На острие скальпеля

Нора сунула руку в до смешного огромную корзину для пикника, собранную их хозяйкой, синьорой Карничелли. В емкости, где поместился бы ребенок, лежали, помимо одеяла, салат из помидоров, ветчина, бутылки с лимонадом, буханка хлеба с узором в виде венка на плотной золотистой корочке, еще один салат, из огурцов и дыни, набор венских пирожных, виноград, бутылка вина, вилки, тарелки, сервировочные ложки, салфетки и бокалы двух видов.

– Она никак целую армию собиралась кормить, – заметила Нора. Под салфетками вдобавок обнаружилась банка с оливковой пастой и еще одна, с клубничным вареньем, а также сверток из промасленной бумаги, видимо с сыром.

– Ничего, зато будет чем поделиться, – отозвалась миссис Фиппс.

Нора сидела на одеяле, прикрыв юбкой скрещенные ноги и с сомнением поглядывая на других дам в почти одинаковой экипировке, которые деловито раздавали тарелки. Было одновременно странно и приятно слышать, как вокруг порхают английские слова.

Американке миссис Кросс помогала раскладывать торт незнакомая Норе юная пухленькая девушка с приятным лицом. Миссис Фиппс окинула ее оценивающим, но вполне доброжелательным взглядом.

– Сегодня в нашей компании новенькая. Кто твоя спутница, Сьюзен?

Миссис Кросс выпрямилась и ответила, не дав девушке и рта раскрыть:

– Моя племянница, мисс Клара Пэрриш, из Филадельфии. Приехала погостить у меня несколько месяцев. – И снисходительно улыбнулась родственнице.

– Как мило с вашей стороны пригласить ее, – одобрила Нора.

Темные глаза Клары смущенно скользнули по собравшимся.

– Я просто жажду познакомиться с итальянским искусством и архитектурой. Языка совершенно не знаю, но с радостью это исправлю. Готова буквально впитать в себя все библиотеки, если смогу.

– Тогда позвольте мне помочь вам с итальянским, – предложила мадам Бушар. – Если вы готовы потрудиться, то существует множество доступных библиотек.

У Клары загорелись глаза, а улыбка Норы из вежливой превратилась в искреннюю. Еще одна студентка.

– Мадам Бушар – превосходный переводчик, – добавила Нора. – Какие предметы вас интересуют, Клара?

Клара перевела взгляд на свою фарфоровую тарелку.

– Все. Но мой отец – юрист. Очень хотелось бы почитать итальянские книги о государственном управлении и законах и сравнить с нашими. Должно быть захватывающе интересно. Я очень много читала об английском парламенте и Гражданской войне.

Миссис Патрик одернула платье на своей внушительной фигуре и промокнула блестящую от пота шею.

– Как необычно. Среди нас целых две женщины-ученые. – Увидев на лице Клары вопрос, она указала на Нору: – Можете мне не верить, но вот мисс Биди учится в местной медицинской школе.

Взгляд Клары стал пристальным.

– И в самом деле, верится с трудом. Как вы… В голове не укладывается!

Миссис Фиппс незамедлительно преисполнилась привычной гордости.

– Она большой талант. Впрочем, это вполне естественно, учитывая, что ее воспитывал лучший хирург Лондона.

– И одна добрейшая женщина, – тихо добавила Нора.

– Вы хотите сказать, что изучаете настоящую хирургию? Например, как отпиливать ноги? – Клара порозовела, оглядываясь вокруг.

– Я изучаю все разделы медицины, – ответила Нора, старательно обходя стороной кровавые подробности.

– Да, кстати… – вдруг резким и властным тоном заговорила миссис Рассел. – Я давно собиралась попросить вас глянуть мое плечо. У меня руки не поднимаются выше подбородка и с трудом скрещиваются перед грудью. А я ведь не падала, ничего не ломала и не ушибалась ни руками, ни плечами, точно помню.

– Показать можете? – попросила Нора, нерешительно протягивая руку.

Миссис Рассел кивнула, и девушка положила кончики пальцев на обтянутое шелком плечо. Женщина подняла руку всего градусов на шестьдесят и тут же скривилась от боли, а Нора почувствовала, как сустав скрипнул.

– Скорее всего, артрит плеча, – сообщила она, сочувственно покачав головой. – Боюсь, тут мало что можно сделать. Со временем суставы начинают работать хуже: их словно заедает. Немного легче становится от ментоловой мази. У меня здесь нет возможности сделать такую, но сестра Мадонна Агнес из больницы приготовит ее для вас.

