твою осанку надо чуть подправить, но в остальном... — пришлось остановить себя, пока я не наболтала восприимчивому маленькому ребенку кучу слишком профессиональной чепухи, которая ей пока была не нужна. — Соня, ты правда большая молодец. Передай своим родителям, что я тебя очень хвалила. Договорились?

— А ты разве не останешься на чай? Мама и папа совсем скоро...

— Прости, мне нужно бежать на работу.

Плечи Сони поникли.

— В кофейню, да?

— В кофейню.

— Когда-нибудь, — переменившись в лице с радостью заявила она, — ты будешь зарабатывать ку-у-учу денег на своих концертах!

Я рассмеялась.

— Обязательно, дорогая.

Основной проблемой являлся тот факт, что, выходя от своих учеников и направляясь на работу, я становилась жутко злой и раздраженной. Настроение переключалось резко как тумблер. Благодарность работе за деньги не имела границ, но и усталость границ не имела.

Когда-то работа в сфере гостеприимства всегда казалась мне эстетичной, волшебной. Будучи семнадцатилетней девчонкой, я часто ходила в кофейню в своем провинциальном городке и наблюдала, с какими виртуозностью и мастерством местные бариста готовили мне карамельный капучино: все эти выверенные плавные движения руками, взаимодействие с холдером, кофемолкой, а потом уже и кофемашиной. Мой взгляд с восхищением задерживался и на официантах в выглаженной строгой форме, которую те содержали в чистоте и аккуратности настолько, словно от этого зависела их зарплата; они плавно передвигались между столиков с подносами, вежливо улыбались и с чуткостью угадывали желание о повторении восхитительных напитка и десерта...

Тогда перспектива попробовать себя в этой сфере и правда казалась мне привлекательной, но теперь я не пила карамельный капучино, предпочитая терпкий американо на скорую руку, и не считала, что работа в общепите — апогей моих профессиональных грез. К тому же, с самого детства у меня было совершенное иное предназначение.

Лола, моя сменщица, встретила меня неприязненным взглядом за то, что я опоздала на пять минут, тем самым продлив ей смену. Она была моей ровесницей, но для двадцатитрехлетнего возраста она казалась слишком недовольной и ворчливой. Действительно, кто из нас имел привилегию быть бессовестно счастливым?

Она скинула грязный, в молочных разводах, фартук в подсобке, молча забрала свои деньги и ушла.

В первые дни работы пришлось столкнуться не только со сложной аппаратурой, но и с тем фактом, что теперь мне приходилось работать с людьми, а не с музыкальными инструментами. Люди самых разных возрастов и складов характера маячили перед глазами и взаимодействовали со мной — кто-то дольше, кто-то на более короткое время, но ко всем ним нужно было моментально учиться притираться. В этой тусклой чикагской кофейне на окраине радовало только одно — пианино, стоявшее около стены между столиками, оставшееся от прошлого владельца помещения. Оно было старым, расстроенным и звучащим только тогда, когда сюда приходили с детьми, решившими попробовать себя в роли музыканта на десять минут, пока родители заказывали и ожидали свой заказ. Пару дней назад я настроила его до приличного звучания и иной раз садилась на потрепанную бархатную банкетку во время перерыва или если приходила на работу слишком рано. Мелодия, раздававшаяся из глубин моего самого любимого инструмента, быстро приводила меня в чувство, даже если я наигрывала обыкновенный «Собачий вальс».

Этот рабочий день был тяжелым из-за потока людей, появлявшихся с такой частотой, будто мы в центре города. Убрав лужу под кофемашиной, которая иногда вела себя как капризная девица, я принялась вытряхивать использованный кофе из холдера. Он не всегда вытряхивался с первого удара об нок-бокс и мне явно пришлось бы повозиться, если бы краем глаза я не увидела тень, загородившую собой свет тусклых лампочек бара. Тень села точно за барную стойку. Я мельком взглянула на часы — до закрытия смены оставалось семь минут — и поняла, что не имею права отказать гостю.

Я развернулась к нему.

— Добрый вечер. Что желаете?

Пространство опустевшего бара казалось насмешкой над щуплой фигурой этого человека. Сколько он весил? Пятьдесят пять килограмм?

В капюшоне на голове и кожаной косухе, он смотрел на меня продолжительно, но нечитаемо. Развернув ко мне лежащую на стойке барную карту, он показал пальцем на одну из позиций.

