Скрижали о Четырех. Руда. Падение

Истерро вздохнул и осмотрелся. Чего еще он мог ожидать, ночуя на темной территории, в пропитанном темной магией месте? Здесь любой камень повернет нечаянную радость во Тьму, обернет кошмаром. Увы.

Умываться сразу наскучило, предаваться воспоминаниям – тоже. Монах наскоро вытерся богатым полотенцем, заглянул в зеркало и горестно вздохнул: сказка закончилась, начиналась суровая реальность. Краткий сон не придал лицу ни свежести, ни красоты. Мешки под глазами, усталый вид, дряблая кожа – и никаких надежд привести себя в порядок перед выходом на публику! Ни притираний, ни грима, даже элементарных румян, ни‑че‑го! Продолжение кошмара наяву! Боже Единый, за что караешь? Не за то ли, что связался с Тенью?

Тень мельтешила рядом, рукой подать. Тень корчила презабавные рожи и заглядывала в глаза, ловя намек на одобрение. Еще бы, домашняя армия Эрея сделала все, чтоб угодить Пресветлому гостю, и воду подогрела, и лепестков насыпала, наверняка поймав отголоски сна. Вон и завтрак дымится на отдельном столике: оладьи, блинчики, творог, варенья и джемы в избытке – откуда и взялись в этом мрачном месте, не иначе, домовые расстарались, измученные мясным рационом хозяина. Саламандры вертятся вокруг большой чашки с шоколадом, рядом чай в фарфоровой кружке, и приборы разложены – не придерешься!

Истерро придираться не стал: вежливо поблагодарил забавную мелочь, соизволил надеть мантию, дабы не вкушать пищу в благородной наготе, и, почуяв зверский голод, не чинясь сел за стол. Оладьи оказались выше похвал, вишневый джем на диво хорош, и шоколад сварен по любимому рецепту. Монах стал подозревать, что и здесь не обошлось без телепатии, свойственной хотя бы забавным оборотням‑енотам, в реальных размерах вполне безобидным созданиям, опасным лишь в период спаривания, когда человеческая кровь усиливала ощущения партнеров. Это было не самое приятное открытие, но приходилось примириться с фактом: пока Пресветлый почивал, его голова на примитивном уровне была открыта темной шантрапе, учинившей в ней дотошный обыск.

Истерро проглотил оладью и строго воззрился на енотов, тотчас изобразивших искреннее раскаяние. Для собранной Эреем нечисти не существовало в жизни цели важнее угождения любыми средствами: Эрею, Викарду – издалека, с опаской и поклонами, – а теперь вот и Истерро. Удостоился, Светлый Бабник, сподобился! Пожинай плоды!

Истерро махнул рукой и принялся пожинать. Он даже сказал бы: пожирать! – но постеснялся. Наевшись, монах набил травами первую за утро трубку и с удовольствием раскурил, чувствуя, как понемногу приходит в себя. Он пускал колечки, в которые норовил просочиться ветродуй, борясь за чистоту воздуха, фыркал в кулак и размышлял о природе уменьшенных Эреем бестий.

Несомненно, вынужденный изъян в размерах заставил их добирать в иных областях, например, в уме и смекалке. Вот, скажем, горные тролли в большинстве своем создания тупые и злобные, упаси, Единый, от тех, кого обстоятельства швыряют на равнину! А эти? Загляденье, а не тролли, умницы, вон, застыли у раскрытой книги, глазки скосили, вроде и прислуживают за столом, но читают, чертяки, бессовестно увлеченно читают! Что там у них? Ага. «Особенности охоты на троллей в горных условиях», кодекс пятый, дополненный! Рукопись из запасов инь‑чианина, не иначе. Как тут оторваться? Вон, глазенками сверкают, едва не хихикают: нашли, значит, местечко, где автор ляпа дал, радуются за сородичей. Еноты – тоже те еще подарочки в природе, а здесь освоили стирку и глажку, мантию, судя по виду, отутюжили на совесть! Домовые не вредничают, саламандры не жгут. Викард все‑таки прав: они смешные и полезные, с такими можно иметь дело. Главное, чтоб в голове подобного тролля не вспыхнула жгучая ненависть к хозяину, не родилось желание отомстить за противоестественный опыт. Ох, даже помолиться за это хочется, такие они милые, будет жаль натравливать неугомонного Берсерка. Истерро кинул взгляд на бестий и украдкой коснулся сознания прислуги, чуть подправил, чуть почистил, наставил, так сказать, на путь истинный. Впрочем, ненависти он не обнаружил, напротив, искреннюю любовь к благодетелю Эрею Темному. Ай да советник!

