Хранительница. Памятью проклятые
- -
- 100%
- +
Пес решительно отставал. Ему приходилось преодолевать лестницу полностью.
Но радовалась этому я недолго. Пролете на пятом лопнул шнурок в зимних кроссовках. Эту предательскую обувь мне подарила тетя Нюра. Кроссовки характером пошли в дарительницу и устроили гадость в самый важный момент.
Шнурок лопнул, кроссовок мгновенно почувствовал свободу и слетел с ноги, я оступилась и последние четыре ступени преодолела в полете. Упала на бетонный пол, больно ударившись боком и рукой, но вместо того, чтобы подняться и продолжить бег так, поползла к кроссовку. Без него домой я могла не возвращаться.
Это был подарок тети Нюры, а значит приехать я должна была именно в нем. Без кроссовок я могла бы приехать только в одном случае – если бы у меня не было ног.
Обувь схватила быстро и уже даже почти поднялась, когда сзади на меня прыгнула огромная мохнатая махина.
Врезавшись в стену, я еще раз хорошенько приложилась боком, сползла на пол и с трудом повернулась. Пес скалился, придвинув морду к моему лицу.
Бок, в предчувствии обширного синяка, тупо ныл.
Пес рявкнул. А у меня кроссовок и слабые нервы.
Как получилось, что я в первый раз заехала ему по морде, так и не поняла.
Звук получился на удивление глухой. Пес смешно хрюкнул и осел на задние лапы.
Я ударила еще раз. Он не отстранился, и я начала лупить, не переставая. А пес просто зажмурился и прижал уши к голове, вздрагивая от каждого моего удара.
– Алеся, прекрати его бить, пожалуйста, он уже все понял и не будет тебя больше никогда похищать, – громко попросила Кристина, замерев на последней ступеньке.
– Я… я… – вслед за беспричинной агрессией пришла истерика. Я обхватила пса руками и, хорошенько боднув несчастного лбом в стену, прижалась к бедной, забитой жертве моего неадекватного поведения. Пес заскулил.
Вот все побои стойко сносил, а как я заревела, так сразу и раскис.
– Ну все-все, – Кристина оказалась мужественной женщиной. Не испугалась моих соплей, спасла песика, подняла меня, отняла кроссовок и повела обратно в комнату, – сейчас мы тебе шнурок заменим, обряд закончим и в аэропорт отвезем. У нас еще почти час есть. Все успеем.
В меня влили чашку чая, который я пить опасалась, но под пристальным взглядом Богдана с трудом проглотила, перешнуровали кроссовок, одели, обули, довели до угнанной машины и даже до аэропорта довезли вовремя, где помогли с вещами, проводили на регистратуру и пожелали счастливого нового года.
Перед прощанием Кристина крепко меня обняла, быстро дунула в лицо, загадочно улыбнулась и ушла, обернувшись разок, чтобы помахать рукой. Богдан, сопровождавший нас всю дорогу, даже не попрощался и ушел, не оборачиваясь.
Удивительно, но бледную и заплаканную меня совершенно спокойно допустили к посадке, и никто даже странно не посмотрел. И дома никого не удивил мой внешний вид, а я решила ни о чем не рассказывать.
И на следующее же утро утвердилась в правильности своего решения. Детали сумасшедшего предновогоднего утра быстро стирались из памяти. Ускользали имена и лица, пропадали диалоги и эмоции. Спустя месяц я уже и не вспоминала о бредовом похищении и каком-то принятом мною даре. Не вспоминала ни о странном старике, ни о невысокой улыбчивой девушке, и про подозрительных парней я так ни разу не вспомнила, но иногда, краем глаза, случайно замечала высокую, светловолосую фигуру. Всегда только вскользь, уголком глаза и нечетко. Порой ощущала пристальный взгляд, от которого по спине пробегали холодные мурашки.
Это не позволяло полностью выкинуть из головы 31 декабря 2016 года – самый сумасшедший день моей жизни. Моей прошлой, совершенно обычной жизни.
***
В полночь, когда календарь на телефоне с тридцатого декабря переместился на тридцать первое, под ложечкой неприятно засосало.
Елка уже стояла на своем законном месте в углу и перемигивалась разноцветными огоньками новогодней гирлянды. Дождик и мишура охотно отражали разноцветные всполохи.