— Двойной эспрессо? — уточнила я на всякий случай.

Посетитель молчал. Только его палец все еще указывал на двойной эспрессо, который за сегодня я успела сделать двадцать раз. Если честно, меня раздражали гости, которые приходили под закрытие; Рита, начальница, еще утешала, мол, всех новичков это раздражает, а «побитые жизнью и опытом» бариста им даже радуются.

Двойной эспрессо я приготовила быстро.

— Ваш кофе, — как можно более дружелюбно произнесла я и поставила маленькую чашку перед посетителем.

На мгновение я замерла — тот смотрел на меня все тем же продолжительным нечитаемым взглядом и молчал. Если честно, я не могла понять, кто передо мной: парень или мужчина. Возраст словно стирался из-за его одежды и длинных черных волос, выглядывающих из-под капюшона, и странной, неординарной внешности.

Вспомнив про сахар, я взяла с бара два стика и положила перед ним, надеясь, что теперь угадала его пожелания. Но он продолжал смотреть.

Мне стало жутко и неловко. Послав ему неуверенную дежурную улыбку, я развернулась и принялась заниматься своими делами. Бар должен был закрыться через три с половиной минуты и вот тогда уже можно будет замывать оборудование и полноценно убираться. За это время я успела помыть один холдер, а незнакомец в черном все продолжал сидеть на месте.

При всей моей лояльности к любому, кто заказывал у нас что-либо из еды и напитков, я не выдержала. Отложив тряпку, я обратилась к гостю:

— Прошу прощения, но мы уже закрыты и...

Договорить мне было не суждено, потому что меня настойчиво шатнуло в сторону. Это была рука улыбающейся от уха до уха Риты.

— Андреа, можно на тебя на минутку?

Я немного опешила и, воспользовавшись этим, Рита отвела меня в сторону — в подсобку.

— Умоляю, Бога ради, никогда не говори ему, что мы закрыты и не выпроваживай, — тихо начала говорить она. — Он всегда приходит под закрытие, и мы разрешаем ему сидеть, пока убираемся. И да — он на всех так смотрит, если тебя это смущает.

Я ощущала себя странно, словно меня отчитывали за поведение, которое в обществе считается правильным.

— Я не понимаю, — мои брови нахмурились. — Он что, звезда местного разлива?

— Называй как хочешь, — Рита пожала плечами. — Если в тебе есть сострадание, ты не будешь его прогонять.

— А причем тут...

— Пошли уже. Закрываться пора. Я, знаешь ли, хочу выспаться перед завтрашней сменой.

Я старалась вернуть себе непринужденный вид, словно только что мы с Ритой не разговаривали о нашем госте в подсобке, который, к слову, ушел ровно через десять минут, оставив недопитый эспрессо и нетронутые стики сахара. Я лишь пожимала плечами. У меня и без того хватало забот. Например, первой из них я считала приближающийся срок арендной платы за комнату. Такие моменты спускали меня с небес, где я видела себя великой женщиной-композитором, собирающей целые филармонии, на землю. Обычное, мирское довлело над высоким и заоблачным, которое иногда заполоняло голову. Жизнь сурова, и если ты закончил музыкальную школу экстерном, это не означало непременный достаток. Мне приходилось перебиваться с цента на цент и продумывать каждую свою покупку; работа в кофейне на полставки и репетиторство не давали нужного дохода. Да, я могла бы работать чаще и больше, но папа всегда говорил, что если и умирать за мечту, то только не способом переутомления. Я копила на собственную студию, где могла обучать всех желающих ремеслу музыки, но, если честно, пока что получалось не очень, учитывая непредвиденные траты наподобие увеличения суммы арендной платы и покупки новой скрипки, потому что моя пошла трещиной из-за падения со стены.

— Когда ты переедешь в большой город, — говорил папа, — тебе может показаться, что все идет против тебя, но это просто этап жизни, который нужно пережить. Не города выплевывают людей обратно в провинции, это люди не удосуживаются принять новые правила игры.

Что сказать, по папе я скучала очень сильно. Его упертость не позволила ему переехать вместе со мной, а если точнее — убежденность в том, что он повиснет «грузом» на моей шее. Но это было не так. Это никогда не было бы так. Пока что нам хватало звонков по видеосвязи на выходных, и совсем скоро, ближе к концу мая, я собиралась навестить его в родном городе.

