Тренды. Эволюция моды от Античности до наших дней

Мода, представляя собой нечто промежуточное между обольщением и желанием, волнует обеспеченных и скромного достатка потребителей, ученых и гигиенистов, политическую и промышленную элиту. Сегодня ее исследуют во многих направлениях: с точки зрения экономики, производства, гендера, удовольствия…

В этой работе я придерживаюсь подхода исключительно с точки зрения целостности социальной истории. Речь отнюдь не идет об исчерпывающем освещении этой темы, но ее обзор предлагает новые направления для молодых исследователей, ориентиры и ключевые понятия, облегчающие понимание текстов любителям и студентам.

С собранными в разделе библиографии трудами лучших мировых специалистов эта книга детализирует основные действующие силы становления системы моды, настаивая при этом на ее выдающихся элементах. Ношение пояса в Афинах, античные сандалии, средневековая обувь, гардероб Екатерины Арагонской, эпоха колониализма, движение La Sape, утопия нацистской женской одежды, объяснение подростковой моды…

Написанию этой книги предшествовало множество реальных событий из жизни стилиста, превратившегося в историка и пережившего этап погружения в историю искусств. Ремесленники и модельеры, работающие в своих мастерских, не получают предписаний от государства. Они сами принимают решения. Таким образом, потребление – это не изобретение XVIII и XIX веков. Желание и удовольствие движут людьми, начиная с античных времен. Как утверждает французский философ и социолог Жиль Липовецкий, после Второй мировой войны мир переходит от капитализма потребления к капитализму обольщения [1]. Однако я считаю, что желание является прелюдией к человеческим поступкам уже много столетий. Нет причин отрицать подъем капитализма начиная с XIV века. Системы производства и швейного дела были уже прекрасно обкатаны еще до окончания эпохи Средневековья и начала эпохи Возрождения.

Мне также хотелось исследовать неопровержимые факты, относящиеся к производству текстиля – занятию, которому женщины и челядь предавались на протяжении многих веков. Вряд ли Пенелопа сама ткала всю одежду для домочадцев. Следовательно, необходимо было задаться вопросом, действительно ли концепция прет-а-порте или готового платья и унификация размеров датируются XIX веком. Наконец, постановку вопросов не может направлять одно лишь исследование истоков какой-либо системы, объекта или тенденции.

Последующие десять глав не эквивалентны по размеру. Каждый период рассматривается на основе сравнительной методологии и в соответствии с имеющимися в моем распоряжении трудами. Производство, швейное дело, действующие лица, элиты, потребитель, ткани, профессиональные приемы портных, заказчики, адаптация и неприятие, гендер, тело, навязывание стилей, одеяние и нагота, музыка… всему этому я не уделяю одинакового внимания в каждом периоде. При этом я стараюсь найти ответы на вопросы, цель которых заключается в попытке составить представление о системе, находящейся в вечном движении обожаемой и критикуемой моды. Ведь, как известно, моду часто считают пустячной и бесполезной частностью истории. История предмета, с которой вы познакомитесь далее, служит тому доказательством.

Больше всего пробелов в источниках, относящихся к греческой и римской античности, а некоторое количество из них написано даже позже, чем анализируемые периоды. Историю моды невозможно написать, базируясь только на единственном источнике, как это часто бывало на протяжении продолжительного времени. В частности, печатные источники нередко создают проблемы в ходе их интерпретации. Они часто лишены описаний одежды, поступков, бюджета и повседневной жизни потребителей.

Периодизация, согласно которой зарождение моды относится к концу Средневековья, предлагала решать проблемы в хронологическом порядке. На самом же деле деление на исторические периоды не может быть единым для всех предметов исследования. Великая чума, падение Гранады, взятие Константинополя, открытие Америки… нужны ли они для изучения истории моды? Более того, ритм установления специфических экономических систем, расширение клиентуры и овладение технологиями разнятся в зависимости от географических зон и соответствующих политических режимов. Европа не является однородным и единым целым.

Вызывают сомнения и другие принципы деления: в 1789 и 1815 гг. Французская революция и Венский конгресс не меняют индустрию моды глубинным образом. Зато начало второй волны индустриализации, примерно 1860–1890 гг. вызывает к жизни механизацию промышленности и применение инноваций в области химии. Можно говорить о «долгом периоде модернизма». Последствия Первой мировой войны, пусть и глубоко изменившей мировую геополитику, сказались на предмете нашего исследования лишь в 20-х гг. XX века. Зато культурные, научные, экономические и социальные трансформации Второй мировой войны неоспоримы, но они, как мы поясняем в этой книге, явно приписываются современной эпохе. Поэтому мы решили разделить вторую половину XX века таким образом, чтобы сделать точкой отсчета 80-е гг. Тогда не происходит резкого разрыва в подъеме индустрии моды, но уже ощущается конец старого мира.