Откуда появилось чувство беспокойства, понять так и не удалось. Лететь мне никуда не было нужно, родители укатили на моря по удачно выбитой путевке еще неделю назад и примерно столько же не должны были возвращаться. Тетя Нюра осталась довольна моей плохой актерской игрой, поздравлением с новым годом и сообщением, что я заболела (кха-кха) и приехать на эти праздники не смогу (кха-кха).
Новый год мне предстояло праздновать в гордом одиночестве, что еще вчера меня очень воодушевляло.
А сегодня почему-то было неспокойно.
К обеду меня немного отпустило, и салаты я нарезала в приподнятом настроении. Накрыла стол на одну очень важную персону и даже проверила, хорошо ли охладилось шампанское, и не выставить ли его ненадолго на балкон, для более продуктивной подготовки к празднику. В шесть часов я уже и думать забыла о всяких плохих предчувствиях и пыталась вызвонить хоть кого-то из родни, чтобы поднять себе настроение еще больше.
Как раз в этот момент и раздался звонок в дверь. Обычная, безобидная трель не подготовила меня к превратностям судьбы и к тому ужасу, что я увидела на лестничной площадке.
Не зря мама говорила, что нужно сначала в глазок смотреть, а уже потом дверь открывать.
На пороге стоял улыбающийся псих, которого в среде таких же ненормальных звали просто-Глеб. Я не могла сказать, откуда я это знала, просто, увидев нагло скалящуюся морду, поняла, что это вот Глеб и мы с ним знакомы.
Просто-Глеб вручил мне коробку, аккуратно завернутую в черную, матовую подарочную бумагу с золотыми снежинками, уверенно отстранил и прошел в квартиру, сразу заняв все пространство.
– Какого…?
– Гостей ждешь? – пока я топталась в прихожей, борясь с шоком, он успел снять куртку, разуться и утопать в комнату в выловленных здесь же тапочках. Моих любимых, с зайчиками. И пусть они мужские и сорок пятого размера, но с зайчиками, и за это я готова была простить им даже лишнюю тяжесть и слишком большой размер. Но простить чужие ноги была не в силах.
Этот бешеный громила только что лишил меня моих зайчиков и должен был за это поплатиться.
– Одна праздную, – глядя исподлобья на расхаживающего по моей уютной, маленькой, однокомнатной квартирке неандертальца в трофейных тапках, я пыталась решить, чем бы его таким тяжелым огреть. Подарком или лучше задействовать для этого дела чугунную сковородку, которую мне вручили летом, строго велев заменить этой семейной реликвией мой тефалевский сковородочный позор.
Сковородка была тяжелее, но находилась на кухне, а подарок был в руках, и им можно было бить.
– Это очень хорошо, – искренне обрадовался он, – не придется людей в праздник расстраивать.
– Расстраивать?
– Ну, я подозреваю, что они очень расстроились бы, если бы я их выставил, – отозвался он и потянул руки к моей сегодняшней гордости и поводу похвастаться.
– Не смей трогать песика, я его еще не сфотографировала!
– Это… собака? – Глеб удивленно уставился на меня. – Ты собак себе так представляешь?
Я закипала. А этот ненормальный посмотрел на меня так участливо, а потом еще и выдал:
– Сочувствую.
– Ты чего заявился? – прошипела я, собираясь дождаться ответа, а потом сходить на кухню за сковородкой и выставить его за дверь.
– Ты же к нам не пришла, потому я решил прийти к тебе, – не чувствуя угрозы и не предвидя скорой встречи со сковородкой, он улыбался.
– Чего?
– Я за тобой весь год присматривал, – он чем-то очень гордился, но я все никак не могла понять чем, – ждал, вспомнишь ты про нас или нет. Ты не вспомнила.
– А сюда зачем приперся? – от моих неосторожных движений в коробке что-то хрупко зазвенело.
– Говорю же, решил сам завершить ритуал, раз уж ты оказалась такой упрямой, не искать же нового хранителя. Да и потом, меня, знаешь ли, еще никто по морде тапком не бил. Это было неожиданно и непривычно.
– Не била я тебя никаким тапком! – звон в коробке усилился, а я вспомнила полутемный подъезд, холодную стену, ноющий бок, с которого потом почти месяц сходил страшный синяк и прижавшего уши к голове пса. Голос почему-то сел. – Это был кроссовок…, но я же песика…
В коробке что-то взорвалось. Я вздрогнула и отшвырнула ее в сторону.
– Это что было.
– Это была сфера, – потерев руки, Глеб уверенно уселся за стол, – ты теперь хранительница. А я не песик, я оборотень.