А дальше, как всегда, распахнулись двери импровизированной лечебницы. У миссис Патрик обнаружилась болезненная бородавка на подушечке большого пальца ноги. Миссис Чэтем спросила про дочь, у которой уже четыре месяца нет менструаций, а миссис Райли пожаловалась на головные боли, возникающие в полуденную жару. Поскольку это был все‐таки не прием в больнице, Нора продолжала с удовольствием жевать, внимательно слушая и кивая, дамы же между тем подробно описывали свои болячки.

– Вот уж никогда бы не подумала, что женщина может стать врачом, – протянула Клара, когда медицинские вопросы закончились. – Я мечтала представлять дела в суде, но это невозможно даже в Америке, где, как мне нравится думать, существует некоторая свобода идей.

– Вы стали бы адвокатом, будь у вас такой шанс? – спросила Нора, отвлекшись от мадам Бушар, которая интересовалась, как можно вывести пятна на руке.

Все смолкли, а Клара виновато свела брови.

– Не знаю, хотела бы я стать адвокатом, но с удовольствием защищала бы интересы тех, кто лишен возможности знать законы. Меня давно интересует работа английской комиссии по соблюдению закона о бедных, которая занимается защитой медицинских прав неимущих. В Филадельфии есть места, где бедняки – самые угнетенные и страдающие люди. Если бы можно было что‐то сделать…

– Решением, конечно, является благотворительность, – вмешалась миссис Патрик. – Благотворительность подобна повязке, без которой не обойтись при ранениях, хотя было бы лучше не получать ранений вовсе. Если бы законы лучше защищали детей от жестокого обращения на фабриках и в детских домах…

– Поведение людей законами не изменить, – заявила миссис Рассел. – И бедных меньше не станет.

Клара нахмурилась, на круглом лице отразилось упрямство.

– Тогда зачем же вешают убийц, миссис Рассел, и сажают в тюрьму воров? Разумеется, для того, чтобы изменить поведение если не самих осужденных, то хотя бы тех, кто вздумает повторять их ошибки.

– Ну, знаете, милочка, повешение – неподходящая тема для обсуждения в дамском обществе, – ощетинилась миссис Рассел. – Я весьма ценю советы мисс Биди, но вовсе не хочу слушать рассказы о вскрытиях.

– А по-моему, очень глупо разделять темы на мужские и женские, – оборвала ее мадам Бушар. – Просто одни вещи достойны обсуждения, а другие нет.

Миссис Рассел скривилась, демонстрируя свое отношение к французскому образу жизни.

Мисс Баннинг, незамужняя дама лет сорока, с тоской посмотрела на собравшихся.

– А на мой взгляд, мисс Пэрриш, читайте на здоровье все, что вам нравится. Я вот в юности мечтала заниматься музыкой и вместе с братом играла на виолончели. Причем была талантливее, но на обучение в Австрию отец отправил его, а не меня. Я бы все отдала, чтобы играть в оркестре.

– Некоторые женщины так и поступают, – тихо заметила Нора.

– Я упустила свой шанс. – Улыбка старой девы стала жалкой, а потом и вовсе увяла. – Отец отказывал мне со слезами на глазах. Признался, что очень сожалеет, но дочь не стоит таких расходов. – Ее взгляд остановился на Норе. – Вот бы он познакомился с вами. Может, стал бы думать по-другому. Впрочем, это было более двадцати лет назад. Времена изменились.

– В самом деле? – с сомнением пробормотала Клара и повернулась к Норе: – До сих пор не понимаю, как вам разрешили учиться медицине. В американские колледжи женщин не принимают…

– И в английские тоже. Мне пришлось уехать из Лондона, когда в гильдии хирургов узнали, что мой опекун, доктор Крофт, обучал меня своей профессии.

– Вас привлекли к ответственности? – Клара, стоявшая на коленях, даже наклонившись вперед.

– К счастью, нет, хотя доктору Крофту грозили и штрафом, и судом. Знаете, в каком‐то смысле это даже хуже: наказывать и игнорировать одновременно, как животное или маленького ребенка. Меня сделали «девочкой для битья», хотя я провела успешную операцию и спасла человеку жизнь. – Нора постаралась не покраснеть от гнева и не стискивать челюсти, но ни то ни другое ей не удалось. – В итоге я стала не героиней, а посмешищем.

– Не все так думают, – прервала ее миссис Фиппс. – Здесь‐то ты именно поэтому.