Если и было за что любить новый рабочий день, так это за тишину и спокойствие перед открытием заведения. Я спокойно отпирала ключом задний вход, лениво переодевалась в фирменную футболку, включала оборудование, настраивала помол под Шопена и записывала показатели в журнал. Рита, если был день ее смены, приходила позже, поэтому я могла насладиться умиротворением и одиночеством. До прихода первого гостя, разумеется.

Это был день полноценной смены, потому что Лола, внезапно сделавшись милой и доброй, слезно попросила ее подменить. Утро, день и вечер прошли в суетливой возне — почему-то мои руки, всегда бережные и аккуратные с инструментами, были небрежны и неосторожны с другими предметами: случайно я пролила молоко из питчера, которое затекло под кофемашину, вытряхнула использованный кофе мимо нок-бокса, несколько раз сделала гостям не тот напиток... Что-то назревало. Интуитивно я словно предчувствовала это и, будучи эмоциональным человеком, сильно переживала до тех пор, пока не осталось десять минут до закрытия. Когда вчерашний хмурый и молчаливый гость сел за стойку и указал на эспрессо, я с облегчением выдохнула — сюрпризов не предвидится. Я была ему даже рада.

— Всегда эспрессо, да? — меня отчего-то тянуло поговорить. — Я тоже считаю, что настоящий вкус кофе можно почувствовать, лишь выпив его в чистом виде.

Я нажала на кнопку пролива, не оглядываясь на гостя и продолжая говорить:

— Раньше я любила только капучино с карамельным сиропом. Иногда мне даже стыдно в этом признаться, поэтому обычно...

Послышался скрип ножек по полу. Такой неприятный резкий звук, от которого у меня едва не свело челюсть. Обернувшись, я увидела только скрывшуюся в дверном проеме черную макушку.

Это сбило меня с толку. Как минимум, я считала, что некрасиво, не предупредив, уходить, когда с тобой пытаются завязать пускай даже мимолетный, но дружеский контакт. В такие моменты я склонялась к мысли, что общество уже давно сошло с ума, раз перестало воспринимать своего ближнего как подобает — с уважением и тактом. Быть может, так оно и было, а, может быть, у меня было слишком хорошее воспитание.

Я снова пожала плечами и принялась убираться. Готовый эспрессо оставила на стойке.

Самым неприятным в уборке был вынос мусора. Я и мои сменщицы стабильно таскали на себе заполненный мусорный мешок объемом сто двадцать литров к бакам на задний двор, где располагалась курилка для посетителей. Чего уж там, мы с Ритой иногда тоже бегали курить, чтобы было чем заняться в перерыве.

И вот, водрузив на спину мешок и молясь, чтобы оттуда ничего не потекло, я вышла к бакам. Вышла и на несколько секунд застыла, забыв, зачем я вообще сюда пришла. Мешок соскользнул со спины на асфальт.

Тот загадочный человек в косухе сидел в курилке. Сперва могло показаться, что он просто вышел подышать свежим воздухом, но, во-первых, он сидел на земле, игнорируя лавку, а во-вторых, его дыхание было слишком шумным, сбивчивым и прерывистым, словно у сломавшегося паровоза.

Возможно, ему требовалась помощь, и я осторожно подошла к нему, немного склонившись.

— Эй, — мой голос был мягким и дружелюбным, — у вас все в порядке?

В темноте приближающейся ночи я только заметила, как сильно у него ходят ходуном руки, пытающиеся обхватить напряженное тело.

— Вам плохо? Мне вызвать скорую?

Если бы он сказал мне хоть слово, я бы смогла угадать его пожелания или услышать какую-то просьбу, но он молчал, а из его горла только вырвался сип. Он отчаянно замотал головой.

— Вы можете сказать, как вам помочь? — мне стало делаться дурно от этой жуткой ситуации. — Пожалуйста, скажите хоть слово. Вы астматик? У вас паническая атака?

От немого по каким-либо причинам человека глупо ждать диалога, но я испытала облегчение, когда он пунктирно закивал при упоминании панической атаки.

Информация не делала ситуацию легче, потому что я знала о признаках панической атаки, но мне еще никогда не доводилось помогать кому-либо ее побороть. В какой-то брошюре я читала, что при подобных приступах на человека накатывают беспричинные тревога и страх; он думает, что скоро умрет или сойдет с ума, а тело сигнализирует о своем состоянии аритмией, сбивчивой моторикой и холодным потом. Знать все это довольно неплохо для общего развития, но как помочь другому человеку — уже совсем другой вопрос.