Медленно осев на пол, я неверяще смотрела на психа-оборотня, накладывавшего в тарелку салат. Тот самый салат в виде собаки, который я не успела сфотографировать.
Раньше я не верила во все эти суеверия. И лишь отмахивалась, когда говорили, что как новый год встретишь, так его и проведешь.
Теперь верила.
Этот год я встретила в сумасшедшей обстановке и проводила так же.
И мне уже было страшно даже представить, что новый год мне готовил…
Во что я ввязалась? За что?
– Лесь, а ты чего на полу расселась? Вставай. Замерзнешь, – забеспокоился Глеб, выбираясь из-за стола, чтобы помочь мне подняться, – давай-ка. Сейчас Новый Год встретим, а потом к Богдану и Крис поедем. Она тебя давно повидать хотела, но не решалась. Ты, кстати, куда переедешь, в квартиру Евгения Федоровича? Или ко мне? Ты имей в виду, лучше ко мне. Там мне тебя защищать удобней будет.
– Чего?
– Ну, ты же теперь хранитель, и пока не научишься пользоваться даром тебя нужно защищать.
Он говорил что-то еще, кажется, даже хвалил мои кулинарные способности. Я не слушала.
Я пыталась понять, за что мне все это? Когда в прошлом году я загадывала изменения в жизни к лучшему, я же к лучшему просила! А не вот это вот.
Так за что меня так-то?
– С новым годом, Лесенька, – пробормотала я, следя за тем, как Глеб щедро накладывает в мою тарелку один салат за другим.
С Новым Годом…
Глава 1. Паразит
Несработавший будильник – первый шаг техники к завоеванию человечества.
И это я совершенно серьезно.
Сбой всего одного девайса может превратить спокойную и размеренную жизнь в клубок хаоса, паники и неверных решений… И быть бы мне жертвой, застрявшей в эпицентре этой истеричной катастрофы, если бы не мой страх и ужас, самый бесчеловечный человек и самый человечный нелюдь из мне известных, и, в общем-то, та еще собака – личный защитник, Глеб.
Он неустанно и исправно будил меня каждый раз, стоило только будильнику дать осечку. И этот дождливый весенний день исключением не стал.
– Подъем! – рявкнул Глеб, резким движением сдернув с меня одеяло, вырывая из теплого уютного мира снов в эту холодную, полную страданий и лишений реальность.
Конкретно за этот экстремальный способ побудки я и ненавидела свой будильник особой, изматывающей ненавистью. Стоило только электропаразиту не сработать в назначенный срок, как для меня наступали сложные времена. Не катастрофичные, конечно, что ценно, просто очень неприятные.
– Сострадание – добродетель, – простонала я, пытаясь забраться под подушку.
– У тебя сегодня встреча с дипломным руководителем, – мрачно заметил Глеб, – я уже слышу, как Таисия Карбековна набирает твой номер.
– И что? Не на тебя же она будет орать, – подушку у меня отняли, пришлось прикрываться руками, всячески стараясь оттянуть неминуемое. В комнате было до печального холодно, на улице еще холоднее, к тому же шел дождь, а в кроватке было так хорошо, так тепло и уютно… пока не пришел мой личный сложный случай и не испортил такое чудесное утро.
– Не на меня, – согласился деспот и тиран, примеряясь к моей ноге. Знаем, проходили: если я сейчас же не образумлюсь и не поднимусь сама, бодрая и веселая, готовая делать дела, то меня за ногу утащат в ванную, по пути пересчитав моим телом все дверные порожки, и забросят под ледяной душ, – но слушать мелодию, которую ты поставила на ее звонок, у меня нет настроения.
Сегодня нежелание вылезать из-под одеяла было каким-то особенно острым. Мысль о том, что сейчас придется пережидать этот отчаянный утренний озноб, ежиться от холода, так как отопление в домах уже отключили, а нормальную погоду на улице включить почему-то забыли, была просто невыносима. Опять предстояло спускаться по лестнице с четвертого этажа в темноте, ругаясь на идиотов, выкрутивших три из пяти лампочек на моем пути, и поминать тихим злым словом сломанный лифт. Снова сломанный… или еще сломанный? Кто знает?
На моей памяти, все четыре месяца, что я жила в этом районе, в этом подъезде и в этой квартире, лифт был стабильно недоступен. И картонка со скупой надписью «Не работает» давно успела обтрепаться, и жители с верхних этажей устали ругаться, с безнадежной тоской считая лестничные пролеты, что им предстояло преодолеть.