Нора натянуто улыбнулась.

– Ваша правда. Профессор Перра, который преподает в Болонском университете, но в то время находился в Лондоне, предложил мне место и настоял, чтобы доктор Крофт оплатил мое обучение на факультете, куда женщин допускают. – «Хоть и встречают неприветливо», – добавила она про себя с горечью.

Миссис Патрик наполнила ее стакан лимонадом.

– Вот уж не думала, до чего удобно иметь в нашем чайном кружке женщину с медицинским образованием. Может, леди, обученная другим наукам, тоже будет полезна? – И она рассмеялась, признавая собственную непрактичность.

Миссис Рассел отвела взгляд и поджала губы. Сомнение на лице почтенной матроны ясно давало понять, что лично ей консультироваться с Норой по поводу боли в плече удобно, но вот предлагать другим женщинам последовать ее примеру будет лишним.

– Может, этюдники достанем? – Миссис Патрик окинула взглядом открывающийся вид. – В конце концов, мы сюда для этого и приехали, и я не хочу упустить шанс запечатлеть такую красоту.

Воздух наполнился одобрительными возгласами и шорохом юбок, поскольку большинство женщин последовали ее примеру.

Наблюдая за миссис Фиппс, которая устроилась с этюдником между миссис Рассел и миссис Патрик, Нора решила вместо туманного города вдалеке, обрамленного древними руинами, нарисовать свою маленькую сухонькую воспитательницу. Вид у той был умиротворенный, довольный: ей явно нравилось место, в котором они сейчас все находились и о котором Нора прежде и мечтать не могла. Позже с наброска можно будет написать миниатюру и отправить домой, доктору Крофту и его ассистенту Дэниелу, с которым у нее сложились нежные отношения. Мужчины будут рады взглянуть на портрет миссис Фиппс, по которой наверняка очень скучают. Да и миссис Рассел можно изобразить: если чуточку смягчить ее резковатые черты и убрать кое‐какие морщинки (собственно говоря, точного соответствия никто не требует), это будет для дамы куда приятнее, чем познания Норы в области суставов и артрозов. Девушка разложила брусочки угля и отодвинулась, чтобы остаться в тени, пятачок которой быстро уменьшался по мере того, как солнце приближалось к зениту.

Клара, заявившая, что рисовать не умеет, устроилась рядом с Норой.

– А что родные думают о ваших необычных увлечениях? – спросила она, наморщив лоб.

– Я сирота. А мой опекун, доктор Крофт, поначалу и правда не хотел отпускать меня из Англии, но потом все же согласился. Он никогда не препятствовал моему интересу к медицине. Мне кажется, он даже не знал бы, что со мной делать, если бы я увлекалась чем‐то другим.

– Какое счастье! – Глаза у Клары распахнулись. – Простите, я, конечно, не о ваших родителях. А лишь о том, что нашлась родня, которая вас приняла и поддержала…

– Я поняла, что вы имеете в виду, – заверила девушку Нора. – Но доктор Крофт мне не родня. Он просто врач, который лечил мою семью во время эпидемии холеры тысяча восемьсот тридцать второго года. Мои родители, бабушка и младший брат тогда умерли, и заботиться обо мне было некому, вот Крофт и забрал меня к себе. Они с миссис Фиппс спасли меня сначала от смерти, а потом от участи лондонской сироты, которая, пожалуй, была бы еще хуже. – В те времена Хорас Крофт, не придумав ничего лучшего, беспечно принес еле выжившую малышку домой, а позже, когда Нора выздоровела, миссис Фиппс не позволила доктору сплавить ее в приют. Более того, со временем эта девчушка стала им необыкновенно дорога, как и они ей. Представив себе вечно взъерошенную бороду Хораса, его седые волосы, торчащие мальчишескими вихрами, голубые глаза, горящие восторгом открытия, Нора улыбнулась. – Для ребенка такая жизнь была необычной. Доктор Крофт то и дело неосторожно оставлял где попало фрагменты своих работ. И постоянно пропадал либо с пациентами в лечебнице, либо на вскрытии в анатомичке. Но знаете, будь он обычным человеком и постарайся оградить меня от своей работы, я бы никогда ничему не научилась. – Она понизила голос: – Я благодарю Бога за встречу с моим наставником.

Нора покосилась на других женщин. Все либо увлеченно рисовали, либо болтали друг с другом. Они с Кларой могли спокойно разговаривать, не опасаясь, что их подслушают.

