- -
- 100%
- +
Звуки Рио-Риты, сначала едва слышно, затем все явственнее доносились до слуха. Он качался на волнах покоя. Рядом стояла Ленка в ситцевом голубом платьице, запыхавшаяся и разрумянившаяся от танцев. Запах моря смешанный с ароматом ее духов кружил голову.
Чуть позже они пошли в кафе. Смешная она эта Ленка! Совсем еще девчонка. В кафе попросила пива и шоколадку. Странное сочетание!
Позже они брели по набережной, взявшись за руки и молчали. Сиреневая дымка колыхалась в свете фонарей. Цокот цикад оглушал. Счастье!
Знакомое черное пятно со стороны моря надвигалось вязко, тягуче, неотвратимо… Мрак…
***
Боль. Старческое тело долго сотрясалось в приступе кашля. Кашель душил, боль пронзала, резала, рвала на куски. А еще злость! Злость от бессилия! Наконец, с трудом справившись с приступом, старик отдышался и сглотнул. Чуть повернув голову вбок, губами дотянулся до трубочки и жадно втянул воду. Он сам попросил соседку Любу прилепить ему к плечу пластырем один конец трубочки, а второй опустить в баклашку с водой, стоящую у кровати. Бывало, что сил пошевелиться совсем не было, а пить хотелось. Немного полежав с закрытыми глазами, глубоко дыша, он ждал, когда вода «приживется». Не ел он уже давно, а с недавних пор и воду организм стал принимать через раз.
Приоткрыв глаза, он вгляделся в темноту. Люба, сделав ему спасительный укол, ушла, когда он был в забытьи. Теперь придет утром.
Старик, чуть повел глазами влево в сторону кресла.
– Ааа! Сидишь?..
– Сижу ВиктОр! – с акцентом сказал человек в кресле. Он всегда называл его имя с ударением на последний слог, что немало раздражало.
– Ну сиди сиди, ирод…
– Ты мне не рад?
– А что в тебе проку? Коли Ленка б была…а ты мне на кой? Опостылил уж! Прилип как банный лист к заднице!
– Но ты же знаешь, что …
– Да знаю, знаю! – старик облизнул пересохшие губы. Ленки давно не было на этом свете.
Промокшие жирные простыни неприятно липли к телу. Старик, чуть не воя от боли, попытался перевернуться на бок.
– Даааа…– отдышавшись, продолжил он. – Делаааа! Вот так живешь, живешь и бах! Да, что я тебе рассказываю!? Всю жизнь ты мне изгадил, ирод!
***
Жизнь? А что жизнь? Обычная. Был курсантом военного училища. После знакомства с Ленкой – обычной девчонкой из техникума, на следующий же день пришел к ней в общежитие и за руку отвел в ЗАГС. Потом война. Лейтенантом на фронт. Войну старик вспоминать не любил.
Дошел до Берлина. До почестей, орденов и медалей ему было абсолютно все равно. Все его награды в пятидесятые растеряли дочки, которым он позволял с ними играть. Жена тогда ругала его, мол льготы и прочее… Но для льгот хватило «корочек».
Ночами во сне часто кричал. Страшно кричал! Зубами скрипел, плакал.
После войны жили бедно. Непросто было прокормить двоих детей. Работал на фабрике электриком, пока не посадили. Поймали на проходной. Пытался вынести два метра ситца, думал, может жена девчонкам сошьет чего.
Дали два года. Тогда-то этот ирод – Ганя и появился. Как хвост за ним везде таскается. Даже сейчас, вон, рядом сидит.
После зоны, дружок Сашка Шевцов устроил к себе в бригаду на стройку. Там он начал «зашибать» крепко – чуть не каждый день. Бывало и получку пропьет. Стыдно. Просит прощения у Ленки. Та жалела, прощала все. Жена все понимала. Долго терпела, но когда в пьяном угаре начал бегать с топором за кем-то невидимым, тогда перепугалась и уехала к сестре в Прибалтику. Забрала детей, вещи и все! Не поехал он за ними. Страшно. Понимал, что не все с ним в порядке. Боялся вред причинить. Да и лучше им без него тогда было. Так и шли день за днем. Жил в бараке, пока квартиру не дали однокомнатную.
Потом два ножевых получил в парке на «Динамо». За девчонку заступился…Выжил.
– Герой хренов! – клял он себя тогда, держась за живот и корчась от боли в хирургии.
***
– Ты помнишь, Ганя?
– Что ВиктОр?
– Как меня порезали на Динамо? Ты ведь, гад, меня тогда подтолкнул, мол «иди заступись»? А сам чего? В сторонке стоял, глядел, ирод!
– А что я мог? – порой, акцент Гани бесил старика до дрожи. В такие моменты он мог и запустить в Ганю, что под рукой было.
– «А что я мог?» – пытаясь передразнить, прогундосил старик. – От тебя ж гад, одни неприятности всегда были! Всегда!…Всег..кхаааа …хааа – он опять зашелся кашлем.
Ганя промолчал, только чуть шевельнулся в кресле.
Прокашлявшись, на этот раз приступ был недолгим, старик чуть нагнулся к краю кровати и сплюнул кровавую мокроту в миску, предусмотрительно поставленную тут Любой.
Доброй души человек Любонька. Будучи медиком, она сама договорилась в больнице, что будет давать ему препараты дома и забрала из казенных стен. Дома легче, да и спокойней, корчись сколько хочешь, и никто не видит, кроме Гани да Любы.
Так и ходит каждый день сердобольная, прибирает, ухаживает за ним, уколы делает, ставит капельницы и ничего не просит взамен. Дай ей Бог здоровья!