– Поставь на беззвучный, – посоветовала я, подтягивая колени к груди, в наивной жажде чуда надеясь на то, что меня сейчас просто оставят в покое и дадут хоть немного полежать, – ну еще десять минуточек, ну пожалуйста.
– Леся, – угрожающе протянули прямо надо мной, – не заставляй меня применять крайние меры.
Я и сама очень не хотела, чтобы он применял ко мне эти свои крайние меры. Только не когда на термометре плюс шестнадцать, и это температура в квартире. Нет, нет и нет.
– Поняла я, уже встаю, – сказала и сама себе не поверила. Глеб не поверил тоже и упрямо остался стоять на месте, дожидаясь, когда я встану. Или не встану, и меня таки потащат в ванную топиться в ледяной воде.
Словно назло Глебу телефон завибрировал на кровати, задергался, выползая из-под подушки, мелодия набирала силу, становясь все громче и требовательнее. Та самая, так нелюбимая моим чувствительным мучителем – заунывные кошачьи завывания.
– Сглазил, – в сердцах выдохнула я, подскочив на кровати, зачем-то приглаживая волосы и одергивая футболку. Будто бы она могла меня увидеть… Впрочем, иногда мне казалось, что Таисия Карбековна совсем не человек, и ничто нечеловеческое ей не чуждо.
– Отвечай скорее, – прорычал Глеб, болезненно морщась. При каждом дерзком «мяу» он невольно вздрагивал, глухо порыкивая.
– Слушаю! – бодро рявкнула я в трубку, с ужасом ожидая услышать что-нибудь вроде: «Алеся, мне приснился вещий сон, разбор твоей дипломной работы должен пройти вот прямо сейчас! Чтобы через пять минут была в моем кабинете».
– Алесенька, – прошептали в трубку трудноузнаваемым голосом, – я приболела, боюсь, сегодня мы не сможем поработать над твоим дипломом.
– Дааа, я все понимаааю, – проблеяла тихо, не веря в такую удачу, – поправляйтесь.
Это был просто подарок судьбы. Диплом мой был уже две недели как совершенно готов. Он был прекрасен, просто идеален, чудесно-сказочен и уникален. В нем уже нечего было доделывать, но Таисия Карбековна верила, что нет предела совершенству, и упрямо пытала меня, и выжимала невыжимаемое из моего диплома.
Но сегодня, кажется, свершилось чудо, и меня ненадолго оставили в покое. Какая радость.
Сбросив вызов, я медленно протянула руку с растопыренной пятерней. Сжав и разжав кулачки несколько раз, властно потребовала:
– Подушку верни.
– Лесь…
– И одеяло.
– Леся…
– Ничего не знаю, пытки отменяются, я буду спать.
– Не думаю.
И вот вопрос: можно ли назвать меня оптимисткой, если я не почувствовала в этой фразе угрозы?
***
Раньше я думала, что люблю собак… хотя нет, не так: раньше я обожала собак. А потом познакомилась с Глебом, и любовь моя постепенно угасла. Теперь я считала себя заядлой кошатницей и стороной обходила даже дворняг. Даже самых мелких.
Потому что никто не знает, какая именно блохастая морда на деле может оказаться человеческим лицом. Оборотни – они ж такие оборотни.
– Не отставай, – велела моя блохастая морда, гордо вышагивая чуть впереди.
– Не вопрос, ты мне только объясни, куда ты меня тащишь, – для того, чтобы совсем уж не отстать, мне приходилось периодически срываться на бег. В одном размашистом шаге Глеба было два моих, что делало передвижение на одной с ним скорости лично для меня очень изматывающим занятием.
– Ты четыре месяца учишь теорию, – снизошел до объяснений он, не забывая что-то высматривать, энергично крутя головой по сторонам. Легкий дождик, очень мелкий, холодный и противный, росой оседал на светлых волосах, собранных в дебильный короткий хвостик, и широких плечах, укрытых тонкой темно-серой курткой, – пришло время перейти к практике.
– Только не говори, что мы на охоте, – ужаснулась я, опасливо оглядывая пустынную улицу.
Замерев на перекрестке, Глеб ждал, когда загорится зеленый свет, перекатываясь с пятки на носок. Казалось, даже не замечая, что стоит своими белыми кроссовками почти в луже – дождь начался еще ночью и все никак не хотел прекращаться.