– Вам сколько лет? – спросила она у новой подруги.

– Двадцать два, – ответила Клара.

– Мне двадцать пять. Вот мой совет: займитесь юриспруденцией. Если не пытаться самой найти выход, ничего и не получится. – Она перевела взгляд с Клары на миссис Фиппс, внимательно вглядываясь в профиль пожилой экономки, прежде чем перенести на бумагу плавный изгиб линии ее волос.

Клара поерзала на согнутых коленях.

– Мама уверяет, что я не смогу выйти замуж, если примусь изучать нечто столь противоестественное для женщины.

Нора прочистила горло.

– Я ничего не знаю об Америке, но очень привязана к одному успешному хирургу… – Перед глазами вдруг всплыло лицо Дэниела, и у нее перехватило дыхание. Девушка даже глаза закрыла от нахлынувшей острой тоски по возлюбленному. Уж он‐то разбранил бы вчерашних студентов за насмешки над ней.

– Так, значит, вы и замуж выйдете, и хирургом станете?

– Не вижу причин, почему бы мне этого не сделать, – откликнулась Нора, уязвленная скептицизмом Клары, – хотя не знаю, как получится у вас с юридической практикой: сможете ли вы в этом состязании сравняться с мужчинами. У меня никогда не будет таких же широких возможностей, как у моих сокурсников мужского пола, даже если я добьюсь успеха и получу медицинскую степень – а я упрямая, я ее получу во что бы то ни стало. Но способы развернуться все же есть. – Она представила, как доктор Маренко с яростной властностью отдает приказы пациентам, монахиням, санитарам и коллегам-врачам. – Нам, женщинам, следует проявлять изобретательность.

Клара поджала тонкие губы, наблюдая, как Нора рисует.

– А врач, к которому вы так привязаны, не возражает?

– Пытался поначалу. – Нора стряхнула крошку с запястья и вдохнула теплый аромат с виноградников. Первый высокомерный взгляд, которым Дэниел Гибсон ее одарил, когда только‐только заявился младшим хирургом в дом Хораса, настолько отличался от взгляда, которым он провожал девушку на корабль, направлявшийся в Италию, что воспоминание о нем тогдашнем теперь казалось карикатурой на ее Дэниела. – Обнаружив мои таланты, он был потрясен. Но, подчиняясь доктору Крофту и желая сохранить свое место в его лечебнице, не решился протестовать слишком явно. В конце концов мы пришли к взаимопониманию.

Взаимопонимание? Какое слабое, банальное слово, неспособное описать ощущения, возникшие, когда Дэниел впервые поцеловал ее после их первой совместной операции, но этим Нора не собиралась делиться с мисс Кларой Пэрриш, хотя их трудности были весьма схожи. Этот момент был слишком личным, как и тот, когда Дэниел поздно ночью застал ее за вскрытием. Хотел прогнать, они повздорили, но каким‐то образом все закончилось тем, что Нора орудовала скальпелем, а новоявленный коллега помогал, придерживая легкие.

Погрузившись в воспоминания, Нора замерла, рука с карандашом повисла над рисунком. Вместо дам в ярких платьях, расположившихся на одеялах вокруг, она увидела, почувствовала Дэниела, сидящего рядом на потертом парчовом диване в ее последнюю ночь в Лондоне.

– Не двигайся, – велела тогда Нора, указательным пальцем приподнимая ему подбородок всего на полдюйма. – Да, вот так.

Потом взяла золотистую пастель вместо каштаново-коричневой и снова сосредоточилась на рисунке, растушевывая блики на волосах. За последние полчаса Дэниел придвинулся ближе, быть может и сам не замечая, как уменьшалось расстояние между ними, но она чувствовала каждый исчезающий дюйм. Пожалуй, стоило отложить краски в сторону и обнять любимого, пока он так близко. Ведь завтра ее здесь уже не будет.

Но никак нельзя взять с собой поцелуи, да и самые яркие воспоминания тоже померкнут. А этот рисунок будет ей утешением, улыбаясь со стены какого‐нибудь итальянского дома.

– Почти готово, – пробормотала она, обращаясь как к себе, так и к нему.

Нельзя уехать, не воспроизведя на бумаге этот широкий лоб и прекрасные каштановые волосы. Его губы, обычно сурово сжатые, научились непринужденно складываться в улыбку, и именно эту мягкую, интимную улыбку она хотела увезти с собой.

– Ты не должна никому показывать этот портрет, – заметил Дэниел, наклоняясь ближе и заглядывая ей через плечо.

