На острие скальпеля

Глава 3

Прожив в Болонье больше года, Нора по-прежнему считала нелепым обычай возвращаться домой на обед. Хорас Крофт, под чьей опекой она выросла, почти никогда не откладывал работу ради еды. Даже если его случалось заманить к обеденному столу, профессор обыкновенно молча жевал, поглощенный мыслями об очередном образце, который припрятал в кармане, и не стремился рассказывать о последнем пациенте или новейшей теории.

Долгие перерывы в лучшую часть дня, даже при невыносимой жаре, мешали сосредоточиться, поэтому Нора обычно довольствовалась булочкой, съеденной на площади, или чашкой кофе в комнате отдыха монахинь, пока корпела над заметками. Однако сегодня, когда сестры по всем углам шушукались о возвращении доктора Маренко, Нора с нетерпением ждала возможности удрать из больницы, уверенная, что сочувственные улыбки и торопливо отведенные взгляды означают: первое впечатление Маренко о ней уже известно всем и каждому. Из-за этого, а также из-за пренебрежительного отношения студентов Барилли девушка во всем университете не могла отыскать ни укромного уголка, ни поддержки, так что врачевать уязвленную гордость предстояло собственными силами.

Нора надела шляпку и поспешила через двор к западной двери, уставясь на пыльную брусчатку мостовой улицы Рива-ди-Рено и не замечая безупречно голубого неба. Саквояж она привыкла носить с собой – ей нравился его вес, нравилось, что треугольная форма и блестящая коричневая кожа сумки привлекают внимание прохожих, хотя сегодня он весьма болезненно оттягивал руки. Да, профессор Перра уговорил девушку записаться в университет и по-прежнему всячески помогал в учебе, но он был один такой: остальные дружно препятствовали Норе, словно она им на больную мозоль наступила.

Повернув на юг, она миновала палаццо с высокими стенами, пересекла улицу Сан-Феличе и быстро зашагала по первому же узкому проходу. Наверху безжизненно болтались бельевые веревки, а на пыльном пороге, лениво нализывая лапы, растянулась трехцветная кошка. Можно было пройти и широкими бульварами, а не узенькой улочкой, но Нора предпочитала быстрее добираться до дома, а этот путь был прямее.

В памяти всплыл голос доктора Крофта, призывавшего ее быть осторожнее, но он имел в виду опасности, подстерегающие в больничных палатах: лихорадку, переутомление, инфекцию. Нора криво усмехнулась. Крофт был слишком занят медициной, поэтому опасности, таящиеся в темных, почти безлюдных переулках, ему и в голову не приходили. И все же она часто предпочитала этот короткий путь, несмотря на возражения миссис Фиппс.

Впрочем, переулок не казался опасным. Оборванцы, мелькавшие дальше в узкой нише, были совсем юные, еще дети. Нора не могла заставить себя их бояться, хоть это, возможно, и было глупо, учитывая крайне бедственное положение болонского племени попрошаек. Но они выглядели хрупкими и маленькими, словно воробышки, прилетавшие за крошками, которые миссис Фиппс рассыпа́ла на подоконнике.

Переулочек расширился, и Нора вышла на залитую солнцем площадь, мыслями вернувшись к больнице и к тому, как ей не удалось произвести впечатление на доктора Маренко. Дорогостоящая ошибка, особенно если учесть, какие огромные преимущества сулило привлечение доктора Маренко, влиятельной докторессы, на свою сторону. После года обучения – а особенно после нынешней недели – Нора уже была готова отказаться от попыток завоевать благосклонность Барилли, Вентуроли и других профессоров. Но с поражением от доктора Маренко справиться оказалось куда сложнее. Они обе женщины. Обе, по идее, чувствуют и думают схоже. Но доктор Маренко властная, авторитетная, красивая – такая, какой очень хотелось быть Норе, однако всех этих качеств девушке явно не хватало.