Рядом с нами, скрываясь под зонтом, остановилась девушка. Хорошенькая, обряженная в модный плащик и сапожки на головокружительной шпильке, она с явным интересом осмотрела Глеба. Топчущуюся рядом меня просто не заметили, проигнорировав мелкое недоразумение, прячущееся от дождя под капюшоном веселенькой синей ветровки, щедро украшенной нашивками и значками. Такая себе школота на выгуле, не представляющая никакой реальной угрозы их неотразимой прекрасности.
Светофор лениво отсчитывал последние секунды, готовясь загореться зеленым светом.
– Угадала, – хмыкнул Глеб и, ухватив за шкирку, потянул меня за собой, не дав истечь последней секунде, и смениться красному цвету на кое-что более позитивное. Оставив позади разочарованную девицу.
Судя по всему, не мы одни вышли на охоту. Эта вот краса тоже планировала поохотиться, но ее добыча ушла прямо у нее из-под самого носа.
Я даже не удивилась, перехватив ее разочарованный взгляд. Глеб девицам нравился, что поразительно – их даже его прическа не отталкивала, хотя белобрысый хвостик выглядел просто запредельно глупо. Но нет, для особей женского пола он был неотразим.
Крис называла это звериным магнетизмом и ничего особенного не видела. Ей, как ведьме, было плевать на всю оборотничью харизму, которую она попросту не воспринимала, а до обычных девушек, не защищенных ни даром, ни опытом прожитых лет, Кристине не было дела.
– И куда мы идем? – злобно полюбопытствовала я, вляпавшись-таки в одну из луж, которые виртуозно избегала… пока меня за шкирку не взяли.
– К метро, конечно. Где еще ты сможешь встать на след?
Резкий порыв ветра бросил мне в лицо холодные брызги, что настроения совсем не прибавило. Мне было холодно и мокро, и перспектива «встать на след» серьезно пугала.
– Хочу напомнить, что еще вчера я читала о том, как отличить двоедушника от подселенца, – чуть притормозив на коротком мосту, пропуская спешивших нам на встречу парней, давая им возможность проскочить мимо нас и не угодить в лужу, щедро разлившуюся по левую сторону от бордюра почти до середины дороги, я прошипела в спину Глеба, – кстати, так и не поняла – как, а ты меня уже хочешь по следу пустить. Полевые работы? С ума сошел?
– Это всего-навсего паразит, – беспечно дернул плечом он, – к тому же слабый. Промышляет на нашей ветке.
– И откуда же ты это знаешь? – ветер со стороны канала задувал под капюшон. Я ускорила шаг, почти пробежав оставшиеся до входа в здание двести метров.
Глеб не спешил, и к тому времени, как двери беззвучно разъехались перед его показательно недовольной персоной, я успела стянуть капюшон и кое-как пригладить волосы, заплетенные в кривую косичку. Повышенная влажность всегда делала меня похожей на пуделя: обычно прямые волосы начинали виться и топорщиться в разные стороны.
– Пойдем, – меня за руку, как ребенка, потащили к турникетам, видимо, чтобы больше не смела сбегать.
На вопрос мой Глеб ответил, только когда мы оказались на эскалаторе, и я вновь натянула капюшон, желая хоть как-то укрыться от гуляющего под высокими сводами сквозняка.
– Вчера, когда зашел в магазин за продуктами, – мотнув головой влево, туда, где за толщей мрамора, камня и земли находился торговый центр, Глеб поморщился, – почувствовал его запах. Паразит слабый, но сытый.
– И что?
– На нашей ветке участились несчастные случаи и выросло число краж. Эмоциональный фон в последнее время крайне нестабилен.
Я все еще не понимала, что именно его так беспокоит. Мелкой нечисти везде полно, а паразиты, ко всему прочему, для жизни человека не опасны. Они питаются эмоциями. Любят, конечно, негативные, но готовы принять все, что им дадут. Хоть счастье с любовью, лишь бы кормили. Такие себе мелкие гадики, как и Случайности (специально с большой буквы?). Просто безвредная нечисть, на которую никто и внимания не обращает.
– Недавно произошла серьезная драка как раз на нашей станции, – терпеливо пояснил Глеб, – помимо участников драки пострадало еще пять человек, просто оказавшихся рядом. Две женщины, подросток и двое мужчин весьма преклонных лет. Понимаешь, к чему я клоню?