— Слушайте, — я присела напротив, чтобы оказаться с ним на одном уровне. Ему становилось хуже. — Это ведь только в вашей голове, так ведь? Вы в безопасности. Можно я возьму вашу руку?

Голова незнакомца с глухим стуком прислонилась к стене позади, в его глазах блестела влага. Он не дал мне разрешения, потому что просто не мог, поэтому, мгновение помедлив, я несмело обхватила пальцами его ледяную полусжатую ладонь.

Я никак не помогала. Чуткость и эмпатия не гарантировали решение чужой проблемы.

— Я вынуждена позвонить в скорую.

На этих словах мои пальцы оказались сжаты так сильно, что я почувствовала, как плотно и болезненно кости фаланг трутся друг о друга. Это, видимо, означало нет.

Я была в растерянности.

— Хотите мы пойдем внутрь? Там тепло и совсем никого нет.

Снова молчание, перебивающееся тяжелым хриплым дыханием.

— Помогите мне поднять вас. Ну же. Поможете? — я слабо пошевелила его за руку и поднялась на ноги, которые успели затечь из-за неудобного положения.

Пришлось сначала мягко, а потом уже сильнее потянуть его на себя. Это должно было быть легко, учитывая его смехотворный вес, но это тело оказалось настолько напряженным и задеревенелым, что сделалось непослушным и не подотчетным даже своему хозяину.

С моей помощью он поднялся на ноги, но весь медленный путь, который мы вместе в неловкую полуобнимку проделали до двери кофейни, я гадала: он согласился, чтобы принять помощь, либо это сказывалось его «ведомое» состояние?

Внутри я посадила его на стул, поспешно налила ему воды и поставила перед ним на стол.

— Нужно сделать хотя бы глоток.

Если честно, я действовала интуитивно, но липкий страх начал овладевать мною очень стремительно, и паника начала передаваться и мне.

Размеренно дышать он пытался и без меня, но вряд ли был в состоянии пойти налить и уже тем более попросить воды.

Из-за усилившегося тремора рук вода выплескивалась из стакана, и мне даже показалось, что при попытке сделать глоток, он всхлипнул.

— Послушайте, — я провела ладонью по волосам, — я совершенно не знаю, как вам помочь, но лично меня успокаивает музыка. Вот эта.

Почти в отчаянии я села на банкетку, открыла крышку пианино и бегло проиграла первые ноты «HistorietteNo.5» Фабрицио Патерлини. Настроя играть не было, я была в раздрае из-за испорченного вечера, но пальцы по привычке продолжили воспроизводить музыку, которую я знала наизусть еще с подросткового возраста.

В этой мелодии меня всегда поражал и вдохновлял накал трагизма и одновременно прилив умиротворения. Одно из лучших произведений неоклассики стоило играть как подобает, и я распрямила спину, приподняла подбородок и обернулась в ничем не затуманенный сгусток ощущений. Я играла душой, а не пальцами, играла самозабвенно, играла-играла-играла, пытаясь угнаться за смыслами, спрятанными под шлейф минорных звуков, но они ускользали от меня, точно хотели остаться неразгаданными, чтобы за ними гнались еще сильнее и быстрее... Я закончила с замиранием сердца, словно совершила прыжок с высокого трамплина, несмотря на логически спокойное завершение композиции.

На пару мгновений я даже забыла, что находилась в кофейне не одна, потому что за столиком стало тихо.

Я обернулась. Молчаливый гость сидел, широко распахнув глаза. Его руки и тело больше не дрожали, и взгляд прояснился, словно приступа панической атаки вообще не было.

Никакие слова не лезли на ум.

Гость наконец нормально сделал глоток из стакана, на негнущихся ногах встал и проследовал к выходу. У меня ушло около пятнадцати секунд на осознание, чтобы я последовала за ним. Я выглянула на улицу и негромко прокричала удаляющейся фигуре:

— Позвольте хотя бы вызвать для вас такси!

Но он, конечно же, не ответил.

Так закончилась моя шестнадцатая смена.