Широкое присутствие англосаксонских источников в библиографии напоминает о том, что во Франции исследования моды, за некоторыми исключениями, были отодвинуты на второй план и происходили закулисно, их презирали за меркантильность. Французская университетская культура, не тяготея к иерархичности и категоризации, все еще отдает приоритет исторической, а не жанровой живописи и отрицает сложность швейной отрасли. Между тем французских историков Люсьена Февра, Фернана Брожеля, социолога Пьера Бурдье, философов Ролана Барта, Жиля Липовецкого, Даниэля Роша заинтересовало исследование одетых тел.

Так, Барт разобрал во всех деталях, каким образом одежда вписывается в исторический контекст. В своей статье 1957 г. Histoire et sociologie du vкtement, quelques observations mйthodologiques («История и социология одежды, некоторые методологические наблюдения») он излагает историю костюма и его недостатков [2]. Барт, в частности, опирается на критику основанной на «историческом контексте» концепции Февра[3]. Одежда – это якобы событие, то есть датируемый, однородный феномен, испытывающий на себе влияние политики, религии и экономики. Появление фижм, закат кринолинов, зарождение коротких стрижек… Барт обвиняет историков моды в произволе.

С тех пор нам приходится пристально изучать структуру этого протянувшего во всех направлениях свои щупальца индустриального монстра, в которого превратилась забота о внешнем виде. Вместо того, чтобы усомниться в важности этой отрасли, я предлагаю свой анализ, исходя из ее движущих сил и значимых примеров, что позволит понять ее смысл и проследить за ее взлетом, осознать ее необходимость и отклонения от нормы. Поэтому в данной книге вам предлагается история того, как выглядели полностью одетые люди, включая аксессуары и макияж.

Исторические перспективы

Как правило, моду воспринимают в соответствии с хронологией изменчивых фасонов или с разносторонней критикой культурных влияний, интерпретируемых с исторической точки зрения [4]. История моды свидетельствует о важности изменений внешнего облика.

Она также раскрывает тайны создания одежды, аксессуаров и косметики, рассказывая о том, какое участие они принимают в конфигуративном определении общества и почему им принимаются или отвергаются.

Первым периодом значительных перемен считается XIV век. Одновременно с развитием меркантильного капитализма мода в европейских городах, судя по всему, переживает расцвет [5]. Будучи престижным занятием, она подвергается влиянию разнообразных перемен вкуса, достаточно распространенных для того, чтобы вызвать желание заполучить новые предметы одежды [6]. Стирание классовых различий и ускорение смены стилей все больше и больше ассоциируется с гендером и производственным контекстом.

Система моды зарождается и устанавливается, когда утверждаются культурные ценности и смыслы, в частности те, что придают большое значение выражению индивидуальности [7]. Тем не менее, и мы остановимся на этом, становление моды в XIV столетии не происходит «внезапно». Речь идет просто об эффекте все более многочисленных письменных источников, встречающихся начиная с конца Средневековья. Распространение моды, проистекающие из этого факта эксцессы и рационализация производства наблюдаются начиная с периода Античности.

Расцвет моды ассоциируется с европейским «цивилизационным процессом». В Средние века работа с текстилем, в частности процесс изготовления тканого полотна, якобы стала уделом женщин. Однако трудно поверить, что женского труда было довольно для того, чтобы одеть всю Европу. Вероятно, бурно развивающаяся отрасль стала и мужским делом, поскольку играла весьма важную роль в экономике. В любом случае, интерес к внешнему виду спровоцировал проявление индивидуальности, подтолкнул человека к самопознанию и осознанию своего места в мире[8].

Одетое тело является главным средством выражения: бросить перчатку – значит проявить неповиновение. Намеренная манипуляция социальными смыслами, заложенными в одежде, повышает значимость моды. Новые предметы одежды уготованы в основном для элиты. Между тем бедные люди тоже одеваются. Значит, нужно обратить внимание на подержанную одежду – старье – для того, чтобы разобраться в системе приобретения вещей, редко вызывающей сомнения у исследователей.

Массовое производство также поднимает некоторое количество вопросов. Обычно датируемое концом XIX века, оно делает моду доступной для большинства населения. Но одной Пенелопы за ткацким станком недостаточно для того, чтобы обеспечить все Восточное Средиземноморье. Система распространения обуви в Риме во время спортивных состязаний также доказывает, что уже создавалась рационализированная организация производства. Моду в XIX столетии отличает обязательное следование общепринятой норме, унификация внешнего вида, даже ограничения для тела. Но расширение предложения открывает возможности для персонализации. На заре XX века мода каждые двадцать лет претерпевает глубокие изменения.

