Эхо алой веры

Глава 1. Слёзы камня

Монастырь Святой Алоизии стоял на скале, словно вырос из неё, а не был построен человеческими руками. Серый камень его стен, тронутый зеленью мха и выбеленный веками дождей, казался частью горного хребта, который уходил в небо острыми зубцами. Казалось, само время обходило это место стороной, оставляя его в плену вечного холода и тишины, нарушаемой лишь завываниями ветра в ущельях да редким криком хищной птицы.

Вера стояла у окна своей кельи и смотрела вниз, на долину, которая тонула в утреннем тумане. Она провела здесь уже пять лет — пять лет молитв, послушаний и беспрекословного подчинения уставу. Пять лет, за которые она выучила каждый камень в стенах, каждый изгиб витражей в часовне и каждую трещину на древних фресках, изображающих мученическую смерть святой Алоизии.

Девушка провела ладонью по холодному стеклу. Ей было двадцать два, но в зеркале она видела лицо, которому можно было дать и все тридцать. Слишком серьёзные глаза цвета выгоревшего неба, слишком тонкие губы, сжатые в привычную линию, слишком бледная кожа — результат бесконечных бдений и постов. Только волосы, выбивающиеся из-под строгого платка, были живыми — золотисто-каштановые, как хлебные поля в конце лета, которые она так любила в детстве.

Детство. Она почти не вспоминала о нём. Это было запрещено — не уставом, нет, а ею самой. Слишком больно.

— Сестра Вера, — раздался за спиной тихий, картавый голос. — Мать-настоятельница ждёт вас в молельне.

Она обернулась. В дверях стояла послушница Агнес — совсем ещё девочка, лет шестнадцати, с пухлыми щёками и вечно испуганными глазами. Она появилась в обители в прошлом году, и Вера видела в ней себя прежнюю — такую же потерянную, ищущую спасения в стенах монастыря.

— Благодарю, сестра, — мягко ответила Вера. — Я сейчас приду.

Агнес кивнула и исчезла, оставив после себя запах ладана и воска. Вера ещё раз взглянула на долину, словно прощаясь с ней, и вышла из кельи.

Коридоры монастыря были лабиринтом, где любой неопытный мог заблудиться. Узкие, с низкими сводами, они вели то вверх, то вниз по каменным ступеням, стёртым до блеска миллионами ног. Сырость здесь всегда стояла такая, что стены покрывались испариной, а факелы едва горели, чадя и потрескивая. Вера шла уверенно, не глядя по сторонам, — каждый поворот был выучен за эти годы до автоматизма.

Молельня находилась в самом сердце монастыря, там, где камень был особенно толстым, а свет никогда не проникал сквозь окна. Здесь всегда царил полумрак, рассеиваемый лишь сотнями свечей, которые горели у стен, отражаясь в золотых окладах икон. Воздух был густым, тягучим от ладана, и Вера каждый раз чувствовала, как у неё слегка кружится голова.

Мать-настоятельница Изабелла сидела на резном дубовом стуле, больше похожем на трон. Ей было за шестьдесят, но возраст не сделал её дряхлой — напротив, она казалась высеченной из того же камня, что и сам монастырь. Острая, как лезвие, линия челюсти, глубоко посаженные глаза цвета штормового моря, белые волосы, собранные в тугой узел, и тонкие пальцы, сплетённые на коленях. Она была живым воплощением строгости и несокрушимой воли.

— Подойди, дитя моё, — произнесла она голосом, в котором звенели колокольчики давно ушедшей молодости.

Вера сделала несколько шагов вперёд и опустилась на колени, склонив голову. Так требовал устав при обращении к настоятельнице.

— Ты знаешь, какой день наступает сегодня? — спросила Изабелла, и в её голосе послышалась странная, почти неуместная торжественность.

— Суббота шестой недели после Пасхи, мать, — тихо ответила Вера.

— Да, — настоятельница чуть заметно улыбнулась, и эта улыбка на её лице была подобна трещине на иконе — пугающей и неправильной. — Но есть кое-что ещё. Сегодня, ровно через пятьдесят лет после предыдущего чуда, Кровоточащий Крест снова явит свою милость. Мы удостоены великой чести стать свидетелями этого.

Сердце Веры дрогнуло. Она, конечно, слышала о реликвии — о ней знал каждый, кто переступал порог монастыря. Древний распя

тый Христос из чёрного дерева, хранящийся в главном алтаре, который раз в полвека начинал плакать кровавыми слезами. Это было главным чудом обители, тем, ради чего сюда стекались паломники, тем, что приносило монастырю славу, деньги и власть.

— Это великое благословение, мать, — выдавила Вера.

— Великое, — согласилась настоятельница, и её глаза на мгновение блеснули в отсветах свечей. — И я хочу, чтобы ты, сестра Вера, была рядом у алтаря в момент явления. Ты достойна этой чести. Твоя вера чиста, твои молитвы усердны.

Вера подняла глаза, удивлённая. Она никогда не была в числе приближённых настоятельницы. Она была скромной послушницей, одной из многих. Что изменилось?

— Я… я благодарна вам, мать, — запинаясь, проговорила она. — Но почему именно я?