Глава вторая

Выходные выдались напряженными даже с учетом того, что никто не звонил: ни родители моих учеников, ни коллеги из кофейни. Моя соседка по квартире, тоже арендующая комнату, сказала, что Джим, возможно, планирует продавать это жилье. В один из дней, когда я была на работе, он заходил проверить, все ли в порядке, и якобы заронил информацию о том, что квартира скоро уйдет под молоток. С чего Лаура это взяла, было неясно, но что-то тревожное во мне все равно всколыхнулось. Если Джим действительно решит продать квартиру, мы лишимся адекватного арендодателя с более-менее приемлемой ценой, но самое главное — лишимся доступного жилья.

Нет, я всегда смотрела в будущее с оптимизмом и была уверена, что смогу найти себе место, правда вариант хостела, какой бы он хороший ни был, меня не устраивал. Возможно, следовало спросить у Джима напрямую, когда его увижу.

Первый день выходного я провела, лежа на кровати с телефоном в руках: переписывалась с Лаурой, которая тоже «откисала» в соседней комнате после смены в парикмахерской, листала соцсети и около получаса говорила с папой. Он все беспокоился, не утруждаюсь ли я сильно на двух работах.

— Я знаю, что прозвучу как старый дед, но и лет мне немало, — он завел свою привычную песню, — просто я хочу чтобы ты поняла, что ничего не стоит твоего здоровья, ничего. Посмотри на меня и мои руки. Разве работа на стройке дала мне что-то хорошее?

— Нет, пап, — согласилась я. — Но я стараюсь так сильно, чтобы потом, когда устроюсь в преподавательстве, перестать так надрываться. Ну а пока нужно немного потерпеть.

— Ты упрямая как... — он не закончил. Иногда это сравнение с матерью он успевал договорить, но иногда осознание приходило к нему раньше. Тема мамы не была табуирована в нашей маленькой семье, но относилась к числу не самых приятных.

В основном я рассказывала папе как у меня идут дела во всех сферах, кроме одной. Впрочем, он всегда спрашивал первый.

— Возможно, теперь-то у тебя появился ответ, когда я стану тестем?

Я закатила глаза.

— Ну па-ап.

— Я серьезно, дорогая. Я не хочу, чтобы ты была одна, как я.

— Я не одна, у меня есть ты!

Отец покачал головой.

— Ты знаешь, о чем я.

Конечно, я знала. После моего рождения мама бросила нас, и отцу было тяжело воспитывать меня в одиночку. Но оттого я так сильно его любила: за его мужество, стойкость, заботу и за то, что он отлично справился со своей задачей. Сейчас ему было шестьдесят пять лет, и я понимала, почему он так обеспокоен моими отношениями, он просто боялся оставить меня одну.

Всегда были только мы: я и он. Вместе против целого мира. Я не представляла, каково это — впустить в свою жизнь кого-либо еще, хотя в старший классах у меня был парень, но все это спустя года начало казаться детским лепетом.

Остаток дня и весь второй выходной я провела за уборкой в комнате и в общей кухне. Уборка скрашивала мои дни, когда нечем было заняться, и даже успокаивала. Около десяти часов я легла спать и, проснувшись, помчалась к Аарону — своему ученику, заканчивающего класс фортепьяно и готовящегося к отчетному концерту.

Уже сидя у него дома, пока родители пили чай на кухне, я пыталась внушить ему, что все будет хорошо.

— Не думай о том, что ты собьешься. Просто слейся с мелодией.

— Но это игра в четыре руки... — снова засомневался он. — Я не могу играть с Тришей, мне с ней некомфортно. Она лучшая ученица среди всех в классе.

Я изогнула бровь.

— И ты просто боишься, что она тебя затмит?

Я привыкла спрашивать прямо, чтобы понять, что у учеников на душе.

Аарон страдальчески выдохнул:

— Да.

— А ты попробуй изменить к ней отношение, попробуй мысленно благодарить ее за то, что она разделяет с тобой этот прекрасный миг.

Похоже, это увещевание подействовало, и Аарон больше не стал кривиться всякий раз при упоминании своей партнерши. Мы вместе сыграли «Сентиментальный вальс» Шуберта несколько раз, пробежались по ошибкам, и я отправилась в кофейню.

Протирая столики, я могла ожидать чего угодно: что на меня случайно прольют кофе, что-то какие-нибудь хулиганы накрошат мусора мне под ноги... Но только не того, что я вновь увижу странного человека в косухе.