Как доктор Маренко сумела попасть в штат больницы? Пока Нора об этом размышляла, из тени дверного проема на нее с вожделением уставился какой‐то парень. Девушка прищурилась, всем своим видом предупреждая, что наглецу сильно не поздоровится, если он посмеет сделать хоть шаг навстречу. Ей требовался только повод выместить гнев на каком‐нибудь грубияне, поскольку с Сагезе и уж тем более самим Барилли она этого, конечно же, позволить себе не могла.

Парень растерянно стушевался: он‐то намеревался лишь подразнить симпатичную девчонку пылким взглядом. Нора же сразу вернулась мыслями к Маренко. Медицина – не тот путь, по которому женщина может пройти в одиночку; у Маренко наверняка были покровители и помощники, вроде Хораса у Норы, обучавшего ее с детства, или профессора Сальвио Перры, пригласившего девушку в Болонский университет. Ну и уж конечно, не обошлось без попечения знаменитых родителей доктора Маренко. Ни одна женщина не сможет достигнуть достаточных высот без могущественных союзников. Норе казалось, что у них с Маренко много общего и это должно бы их сблизить. Но сама докторесса, очевидно, так не считала.

Обычно даже с теми коллегами, которые относились к ней с неприязнью, Нора справлялась лучше. Переменчивый характер Хораса научил ее ладить практически со всеми. Сестры никогда на ее работу не жаловались, но они монахини, а не врачи и не хирурги. Нора ими восхищалась, но все же к их содружеству не принадлежала.

Девушка наморщила нос и нахмурилась, поняв, что недвижно стоит под деревьями, мужественно защищающими южный край площади от летней жары и пыли.

Должно быть, она слишком погрузилась в свои мысли и совершенно неосознанно поддалась соблазну хоть немного отвлечься в прохладной тени, потому и задержалась здесь, а не пошла дальше вдоль стены готической базилики, сейчас оставшейся позади. Придется вернуться на сотню ярдов. Ее ждали обед и конспекты лекций.

Нора развернулась и, щурясь от солнца, пошла обратно по своим следам к фасаду базилики, похожему на скалу. На полпути вниз по улице стоял розовый дом с белыми ставнями, развернутый фасадом к длинной стороне базилики Святого Франциска. Шириной всего в два окна, втиснутый между более крупными соседями, состоящий из трех этажей и мансарды, он ничем не отличался от многих домов в Болонье, если не считать растрепанных английских роз, которые миссис Фиппс упрямо выращивала на своем балконе рядом с обильно цветущими в горшках лилиями сорта «мадонна», более подходящими для местного климата.

Этот дом отличался чистотой, был новее средневековых зданий, окруженных знаменитыми портиками Болоньи, и находился неподалеку от анатомического театра и больницы, но еще ближе – к площади, усаженной деревьями и травой: роскошь, которую и Нора, и миссис Фиппс сочли отнюдь не лишней. Как и Лондон, Болонья была неотвратимо грязной и многолюдной, а зимой еще и холодной и сырой, но в Лондоне хотя бы имелись парки. Здесь же в центре города немногочисленная зелень попадалась только в небольших частных патио и садиках на крышах, и, уж конечно, никаких вам длинных прогулочных аллеек.

Нора скучала по Линкольнс-Инн-Филдс и зелени Риджентс-парка, но красота Красного города и его арочных портиков притягивала все больше. Ей нравилось проходить под сводами, заглядывать в магазинчики и наблюдать за людьми, которые то прятались в тени, то укрывались от зимних дождей, собираясь кучками, чтобы поделиться новостями.

Сегодня ледяные дожди казались сказочно невероятными. Нора вытерла платком вспотевший лоб и вошла внутрь. Мысли о Маренко и Барилли упрямо кружились в голове, невзирая на все старания хоть на время забыть их ехидные физиономии.

– Нора, что случилось? – Миссис Фиппс подняла глаза от столика с мозаикой – одного из немногих занятий, за которым они с синьорой Карничелли могли коротать время, не смущаясь языкового барьера.