К концу завтрака знакомая галка принесла письмо от Эрея. В краткой записке значилось, что маг ждет Пресветлого собрата на Хоненском поле через час по получении письма. Галка хрипло крикнула что‑то домовым, те сразу засуетились и стали сгребать посуду во избежание соблазна съесть еще оладушек. Монах вздохнул и стал собираться, размышляя, где раздобыть лошадь. Из Цитадели до Хонен неблизкий крюк, в час уложиться – постараться надо.

Пришлось постараться. Тем более, что лошадь, умница Има, красавица ненаглядная, ждала у ворот Цитадели, нетерпеливо лягая тяжелые створки. Вернувшись в Столицу после боя с хээн‑гом – к обязанностям настоятеля, – Истерро поручил кобылу заботам императорских конюхов, изредка выкраивая часок‑другой на седмице, чтоб навестить, побаловать любимицу черной горбушкой с солью. А вот теперь, увидев ее под седлом, с притороченной лютней, готовую к походам во славу Света, прослезился и понял, как скучал – и по Име, и по этим самым походам, по ночевкам у костра, скупой брани советника и пространной болтовне великана‑варвара. Боже Единый, Боже Ушедший! Как же потянуло беспутного монаха, Белого Бабника, на поиски новых приключений. Даже под ложечкой заныло от рвущей душу тоски. От предвкушения, предвидения. Боже!

Истерро не заметил, как взлетел в седло, забыв о малом росте, о тяжеленных котурнах, об опасно треснувшей по шву сутане. Лишь склонился, обнимая Иму за шею, трепля заплетенную в косицы гриву и благословляя внимательных конюхов. Прошелся пальцами по зачехленной лютне, по выпирающему в седельной сумке ларчику с кремами, пристроенному поверх груды мантий, – и благодарно улыбнулся заботе звездочета, отца Свальда д’Эйль. Во второй сумке нашлись травы, целебные настои, молитвенник, благовония и запас облаток на все случаи жизни. С таким багажом можно отправляться в самый дальний и, избави Боже, опасный путь, и хотя Истерро знал, что встретит Свальда на Хоненах, древнем поле феррских военных парадов, чуял он и то, что получил негласный приказ следовать за Эреем Темным и помогать ему в меру Сил Света. Впрочем, склонный к авантюрам монах, Глас Рудознатца, поехал бы за магом и без лишних приказов, из одного неуемного любопытства.

Он махнул рукой забавным прислужникам, те засуетились, счастливо кланяясь на прощание, и ворота Цитадели захлопнулись сами собой. Намертво.

Истерро чуть тронул пятками бока сивой кобылы, та только фыркнула в ответ, всем видом силясь показать, что не ради пинков ждала хозяина у Черной крепости и дело свое знает без глупых советов. Кратко и звонко заржала, вытянув узкую морду к небу, и взяла с места широкой рысью, цокая подковами по деревянным «шашкам». Серым вихрем они пролетели Заречье; люди, спешащие по рабочим утренним надобностям, лишь шарахались в стороны, беззлобно ругаясь вслед, многие всерьез полагали, что светлый вновь спешит схлестнуться в неравной схватке с темным магом, и норовили благословить в спину, исподтишка. Кинжалом милосердия под ребра.

От подобной благости болезненно дергало сердце.

В пять минут доскакав до Тильзы, убогого притока могучей Налвы, монах пересек реку по Пятому мосту и через площадь Биррака‑Освободителя рванул напрямую к инь‑чианьским воротам, ближайшим к Хоненскому полю.

На поле Истерро был за пять минут до назначенного срока.

Впрочем, он все равно опоздал.