XX век – это действительно эпоха производства, потребления и средств массовой информации. Массовая мода стала популярной эстетической формой, средством повышения собственной самооценки и самовыражения. Прогресс в области технологий и производственных материалов позволяет приобретать менее дорогие, более удобные и привлекательные предметы одежды. Если развитие отрасли рекламы и продвижения моды, видимо, приводит к безграничной диверсификации, то маркетинговые стратегии зарождались на улице, на визитных карточках или в газетах еще за много веков до этого времени. Итак, индустрия моды, усложняясь, каждые десять лет структурно меняет предметы одежды [9].

Мода стала широко распространяться благодаря средствам массовой информации. Они, все как один, подстегивают воображение. Начиная с 20-х гг. прошлого века модный журнал или голливудский фильм навязывают идеализированные образы чрезвычайно широкой публике. Сетевые магазины и продажи по почте способствуют проникновению моды в городские районы и сельскую местность.

В это же время реорганизуемые торговые приемы, маркетинг и реклама утверждают роль лидера в моде. Культ дизайнера, модного дома, бренда и сильных личностей обеспечивает выживание иерархических структур, в основе которых заложены понятия качества, стиля и индивидуальности [10]. Но опять же, есть немало примеров, предшествовавших XIX и XX векам. По мнению американского историка моды Валери Стил, Кристиан Диор якобы является последним модным дизайнером, кардинально преобразившим женский силуэт своим New Look (новым обликом)[11]. Согласиться с этим – значит забыть о роли Ива Сен-Лорана (1936–2008) и его обновляемом гардеробе. Все-таки согласимся, что послевоенные трансформации поразительны.

Сегодня, как представляется, перемены в моде, предлагающей нам разнообразные альтернативы, нередки. Это отчасти верно. Тем не менее неновая одежда позволяет выразить свою индивидуальность.

Структура, покрой и общий силуэт меняются нечасто – каждые десять лет. Индивидуальный образ нужно искать в соединении новой, винтажной одежды и вещей, получаемых в результате вторичной переработки. Кроме того, правила моды легко опознаваемы: мягкие или геометрические пропорции, короткий или длинный подол, широкие или облегающие рукава, пастельные или флуоресцирующие цвета. Волшебная формула, заключающаяся в том, что от одного лета до другого необходимо сменить весь гардероб, отлично известна, раскритикована и устарела. Так журналистка Тери Эджинс заявляет о конце моды, но только в ее известном нам историческом варианте [12].

Определенные исторические периоды характеризуются ускорением изменений в сфере моды. Гипермодерн, на первый взгляд, отмечается наплывом «новшеств». Зато у доиндустриальной и индустриальной экономики есть нечто общее: мода вызывает бурные споры, ее хулят, обвиняя в многочисленных грехах.

Обвиняемая мода

Производство мебели или архитектура никогда не подвергались той систематической критике, которая слышится в адрес одежды и внешнего облика. Уже многие столетия чиновники, философы, моралисты, политики и университетские преподаватели клеймят перемены: тщеславие, распущенность, надувательство, ничтожность, путаницу в социальном статусе или смешение жанров.

Потребительская мода также подвергается критике. Расточительные люди освобождаются от неношеных, но вышедших из моды вещей. Одежда, доступная все большему числу людей, превращается в мишень, а порицаний становится все больше [13]. Между тем чрезмерное увлечение ювелирными украшениями было предметом едкой критики в древних Афинах. Более того, гардероб принимает активное участие в определении идентичности. Феминистские группировки настойчиво нападают на каблуки, на которые отчасти возлагается ответственность за более низкий, по сравнению с мужчинами, социальный статус женщин.

На протяжении XIX столетия в рамках все большей открытости потребления модная одежда становится синонимом расточительства, ассоциирующегося с новыми формами потребления. Американский экономист и социолог Торстейн Веблен приводит этот факт в своих работах в качестве главного аргумента, все еще часто повторяемого в наши дни [14]. Развивающаяся буржуазия кичится своим богатством посредством показного потребления, пустых трат и эксклюзивных форм досуга. Одежда служит идеальной иллюстрацией выражения этой культуры и означает демонстрацию своего социального статуса. То есть расточительство приводит к ненависти и отвращению.