Ее рука замерла.

– А почему, собственно? Ты же здесь не… – Нора покраснела и смолкла, не в силах договорить. Она нарисовала только голову и плечи, а Гибсон был в красивом смокинге и при галстуке. Она никогда не видела его без одежды. Конечно, обнаженных людей ей рисовать доводилось, но только мертвых.

– Любому сразу станет ясно, что я смотрю на тебя, – заявил Дэниел. – Мне повезло, что Хорас уже дюжину раз не вышиб из меня дух.

– Он замечает только…

– Он не слепой. – Дэниел указал на рисунок: – Тут сразу видно безрассудно влюбленного…

– Да ладно, ты здесь благоразумен, как всегда, – поддразнила его Нора, но Дэниел проигнорировал иронию.

– Просто заканчивай свои художества, и если на следующей неделе еще не будешь уверена в моих чувствах к тебе…

– Процесс наверняка займет больше недели. Две, а то и три, – предположила Нора, опустив глаза.

– Ну, ты просто само великодушие. – Дэниел откинулся на подушки дивана. Нора принялась рисовать быстрее, надеясь уловить серьезные морщинки вокруг его глаз. – Выходи за меня, и я спрячусь в твоем багаже. Зачем тебе столько шляп.

– Я тоже так считаю, но с миссис Фиппс лучше не спорить.

Дэниел поморщился, заерзав на сиденье.

– Ей не понравится, что я задерживаю тебя допоздна.

– А я думала, это я тебя задерживаю, – парировала Нора. – Сиди спокойно. Я еще не закончила.

– А что останется у меня на память о тебе?

– Ты же говорил, что я незабываема, – пошутила Нора, нанося тень на узкую переносицу лица на портрете.

– Может, все‐таки найдется что‐нибудь поконкретнее…

– Минутку потерпи, – и Нора бросила на него ласковый взгляд. Он вопросительно вздернул брови. – Есть у меня для тебя картинка. Подожди.

– Да уж подожду. – И Нора поняла, что он имеет в виду вовсе не сию минуту, а те годы, которые потребуются на ее учебу. И которые пройдут до того момента, когда он снова сможет позвать ее замуж, и это отнюдь не шутка. Дэниел ведь вполне серьезно предлагал ей руку и сердце, однако девушка, хоть и с тяжестью на душе, настояла, что до ее возвращения из Италии не стоит принимать никаких решений.

Нора закончила растушевывать кармин на щеках, отложила рисунок в сторону и полезла под диван.

– Вот, – и протянула сверток. Руки у нее уже не дрожали.

Дэниел развязал веревку, развернул бумагу, но долгое время ничего не говорил.

– Ну как? – спросила наконец Нора.

– В жизни у тебя волосы посветлее, но такие же густые. Тяжелые… – Он сглотнул и поспешно продолжил: – Понятно, что ты рисовала себя сама. Посмотри, – он провел пальцем по едва заметной морщинке между бровями. – Ты, когда читаешь, хмуришься так же.

– Я попыталась изобразить себя улыбающейся…

– И получилось идеально. Меня утешит этот портрет. – Он наклонился поцеловать ее. – До твоего возвращения.

Клара закашлялась, а рука Норы, замершая на бумаге, дернулась, оставив прямо посреди замысловатой прически миссис Фиппс широкую темную полосу.

– Вы что‐то сказали, мисс Пэрриш? Простите, я слишком уплыла в воспоминания.

– Я сказала, что вы, должно быть, очень скучаете по нему, – повторила Клара, сочувственно сморщив пухлое личико.

– Очень, – согласилась Нора, слишком потрясенная воспоминаниями, чтобы притворяться. Она пересекла море в поисках непредубежденности и широты взглядов, обещанных профессором Перрой, но последнее время натыкалась лишь на противодействие, а то и на открытую враждебность. В отличие от здешних мужчин, Дэниел все‐таки сумел переменить свое упрямое мнение.

Под палящим солнцем белые цветы в траве сверкали, словно звезды, а над оживленно болтающим дамами разносились беспечные птичьи трели. Будь Дэниел здесь, он сейчас положил бы голову ей на колени, а она убрала бы ему волосы со лба, даже не заметив, что делает это. Ее пальцы двигались бы сами по себе, словно в надежде отыскать наконец‐то любимое лицо.

– Знаете, если кто‐то не захочет на вас жениться из-за вашей учености, я бы не сочла такого жениха большой потерей, – пробормотала она Кларе.