Нора провела рукой по глазам. Она бы и хотела ответить что‐нибудь утешительное, но губы не желали лгать, и девушка попыталась отшутиться:

– Представляете, я вовсе не совершенна, несмотря на все старания.

Синьора Карничелли ее слов не поняла, но заметила слезы и сочувственно нахмурилась.

Миссис Фиппс встала и подошла к воспитаннице, протянув руки.

– Конечно, ты несовершенна, – проворчала она. Вот уж чего пожилая экономка не любила, так это нянькаться. – А чего ради тебе стремиться к совершенству?

Ответ был в высшей степени разумным, однако во многих отношениях совершенство было Норе необходимо. От нее зависят пациенты. Не меньшего ждут педагоги и врачи.

– Я не могу позволить себе ошибок, – уныло ответила она. Мужчины время от времени могут себе такое позволить, но она, как единственная женщина на курсе…

– Совершенство недостижимо, – наставительно заявила миссис Фиппс. – Уж кому, как не тебе, это знать.

Нора и знала, но все равно стремилась к идеалу аккуратностью хирургических швов, четкими строчками записей. Она даже в личный дневник записывала результаты работы, сравнивая свои достижения с успехами других студентов своей группы. В этом месяце Бартоломео Поцци потерял из-за сепсиса семерых пациентов, а она только четверых. Правда, у насмешника Умберто Сагезе, мастерски владеющего и скальпелем и иглой, умерли всего трое.

Нора почесала плечо. Платье, простое и не слишком удачно сшитое, почему‐то всегда натирало левую ключицу.

– Да сними эту тряпку, – поморщилась миссис Фиппс. – Она вся измялась.

Да еще и провоняла, о чем миссис Фиппс по доброте своей промолчала. Впрочем, это было ясно написано на лице синьоры Карничелли, отодвинувшейся подальше от неприятного запаха.

– Я помоюсь и переоденусь, – сказала Нора. – Но мне нужно вернуться в больницу. – И она скрылась в своей спальне, где могла без помех воевать с пуговицами. От волнения девушка стала неуклюжей и яростно боролась с туго застегнутыми манжетами, которые всегда были тесноваты. Наконец освободившись, Нора сбросила платье и осталась в нижнем белье, тяжело дыша в темноте.

В комнате стояла духота, тяжелый неподвижный воздух неприятно лип к обнаженным плечам. Нора раздвинула ставни, прогнав темноту, но жара снаружи была такой же густой, как и воздух внутри. Девушка подошла к умывальнику, где вода была хотя бы немного прохладнее кожи. От этой прохлады покалывало руки, слишком бледные и веснушчатые, на которых не лучшим образом сказывалось итальянское летнее солнце. Вытирая лицо полотенцем с запахом сирени, Нора случайно глянула на туалетный столик: там, на подносе с зеркальным дном, к щетке для волос прислонилось письмо.

Конверт по дороге испачкался, но понятно, что пришел недавно, и миссис Фиппс устроила ей сюрприз, принеся послание сюда, где Нора могла бы вскрыть его в уединении. Письмо от Дэниела, чьи размашистые буквы к концу строки всегда становились мельче, послужило именно тем бальзамом, который был ей сегодня так необходим. Нора поднесла бумагу к носу, закрыла глаза и вдохнула, но запаха Дэниела на ней, увы, не осталось. Впрочем, это даже к лучшему: после дня, проведенного в больнице или в прозекторской, от любимого наверняка пахло такой же кислятиной, как и от нее.

Она сломала печать и развернула письмо.