Веблен намекает и на то, что новая мода принимается, чтобы избавиться от предыдущей, нелепой, до тех пор, пока последняя также не превратится в нелепую. Женская одежда воплощает в себе эту динамику в большей мере, чем мужская, так как единственная роль хозяйки буржуазного дома заключается в том, чтобы продемонстрировать платежеспособность ее мужа. Викторианское платье становится индикатором досуга: оно – с его тяжелыми юбками, корсетами и кринолинами – не дает возможности работать. Мода отдаляет от производственной системы, становящейся уделом рабочих. Веблен порицает все эти характерные черты модного гардероба не только потому, что они низводят женщину до уровня личной собственности мужчины, но также и потому, что мода по сути своей иррациональна и бесполезна. Он выступает за рациональный и утилитарный наряд. Многие авторы упоминают о необходимости реформировать одежду[15].

Итак, различные более или менее прогрессивные движения ставят перед собой цель трансформировать отношение к одежде. Причины могут носить социальный, политический, медицинский, моральный или художественный характер[16]. Для реформистов проблему представляют корсеты и широкие юбки, так как они ограничивают подвижность женщин. Медики и консерваторы в своих выступлениях также критикуют корсет, обвиняемый в основном в том, что он ограничивает способность к продолжению рода. Другие считают его инструментом физического угнетения и сексуальной объективации[17] либо же приспособлением, стоящим на службе у сексуальной власти женщины[18]. Да и мужчину в его тесном воротничке, жилете и облегающем пиджаке тоже критикуют. [Британский психолог] Флюгель считает такой костюм иррациональным, так как он трансформирует тело, придавая ему «неестественную» форму, и потому что он следует безумному ритму моды[19].

Критика разного рода, известная задолго до XIX века, находит своих сторонников и сегодня. Недавно одни интеллектуалы назвали одежду отвратительным и иррациональным объектом. Французский социолог и философ Бодрийяр обвиняет систему моды, так как красота не может быть связана с циклами, с сезонами или с тенденциями. Если бы красота являлась частью гардероба, она точно положила бы конец моде. А последняя, по причине своей эксцентричности, бесполезности и смехотворности, представляет собой отрицание красоты [20]. Впрочем, Бодрийяр полагает, что в сфере моды красота – вещь «неприемлемая», так как она покончила бы с переменчивостью, что является не чем иным, как «радикальным отрицанием» красоты.

Веблену и Бодрийяру оппонирует американский социобиолог и писатель Уилсон, упрекая их в непонимании удовольствия. Их речи базируются на субъективных установках: полезность, ничтожность, расточительство. При этом Уилсон настаивает: «Отрасль моды вполне рациональна»[21]. Более того, оба интеллектуала задаются вопросом, в чем причина перемены моды, и утверждают, что речь идет о поиске красоты. Это размышление о причинах, если не учитывать фактора красоты, сводит их доказательства на нет. Уилсон считает своих оппонентов слишком большими детерминистами, неспособными уловить амбивалентность и противоречивость моды, не говоря уже об удовольствии, которое она доставляет [22].

Добавим, что статусность гардероба волнует тех, кто о ней говорит. Анализ неизбежно приобретает интимный, сексуальный и моральный характер. Он напоминает о собственном физическом состоянии, прилипает к коже и телу. Действительно, равнодушие интеллектуалов к овладению историей моды тормозит исследования по этой тематике и, следовательно, осмысление вездесущей отрасли. Большинство фирм всегда полагают, что женщина более склонна к покупкам, в частности навязанным, к украшению дома и что ее проще одурачить рекламными обещаниями.

Таким образом, ее легче обвинить с точки зрения морали. Такие выражения, как «жертва моды» или «Панургово стадо», низший статус, до которого низведена одежда, соответствуют критическим замечаниям в адрес женщин или дизайнеров, то есть тех, кто претенциозен и чувствителен.

Великие фрески

Первые книги по истории моды, опубликованные в Европе, относятся к эпохе Возрождения. В период 1520–1610 гг. в Германии, Италии,

Франции и Голландии появилось более двух сотен трудов, посвященных одежде. Эти небольшие книжечки для зажиточных потребителей состоят из эстампов, сопровождаемых короткими текстами, часто на латинском языке, описывающими наряды современников.

Любопытство, которое вызывает одежда, ощущается во внимании, проявляемом к наряду «Иного», чужака. Книги об одеяниях перуанцев, американских индейцев и африканцев свидетельствуют как об интересе к экзотике, так и о невежестве европейцев. Невероятные изображения дикарей сталкиваются с фантазиями цивилизованной аристократии.