– Ну а я надеюсь, что в мире найдется еще хотя бы парочка мужчин, похожих на вашего доктора, – заметила Клара с заметным сомнением в голосе.

Нора улыбнулась. Никто не может быть похож на Дэниела в точности, но…

– Парочка? Думаю, их все‐таки немного больше.

Пациентка, средних лет сестра из монастыря Падри Агостиниани, чувствовала себя несчастной не только из-за бедренной грыжи. Ярко-красная очень плотная шишка сантиметров в десять, вероятно, была весьма болезненной, однако бедная женщина сжималась от боли не меньше, чем от взглядов окруживших ее мужчин. Но доктор Барилли, проводивший демонстрацию, казалось, не замечал ее смущения.

– Поскольку явных признаков гангрены не наблюдается, мы продолжим вправлять грыжу вручную до тех пор, пока консервативные меры будут оставаться безопасными, – продолжал он, в то время как монахиня дрожала на кровати. – Прошло всего полчаса, а для того, чтобы размягчить такую набухшую грыжу, ее, возможно, придется непрерывно разминать не менее двух часов.

Вокруг кровати собралось шестеро, включая Нору. К сожалению, вылечить грыжу, прикрывая гениталии бедной монашки, было невозможно, но…

– Может, доброй сестре прикрыть ноги одеялом, – предложила Нора. – Здесь все‐таки дует. – И, не дожидаясь кивка Барилли, протиснулась мимо двух других студентов и накрыла конечности сестры простыней.

– Осторожно. Меня с ног не сбейте, – фыркнул Умберто Сагезе, которому Барилли поручил первому начать равномерно растирать выпячивание, что в конечном итоге могло вернуть вылезшую кишку на место.

Нора не стала стискивать зубы, хотя очень хотелось. С тех пор, как она не самым лучшим образом помогала доктору Маренко проводить кесарево сечение, другие студенты не упускали возможности поддразнить девушку и назвать неуклюжей. И особенной рьяностью отличался как раз Сагезе, юноша очень способный, но тщеславный. Его откровенно бесили возможности, которые обеспечивал Норе ее опыт работы с эфиром.

Она сосредоточила внимание на пациентке.

– Так лучше, сестра?

Женщина судорожно кивнула, облизнула бледные губы и закрыла глаза от боли.

– Крепитесь, – призвал бедняжку Барилли и повернулся к Сагезе: – Постоянное равномерное надавливание постепенно прочистит кровеносные сосуды. Неопытный, но сильный человек примется просто мять да тискать, однако это принесет только вред. Требуется лишь мягкое надавливание и растирание. Ну как, узел уже размягчается?

Сагезе дернул головой, откидывая волосы с глаз.

– Не могу сказать, доктор Барилли. Боюсь, у меня руки онемели.

Такое вправление стоило немалых трудов и требовало не только сильных рук. Обычно двое, а то и трое медиков работали по очереди, сменяя друг друга, дабы процесс не прерывался.

– Значит, пора уступить место другому, – и Барилли окинул взором кучку студентов. Нора подняла подбородок, пытаясь поймать его взгляд. Она‐то мастерски вправляла грыжи, часто работая вместе с Хорасом и Дэниелом и по часу разминая выпячивание, да и несчастной пациентке наверняка было бы спокойнее в руках женщины. Но глаза Барилли скользнули мимо нее. – Поцци, подмени Сагезе.

Нора опустила глаза. Неприятно, когда тебя игнорируют в пользу неопытного юнца, которому не исполнилось еще и двадцати. К сожалению, никакие ее действия не смогли привлечь внимание Барилли. С тех пор, как месяц назад она присоединилась к его группе, доктор ни разу не обратился к ней напрямую.

– Сагезе, каковы признаки гангрены? – спросил Барилли, обращаясь к своему любимцу, который разминал уставшие руки.

– Рвота, лихорадка, потеря сознания. Острая боль. Ущемленная грыжа становится фиолетовой или чернеет. Недавно я прочитал в английском журнале статью об успешном хирургическом вправлении грыжи после того, как растиранием вручную это сделать не удалось…

– Да-да, я читал. Результат замечательный, но… – Барилли бросил обеспокоенный взгляд на монахиню. – Возможно, это будет отличной темой для обсуждения на завтрашней лекции. Менотти, через полчаса сменишь Поцци. А пока следите за пульсом сестры Клары Сесилии. Спарано, приготовь клизму, когда грыжа уменьшится.