Все были в сборе: и регулярные полки на Хоненах, под хоругвями немыслимых цветовых сочетаний, и столичная знать на особом помосте, с которого государь имел обыкновение смотреть маневры. Потихоньку подтягивалось ополчение, шумно устраивалось в сторонке, отягощенное телегами и челядью. Даже Истерро, не слишком искушенный наблюдатель, подивился тому, как быстро составилось войско, как скоро сумели собрать все это разношерстное, разномастное дворянство, отказавшееся от военной карьеры ради спокойной жизни помещиков, но скованное присягой на случай серьезной войны. В Ферро редко снисходили до созыва ополчения: увы, в стране, породившей величайшего воителя и стратега, многие рыцари предпочитали биться за скудный урожай, чем заведомо проигрывали вечно голодной и оттого злющей соседке Сельте. И вдруг, без бунтов, без жалоб, в самый пик сезона виноградников…

Много позже, в пути, разговорив и даже выведя из себя упрямца Эрея, Истерро узнал, что призыв ополчению был подготовлен и разослан заранее, после порчи, наведенной на виноград, чьи ягоды в одну ночь потеряли сладость, налившись сплошной водой. Происшествие легко списали на катаклизм, мол, землетрясение ударило по корням благословенной лозы, и сила богоугодной грозди сошла на нет. Бывает. Неудачный год. То солнце выжжет землю, то, наоборот, дожди размоют. В этот раз родимую тряхнуло так, что трещинами проросла. На все воля Единого.

Вдосталь оплакав загубленный урожай, мелкопоместные вассалы Ферро воспылали жаждой мести к неведомому врагу, наславшему столь лютое бедствие, и закисли в смертной скуке хозяев, оставшихся не у дел. Потому, получив манифест, подписанный наместником, стали рьяно готовиться к походу, вооружаться сами и вооружать челядь, коптить мясо впрок и сушить сухари. К тому времени, как Эрей сложил с себя полномочия, но подтвердил право на созыв войска, помещики аккурат и собрались. Главное, все верно рассчитать.

Впрочем, все это Истерро выяснил позднее, а сейчас просто подивился, передавая Иму с рук на руки чьим‑то оруженосцам и норовя бочком втереться в толпу придворных, делавших смотр войскам.

Монах мало смыслил в военном деле. Как уважающий себя светлый он недолюбливал баталии, считая их бессмысленной резней, пролитием бесценной крови человеческой, он чуял за собой призвание встать меж враждующих армий и волей Рудознатца искоренить тягу к игре с рудой на веки вечные. Он знал, что Братство активно борется если не с самим способом решения конфликтов, то с попытками усовершенствовать оружие. С ужасом вспоминая вскрытые в тайном хранилище инкунабулы, Истерро раз за разом соглашался: так и только так! Если хотим сохранить этот мир, если… Он ждал заветного приказа Лика, он ежедневно молил Единого о милости. Имея право входа в покои Императора, он мог начать обращение к Свету с него, зачинщика многих сражений столетия, а затем устремить стопы в Сельту, очаг мировых раздоров, потом пойти к варварам Инь‑Чианя, и так, потихоньку, неторопливо принести покой в души всей светотени. Приказа все не было. Увы. А теперь, после преступления, после отлучения от высокой должности, если и случится чудо, он окажется в стороне.

Сначала Светлый пристроился в задних рядах, старательно делая вид, что стоит он тут давно, заскучал даже, задремал, а потому не высовывается, но у помоста творилось некое действо, сродни обряду, и любознательность вновь подвела монаха. Он начал осторожно пробираться вперед, используя малый рост как средство убеждения, да и не каждый вельможа рисковал шипеть на настоятеля Центрального Храма. Знать сторонилась, министры наступали на ноги хранителям ключей, а Бабник улыбался и проталкивался все ближе к краю, пока не встал бок о бок со Свальдом, новым наместником Императора. Свальд приветствовал его радушной улыбкой и шевельнул бровями в сторону Эрея Темного.