В период 1760–1830 гг. издания множатся благодаря заинтересованности богатых потребителей и развитию печатного дела, облегчающего труд рисовальщика, в частности литографии. Романтизм XIX столетия приводит к изданию крупных обобщающих хронологических трудов, в значительной степени навеянных фантазией и подпитанных ностальгией. Четыре амбициозных тома английского картографа Томаса Джеффериса[23] освещают весь познанный мир – как древний, так и современный.

Сегодня начинания подобного рода больше не в моде. Однако они служат ярким доказательством рано развившегося интереса к изучению одежды, и автор уже чувствует, что мода – это «пробуждение желания [24]». Создается впечатление, что желание, отнюдь не являясь признаком первоначальной индустриализации или общества потребления, с античных времен служит движущей силой и определяет диапазон гардеробов.

Ностальгия по прошлому особенно ощущается в произведениях второй половины XVIII века. Очарованность греческим и римским одеянием, зачастую идеализированным, вызывает к жизни многочисленные публикации, среди которых Costume des anciens peuples («Костюм древних народов») Мишеля-Франсуа Дандре-Бардона (1772). Последующая неоклассическая мода отчасти порождена этим возвратом к Античности. Неоготика стимулирует влечение европейца к одежде Средневековья. Тогда в моду входят строгость и научность, и авторы настаивают на «аутентичности» деталей, которыми «готические» наряды снабжают закройщиков, швей, художников, архитекторов и дилетантов.

Такое фантазийное видение истории продлилось до XX столетия.

В это время авторы уже осознают связи, существующие между модой и образом жизни. Художник и коллекционер Джозеф Стратт дает целостное представление об англичанах как о народе, переплетая нравы и обычаи, разные виды оружия, одеяния и привычки, начиная со Средневековья и заканчивая XVII веком [25]. Хотя он ссылается на литературные источники и манускрипты, результат грешит непреодолимым желанием к категоризации и одержимостью прогрессом цивилизации.

Страстную и увлекательную историю любви, окрашенную склонностью к экзотике и фантазии, переживают Мода и Восток. Этот фантастический Восток очерчен географически: Турция, Аравийский полуостров, Индия, Китай и Япония. Начиная с античных времен, он подпитывает воображение изготовителей одежды. Тюрбан и «китайские безделушки» не дожидаются XVIII столетия, чтобы появиться в гардеробах. Тем не менее индустриализация способствует распространению «восточных» вкусов за пределами европейских дворов.

Отношение к чужестранному, к этому «Иному», обычаи которого интригуют, поскольку они отличаются от обычаев стран Запада, двойственно: недоверие вполне уместно, так как отличие пугает, но оно и завораживает, даже превращается в навязчивую идею. Альбом «Китайский костюм» Уильяма Миллера (1800), переизданный в 1805 г. с рисунками художника и гравера Уильяма Александера, официально сопровождавшего посольство графа Макарти в Китай, служит лишь одним из многих примеров. В нем переосмыслена Турция, Египет выдуман заново, а индианки представлены как объекты сексуального вожделения. Мода вдохновляется фантастическими представлениями, отражающими настроения современников. Начиная с XV века расширение границ мира способствует тому, чтобы поставлять ключи к перемене вкусов. Однако европейское общество также служит источником вдохновения.

Развитию шумных, зловонных, опасных, как революции, городов противопоставляется картина сельской, спокойной и трудолюбивой Европы. Начиная с XIX столетия на гардероб оказывают влияние книги, описывающие одеяние европейских крестьян. Происходит встреча утопии и романтизма: сельская Европа населена пышущим здоровьем крестьянством, одетым в живописные наряды. Эти произведения также говорят об империалистических и гендерных предрассудках. В костюмы наследственных земель Австрийского дома 1804 г. одеты покорные, романтизированные крестьяне родом из Центральной, Южной и Восточной Европы. Их образы визуально и буквально противопоставляются польскому платью, приписываемому еврейкам. Антисемитизм проникает в гардеробы.

Но, в общем, XIX век, находящийся под влиянием колониализма и зарождения этнологии, свидетельствует об интересе к местным особенностям и создает гардеробный фольклор [26]. В то же самое время писатели придумывают линейную и прогрессивную историю идеальной Европы.

Безудержный рост прекрасных сказок об историческом французском костюме особенно заметен начиная с 1820–1830 гг. Камиль Боннар составляет справочник, оказавший огромное влияние на публикации второй половины XIX века, в частности на произведения Горация де Вьель-Кастеля [27]. Историк моды Лавер в данном случае не ошибается: эти книги «великолепны и наполнены эрудицией».

Однако эти крупные обобщающие труды описательны, карикатурны и линейны. Придется дождаться развития психологии, философии и социологии, чтобы увидеть, как изменятся произведения о моде.

Сложная конструкция дисциплинарного поля