Изабелла медленно поднялась со своего места, и её фигура, затянутая в чёрную рясу, стала ещё более устрашающей. Она подошла к Вере, и та почувствовала запах старого ладана и ещё чего-то неуловимо сладковатого, от чего у неё засосало под ложечкой.

— Потому что, — прошептала настоятельница, наклоняясь к самому уху девушки, — ты — дочь последней той, кто принесла себя в жертву ради этого чуда.

Вера замерла. Её мать? Она умерла, когда Вере было семь лет. Говорили — от чахотки, в муках, но с молитвой на устах. Вера плохо помнила её — лишь тепло рук, запах молока и хлеба да смутный образ женщины с печальными глазами. Её похоронили на городском кладбище, и Вера почти не навещала могилу.

— Что вы имеете в виду? — голос Веры дрогнул. — Моя мать умерла от болезни.

Изабелла выпрямилась и посмотрела на девушку с выражением, которое Вера не смогла прочитать. В нём смешались сострадание, торжество и что-то ещё — тёмное, пугающее, похожее на голод.

— Многие умирают от болезней, дитя моё, — ответила она. — Но не все умирают с верой, что их смерть подарит жизнь другим. Твоя мать была особенной. Она знала, что её плоть и кровь — это цена, которую нужно заплатить, чтобы Крест снова заплакал. И она заплатила.

Воздух в молельне стал вдруг невыносимо тяжёлым. Вере казалось, что она задыхается, что стены сдвигаются, сжимают её в каменных объятьях. Она хотела закричать, вскочить на ноги, убежать, но тело не слушалось. Она только смотрела в глаза настоятельницы, видя в них отражение своего собственного ужаса.

— Вы хотите сказать… — прошептала она, — что мою мать… убили?

— Нет, дитя, — Изабелла покачала головой и в её голосе послышалась почти материнская нежность. — Она принесла себя в жертву добровольно. Как ты, возможно, сделаешь сегодня, если Господь призовёт тебя. Или если мы попросим.

Она замолчала, давая словам осесть в сознании девушки. Где-то в коридоре послышались шаги — тяжёлые, размеренные, будто кто-то нёс неподъёмный груз. Вера смотрела на руки настоятельницы — сухие, с вздутыми венами, и вдруг отчётливо поняла, что эти руки держали её мать, когда та умирала. Возможно, даже помогали ей умереть.

— Зачем? — спросила она, и голос её был чужим, будто не её. — Зачем всё это? Крест… он же просто кусок дерева. Чудо не может стоить жизни.

Изабелла рассмеялась. Смех был тихим, мелодичным, похожим на звон разбитого стекла.

— О, сестра Вера, — сказала она, и в её глазах заплясали безумные огоньки. — Как же ты ещё наивна. Чудо стоит всегда. Кровь — это плата за то, чтобы вера оставалась живой. Без крови она становится сухой и мёртвой, как лист, упавший с дерева. Но ты права в одном — Крест не просто дерево. Он — портал. Он — голос. Он — эхо той веры, что была у первых мучеников. И чтобы оно не умолкло, нужна жертва. Нужна ты.

Вера резко вскочила на ноги, отступая к двери. Её сердце колотилось так бешено, что она слышала его биение в висках.

— Я не согласна, — выдохнула она. — Я не позволю вам убить себя. Я уйду из монастыря.

— Уйдёшь? — Изабелла улыбнулась, и в улыбке этой было столько спокойной уверенности, что Вера замерла. — Куда? В долину? К людям, которые никогда тебя не знали? К отцу, который бросил тебя, когда тебе было пять лет? К брату, который даже не помнит, как тебя зовут? Зде

сь — твой дом. Здесь — твоя судьба. И сегодня ты займёшь место у алтаря, рядом со мной. Ты увидишь чудо. А после — мы поговорим о твоей жертве.

Она подошла к Вере и коснулась пальцами её подбородка, заставляя поднять голову. Прикосновение было ледяным, мёртвым.

— Ты не первая и не последняя, — прошептала настоятельница. — Но ты — особенная. Твоя кровь — от той крови, что уже однажды питала веру. Она сильнее. Она чище. Она даст Кресту слёзы на столетие вперёд. Имя твоей матери будет благословенно. И твоё имя — тоже. Ты станешь святой, Вера. Мученицей. Разве это не то, о чём ты всегда мечтала?

Вера молчала. Её трясло мелкой дрожью, но внутри, в самой глубине души, шевельнулось что-то странное. Воспоминание. Мать, склонившаяся над её кроваткой. Мать, шепчущая: «Не бойся, доченька. Я сделаю это ради тебя. Ради всех нас». Тогда Вера не поняла этих слов. Теперь, спустя пятнадцать лет, они обрели ужасающий смысл.

Она вырвалась из рук настоятельницы и выбежала из молельни, захлопнув за собой тяжёлую дубовую дверь. Коридор встретил её сыростью и полумраком. Она бежала, не разбирая дороги, по лестницам вниз, к тем этажам, куда редко заходили послушницы, где хранились старые архивы, забытые реликвии, пыльные свитки.

Она должна была узнать правду. Всю правду. О матери. О Кресте. О жертвах. О том, почему эхо алой веры до сих пор звучит в этих стенах, требуя новой крови.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.