Маг принимал рапорты полковников. Сменив мантию на походный плащ, отягощен единственной регалией – рубиновым орденом Фарра Победоносного на рыцарской цепи чистого золота, – высшей наградой Ферро эпохи Гарона, при посохе и фамильном мече, Эрей кратко кивал. Отвечал старинными девизами полков, являвшими квинтэссенцию заслуг перед Отчизной. Полковники краснели от гордости и удовольствия, будто им цепляли медаль на грудь, и спешили к хоругвям, тотчас каркавшим что‑то в честь полководца. Истерро не разбирал слов, но явственно слышал имя Э’Вьерр, что, в свою очередь, заставляло розоветь бледные щеки мага.

Похоже, в отличие от простонародья и знати, от горожан и столичной гвардии, в армии советника любили, глубоко чтя былые подвиги во славу зарождавшейся Империи. А его доскональное знание обычаев, почти ритуалов военного мира, подкупало сердца. К тому же, как краем уха услышал Истерро, большинство собравшихся на поле помнило Эрея в деле; те ветераны, что прошли под знаменами Рада победным маршем по Хвиро, видели мага и под стенами Эминги, и при осаде Стольрокка, при штурме Роддека и на Дикой переправе, где тот возглавлял резервы, неизменно бившие в уязвимое место противника. Именно тогда, в тех битвах, обнаживших, отшлифовавших алмаз стратегического гения Рада, возмужала и его знаменитая регулярная армия, пришедшая на смену рыцарской вольнице.

Отчего‑то Истерро порадовало, что мага ценит хотя бы армия. Впрочем, армия была, пожалуй, единственным образованием, чьим мнением по‑настоящему дорожил темный советник, в прошлом рыцарь Шарно Э’Вьерр.

Хоругви и плюмажи, значки и гербы, гребни шлемов, ленты на штандартах, – все это, конечно, имело какой‑то смысл, но для Истерро значило не больше, чем наскальные надписи на утраченном Братством мертвом языке. Он видел лишь, что на Хоненах собралась в основном конница, и это казалось логичным: следовало спешить, идти форсированным маршем (откуда в голове появилось столь странное сочетание, Истерро не сказал бы и под гипнозом!). В пути могли возникнуть разные сложности, и отягощать армию обозом и баллистами, а также медлительной пехотой было попросту глупо.

Благочестивый монах порадовался, что хоть что‑то понимает в творимом суровом спектакле, и даже подумал, что все не так страшно, и что армия, а значит, и война – все тот же балаган, в котором поминутно обвинял Братство советник. Нехитрая драма в убогих декорациях, где сотни актеров по роли должны геройски сгинуть, произнеся прощальный монолог. А потом по сцене пройдет Седая Дева, смоет кровь, как смывают грим со щек, протянет руку и, отвечая тихому призыву, поднимутся ее новобранцы, ее вассалы, чтобы, сомкнув ряды, чеканя шаг, пройти к Калитке в Ее царство.

Нарисовавшаяся в воображении картина была до того прекрасна и печальна, что впечатлительный Истерро сморгнул невольную слезу и должно быть поэтому не заметил появления нового героя пьесы.

Гонца.

А между тем гонец стоил самого пристального внимания. Потому что проскакал перед строем кавалерии на серебристо‑серой кобыле, в которой оторопевший Бабник с изумлением признал собственную лошадь, Иму, слегка артачившуюся под крепкой рукой, освобожденную от лишних сумок и священной для светлого лютни! Отец Свальд вовремя положил руку на его плечо, и Истерро смолчал, не сломал момента, улыбаясь деревянной улыбкой и растерянно озираясь по сторонам. Именно растерянность и привычка рассматривать картину в целом спасли гонца от мгновенной расправы. В той стороне, где обворованный монах оставил лошадь, возвышался над толпой довольный донельзя варвар с двуручником на плече! Викард поймал возмущенный взгляд Истерро и расплылся в горделивой улыбке, выдавшей автора дурной шутки, потом махнул рукой и кивнул на пасшегося неподалеку истощенного, измотанного целькона. У темной твари не хватило Сил даже сложить крылья: Дэйв волочил их за собой, жадно сбирая чахлую, затоптанную растительность Хонен, и бока коня вздымались и опадали, точно волны в море.