Я не то, чтобы понимала, все же знаний мне недоставало, но предположить могла:
– Паразит повлиял на людей?
– Рад знать, что ты не безнадежна, – снисходительно улыбнулся он. Ветер трепал его волосы, упрямо и старательно вытягивая пряди из хвоста.
– Но разве они на такое способны? – отвернувшись от Глеба, чтобы спуститься с эскалатора, я не видела, как он снисходительно покачал головой.
– Лесь, тебе нужно больше учиться.
– Больше некуда, – проворчала я, уверенно устремившись к перрону, – я и так чуть с ума не сошла, пока диплом писала и всю эту вашу мифологическую муть зубрила. Зима вообще мимо меня прошла. Причем вся зима, даже весенняя.
Лавируя между людьми, я не сразу заметила, что Глеб отстал и остановился. Пришлось возвращаться к блохастику, возвышающемуся посреди печального человеческого потока напряженной двухметровой статуей.
– Ну чего встал?
– Не чувствуешь? – он принюхался, странно, очень по-звериному, внимательно вглядываясь в затылки спешащих по своим делам горожан.
Я честно попыталась что-нибудь почувствовать, даже носом воздух потянула, но учуять так ничего и не смогла.
Все же я не оборотень и еще даже не хранительница, хотя это звание мне упорно навязывали. Я ощущала неприятную, холодную влажность намокших кед, слышала, как мимо нас проходят люди, чувствовала неповторимый, совершенно особенный запах метрополитена, но… это все было не то.
– А ты что чувствуешь?
Глеб нахмурился, чуть прищурился, будто бы близоруко, хотя на самом деле зрение у него было замечательное. Он видел лучше любого человека… и больше. Вот и сейчас, забавно щурясь, высматривал остывающие следы потревожившего его чувства.
– Пропало, – досадливо цыкнул, встряхнулся и тут же, как ни в чем не бывало, потащил меня к подъезжающему составу. Знай его хотя бы на два месяца меньше, я бы могла наивно посчитать, будто бы не уловив то, что его потревожило, Глеб просто на это забил, но сейчас я была куда как внимательнее, и телефон, выхваченный из кармана куртки, не остался для меня незамеченным. Как и короткая фраза, отправленная на знакомый номер.
Оборотни, быть может, и были хорошими следопытами, но колдуну, особенно темному, всегда проще поймать ускользающий след.
– Так чего ты учуял-то?
– Подрастешь – узнаешь, – фыркнул он, затягивая меня в теплый, светлый вагон.
Двери закрылись, меня ощутимо качнуло, когда состав тронулся.
– Ну я же серьезно, что случилось?
– Ничего страшного.
– Поэтому ты Богдана вызвал? Потому что ничего страшного не случилось?
– Глазастая, да? – едко поинтересовался он.
– Что-то серьезное случилось?
– Лесь, тебе рано об этом беспокоиться. Мы разберемся.
– Но…
Состав дрогнул, замедляясь, мы подъехали к остановке, и меня чуть не вынесло людской волной. Оторвало от такого надежного оборотня и лишь чудом не выкинуло на перрон, а затолкало в угол у самых дверей, вдавив в перекладину поручня. Сжавшись, я ждала, когда двери закроются, и мне можно будет хотя бы попытаться пробраться обратно к Глебу, напряженно следящему за тем, чтобы меня не вытолкали на перрон.
Наверное, все прошло бы спокойно, люди бы схлынули, двери закрылись, и мы поехали дальше, не заметь я краем глаза тонкую красную нить, тянущуюся по полу от сапожек какой-то девушки. Нить чуть заметно сияла и будто бы даже пульсировала. Такая жадная, такая голодная и отвратительная в своей ненасытности.
Из вагона я вывалилась раньше, чем поняла, что творю.
– Леся!
Озадаченный окрик блохастика не смог меня остановить, я заметила цель, я шла к ней… это была уже не совсем я. Сила, что влили в меня год назад, что столько времени зрела и приживалась, наконец, заявила о себе. Проклюнулась, пробудилась, просто появилась… не знаю. Она была, и она толкала меня вперед.
Кончики пальцев зудели от притока силы, и ничто не могло унять этот зуд. Рассеянно скребя пальцами по карманам ветровки, я спешила вдоль нити, все отдаляясь и отдаляясь от девушки. Она была мне не нужна. Зачем мне жертва, когда где-то рядом засел хищник? Даже если это всего лишь паразит… достойный противник для хранительницы-недоучки.