***
Как отлежался после ножевых, вышел на работу и снова пил. Пил пока инсульт не шибанул. Тогда и пить бросил и курить. Доктор правильный попался.
– Хочешь жить? Пять лет хочешь? – спросил тогда доктор.
– Хочу.
– Бросай пить. А десять-двадцать хочешь?
– Не отказался бы.
– Бросай курить!
Так и бросил все. Непросто было. Но смог! После инсульта восстановился почти полностью.
А Сашка Шевцов уже в могиле давно. По пьянке, за «хулиганку» в милицию забрали, там и умер. Есть подозрения, что забили менты насмерть, «увлеклись», как говориться.
С тех пор прошло немало лет. Старик давно на пенсии.
***
– Скажи мне, Ганя, где справедливость?
– Ты о чем, ВиктОр?
– Вот я – никчемный человек, а живу еще, небо копчу! А Ленка моя, уже столько лет в могиле лежит?
Ганя пожал плечами.
Старик застонал. Он чувствовал, как снова черная, тяжелая боль начала зарождаться внутри. Едва заметная – темный сгусток, который обязательно разрастется и проникнет в каждую клеточку тела, разрывая сознание в клочья. Остается надеяться, что раньше Люба сделает укол.
***
Гимнастерка неприятно липнет к телу. Стараясь не издать ни одного звука, Виктор, прижимаясь спиной к стене, потихоньку снимает с плеча ППШ, берет наизготовку.
Медленно ступая, стараясь обходить битое стекло и щепки, он поднимается на третий этаж. Не доходя один пролет, остановился и прислушался. Тихо. Прижавшись к облупившейся стене спиной, держа на прицеле дверной проем в квартиру на третьем этаже, он боком заскользил к нему, как тень. Каждый стук сердца, словно удар колокола, глухим звоном отдавался в ушах. Пот застилал глаза. Звуки боя на соседней улице, словно пропали, ушли на задний план. Все чувства обострились до предела. В квартире кто-то был!
Стоя спиной к стене у дверного проема, подняв автомат дулом кверху, Виктор задержал дыхание, и слушал.
Шорох!!! Перебежка внутри квартиры. Справа-налево. Цель слева от двери.
Виктор очень медленно начал сползать вниз, скользя спиной по шершавой стене, сильно закусив от напряжения нижнюю губу. Присев на корточки, он сделал глубокий вдох, чуть оттолкнулся спиной от стены, заглянул в квартиру и тут же принял прежнее положение. Он увидел цель, точнее ноги. Человек стоял слева, совсем рядом, прячась за массивным трюмо. Эх, жаль нет гранат!
Неслышно выпрямившись, крепко сжав в руках ППШ, Виктор вступил в квартиру. В этот момент, буквально метрах в двух от него, из-за трюмо шагнула невысокая фигура.
– Стоять сука!!! Стояяять!!! – заорал боец. Палец на спусковом крючке побелел.
– Nein! Nicht Schießen, Onkel! Bitte!!! – закричала фигура высоким голосом.
– Стояяяяяяяяяять! – крик прозвучал вместе с выстрелами.
За долю секунды до автоматной очереди, Виктор увидел широко распахнутые васильковые глаза на веснушчатом совсем еще детском лице. Через мгновение штора за спиной немца была в кровавых ошметках. Фигура рухнула.
Виктор, снял с головы пилотку и вытер ею струившийся по лицу пот. Опустив оружие, лейтенант прошел к телу. Присев рядом, он пошарил по карманам и вытащил фото, подписанное с обратной стороны на немецком. На фото была семья – мать, отец, маленькая дочка, которую отец держал на руках и сын. Виктор приподнял и перевернул труп лицом вверх. Это был гражданский – мальчик лет четырнадцати. Удивление застыло на лице убитого. Один васильковый глаз смотрел прямо в лицо бойцу, из пустой глазницы второго вытекала на щеку и за ухо темно-алая струйка.
***
С диким криком, переходящим в хрип, обливаясь холодным потом, старик очнулся и попытался сесть в кровати. Ему удалось лишь чуть опереться на локоть. Пытаясь отдышаться, сплевывая кровь, он посмотрел в сторону кресла.
– Ганя, ты здесь?
– Здесь ВиктОр.
Старик вновь откинулся на подушки. Полежав так некоторое время, ожидая прихода настоящей боли, он вдруг почувствовал легкость. Внезапно, ему стало лучше. Боясь пошевелиться, он лежал с закрытыми глазами, ощущая бесконечное облегчение.
– Ганя, мне намного лучше! – через какое-то время произнес старик.
Ганя встал с кресла, медленно подошел к больному и наклонился над ним.
– Ты умираешь, ВиктОр. – тихо произнес он.
Старик, медленно открыл глаза и посмотрел на склонившееся над ним лицо. В тусклом свете занимавшегося рассвета он пытался лучше рассмотреть черты лица Гани. Затем медленно поднял руку и погладил мальчика по щеке.
– Ганечка! Гансик, родной, прости меня!
Слезы текли по измученному лицу старика. Ганс гладил старика по седым редким волосам.
– ВиктОр, прости себя! Если уж не сейчас, то когда?..
Ганя с нежностью и состраданием смотрел на больного. Вместе с долгим вздохом, тело расслабилось, и голова чуть повернулась в сторону. На губах старика застыла слабая улыбка. Он не улыбался целую вечность.
***
В свете фонарей по набережной, взявшись за руки, неспешно брели две фигурки. Вдалеке духовой оркестр играл Рио-Риту. Мелодия отражалась от гор и уносилась в тихое море. Сиреневый туман становился прозрачней, вдали небо осветилось ласковым светом. Близился рассвет.
© Жора Огарский (Oldevergreen)
2018г.