«Утеночек мой милый, голубка моя!» – писал Гибсон, и Нора, улыбнувшись, почувствовала, как давящая тяжесть стекает со лба и плеч. Дэниел оказался неожиданно романтичным в письмах: не перегружал страницу любезностями, но тщательно подбирал приветствия и никогда не использовал одно и то же дважды. Это, как Нора подозревала, было позаимствовано из книги, пьесы или стихотворения, которые любитель художественной литературы, без сомнения, сразу бы распознал. Нора таким любителем не была, поэтому источника цитаты не знала, что не помешало ей с наслаждением читать письмо. Ласковые, нежные словечки, иногда озадачивающие, часто нелепые, а порой исполненные такого соблазна, что девушка краснела, были для нее истинным сокровищем. Откуда только у Дэниела находилось время их все отыскать или вспомнить, ведь они переписывались уже целый год, а он ни разу не повторился. Это больше любого прямого признания говорило о том, как она для него важна.

«До чего же я тебя люблю», – подумала Нора и, проверив дату в правом верхнем углу листка, принялась впитывать написанные слова:

На этой неделе у нас тут настоящее пекло. Поэтому все были счастливы, когда сегодня наконец‐то пошел дождь. Я просто вяну на этой жаре, но потом вспоминаю, каково тебе приходится там, на палящем итальянском солнце, и мне становится стыдно. А как у вас насчет дождей? Ты писала, что они шли больше двух недель, вот это да, такое трудно себе представить… Сегодня я удалял пациенту огромный камень из мочевого пузыря. Мы попытались перед обычной процедурой прозондировать камень, напоив пациента успокоительным…

Нора читала дальше.

Новости любимого – и вполне обыденные, и сугубо медицинские – переносили ее на Грейт-Квин-стрит, где Дэниел и Хорас работали, спорили, урывками спали, но чаще день за днем допоздна выуживали тайны из приобретенных украдкой трупов. Она скучала по дождливым лондонским вечерам, по речному смраду, по оживленному гулу голосов, говорящих по-английски, по правильно приготовленным пряным пирогам. Мелочи, но они означали дом и мужчин, которых она объединила в собственную версию семьи.

У Норы задрожали губы. Горечь от давешней неудачи сменилась пронзительной, всепоглощающей тоской. Девушка опустила голову на руки и принялась дышать медленно и глубоко. Плакать нельзя, а то миссис Фиппс услышит.

После секундной паузы в глазах достаточно прояснилось, и она смогла читать дальше.

В общем, не знаю, стоит ли и говорить об этом в самом конце четырехстраничного письма. Скорее всего, нет. Прости мою бестолковость: она от безумной занятости. Но это единственный известный мне способ не погибнуть от тоски по тебе. Грудная жаба грызет Хораса все сильнее, в чем он никогда не признается, поэтому моя цель – не давать ему переутомляться. Задача, скажу тебе, почти невыполнимая, но она занимает меня достаточно, чтобы хоть иногда притуплять боль от разлуки с тобой. А ты держись там, не сдавайся, и удачи тебе на курсе профессора Барилли. Ну, и шли мне побольше разных полезных заметок.

Рука с письмом безвольно упала на колени; Нора вздохнула, с некоторой грустью осознавая, что стала реагировать стереотипно. Сейчас сердце бешено заколотится, а рука потянется за носовым платком.

Нет, слава богу, что она вовсе не бесчувственна и тоскует по дому. И от любого упоминания о больном сердце Хораса желудок у нее сжимается, хотя Дэниел в письмах старательно избегает обеспокоенных интонаций. Забыв про обед, девушка подошла к письменному столу и заполнила для «милого Дэниела» три листа, описав унижения, которые ей пришлось пережить, когда Барилли со студентами обследовал грыжу у монахини, свою неловкость во время кесарева, так раздражавшую доктора Маренко, и заманчивую возможность научиться выполнять такую операцию самостоятельно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Большой приют жизни и смерти (ит.). – Здесь и далее примеч. пер.

2

Доктор (ит.).

3

Минутку (ит.).

4

Имеются в виду расстояние между серединой нижнего края лонного сочленения и верхушкой копчика (прямой размер выхода таза, в норме равный 9,5 см) и расстояние между внутренними поверхностями седалищных бугров (поперечный размер выхода таза, в норме равный 11 см).

5

Английские дамы (ит.).