- -
- 100%
- +
— Я не потяну сейчас аренду, — сразу отвечаю и испугавшись мотаю головой.
— Какая аренда? Помещение бросили! Никому не нужно, а тебе в самый раз — усмехается он. — Доведешь его до ума, что-то принесу тебе на первое время. Обживешься, вдохнешь жизнь в это брошенное место!
— Я не уверена, что смогу.
Как я могу вдохнуть жизнь в помещение, когда во мне пустота.
— Не узнаешь, пока не попробуешь, — он смотрит прямо, и в этом взгляде нет жалости. Вернутся никогда не поздно, а вот попытать удачу… Может это то, что тебе нужно сейчас? Белые станы и беспорядок?
Я колеблюсь. Внутри страх. Всё это слишком похоже на шанс, а я давно перестала в них верить. Но Станислав Сергеевич не дает мне время на раздумье, тянет за руку, и я поднимаюсь.
— Все, пошли, пошли, — он кидает деньги на стол за мой кофе, машет официантке, и подталкивает меня вперед.
Мы идём по знакомым улицам. Серый асфальт, неровные тротуары, старые вывески — будто город застыл в той эпохе, когда я ещё верила, что всё впереди. Станислав Сергеевич что-то рассказывает — про студентов, про вечные проблемы с деканатом, про новые курсы. Я киваю, отвлекаюсь от своих проблем и самокопаний.
Мы сворачиваем за угол. Институтский городок. Те же красные кирпичные стены, запах масляной краски и влажной штукатурки. Всё будто сжалось от времени, но внутри у меня что-то щёлкает. В груди поднимается волнение — щемящее, странное. Здесь всё началось. Здесь я впервые почувствовала, что живу.
— Ты бы видела себя тогда, — говорит Станислав Сергеевич, когда мы проходим по двору. — Худющая, в рубашке, измазанной краской, с глазами, будто ты видишь мир, а остальные — нет.
— Было время, — усмехаюсь я. — Тогда всё казалось возможным.
— А что изменилось-то? Всегда возможно всё! — отвечает он, останавливаясь у небольшой двухэтажной пристройки, заросшей кустами и деревьями. — Вот, пришли.
Он вставляет ключ, дверь с хрипом открывается. Первое, что чувствую, — запах. Пыль, краска, штукатурка, немного влаги. Второе — свет. Огромные окна под потолок, белые, ровные стены. Пол усыпан старыми газетами и пленкой, в углу сложены доски и ведра.
Пусто, но… живо.
Я делаю шаг внутрь. Пол скрипит. Внутри будто шевелится память. Вот там когда-то стоял мой мольберт, а чуть подальше стол, где мы пили чай.
— Всё осталось почти так же, — говорит Станислав Сергеевич. — Немного грязи, но стены крепкие. И свет — посмотри, какой здесь свет.
Я молча провожу ладонью по стене. Холодная, шершавая. На пальцах остаётся белая пыль.
— Свет хороший, — тихо соглашаюсь, внутри что-то искрит.
— Я знал, тебе понравится. — Он улыбается, смахивая пыль с подоконника. — Можешь пожить здесь. Есть старая раскладушка, отопление работает, вода есть, все удобства. Ну а если душ сломается, можешь в общагу сбегать. Помнишь же где она? — я киваю. — Ну а стены… Считай, что это твои новые холсты.
— Станислав Сергеевич… я не уверена, — говорю я. — Я ведь не та, что раньше.
Он оборачивается, смотрит долго.
— Та, что раньше, всё ещё в тебе. Просто спряталась. Не переживай, она выйдет. Ей нужно место. — Он делает паузу и добавляет мягче: — Начни… Просто с уборки, а там, — он пожимает плечами. — Может что-то и придет, смотрит на часы. — Ой, все! Вер, мне бежать надо! — он протягивает мне ключи, быстро пишет что-то в блокноте и вырвав лист протягивает мне. — Если что звони. Но я после всех пар обязательно забегу. Охрану я предупрежу. Пропуск сделаю. — Разворачивается и быстрым шагом идет к выходу.
— Вера… — голос тихий, но уверенный. — Не бойся начинать заново.
Он уходит, а я остаюсь. Тишина. Только далёкие голоса студентов. Резко выдыхаю и хлопаю в ладоши, чтобы собрать себя и приступить к работе. Кровь начинает бурлить за делом. Работы много, но я не боюсь. Мыслям сейчас не место в моей голове, есть только грязь, пыль и мои руки.
7
Три дня. Я убирала, драила, вычищала всё, что могла. Отскребла стены, отмыла пол до блеска, вытащила мешки мусора. Очищала не помещение — себя.
Станислав Сергеевич приходил каждый день — приносил холсты, краски, кисти и так по мелочи для жизни.
— Теперь у тебя полноценная студия, — усмехался он, ставя очередную коробку у двери.
Станислав Сергеевич окидывал взглядом прогресс хозяйским прищуром, но ничего не говорил — только ставил чай на стол, пару минут болтал о студентах и ушел, оставляя меня один на один с тишиной.
Это место стало пригодным для жизни. Но я так вымоталась. Плечи ломит, пальцы немеют, ноги подкашиваются. Я едва стою.
Хочу просто дойти до раскладушки, упасть и отключиться. Прохожу мимо большого белого холста. Взгляд цепляется за него. Останавливаюсь. Оно смотрит на меня, похожее на зеркало, которое показывает не отражение, а то, от чего я бежала.. Пустой, чистый. Не знаю почему, но не могу отвести взгляд, словно под гипнозом.
Секунда.
Другая.
Потом рука сама тянется. Кисть. Краска. Не думаю. Просто макаю кисть в краску.
Первая линия — резкая, чёрная. Вторая — глубокая, красная.
Плечи напряжены, движения быстрые, резкие, как дыхание в панике. Краски ложатся жирно, густо, нервно, летят, стекают, смешиваются.
Я не понимаю, что делаю. Просто внутри что-то рвётся наружу. То, что я прятала много лет, поднимается, прорывается, рвёт кожу изнутри. И выливается на холст. Дыхание сбивается. Слёзы текут, но я не замечаю их.
Когда наконец делаю шаг назад, холст живой. На нём — не просто формы, не просто тени. Ребёнок. Маленький, хрупкий, в утробе. В свете, в воде, в покое. Не идеально, не анатомично, но — настоящий.
Я падаю на колени. Плачу. С криком рвущим все вокруг. Я много раз плакала из-за прошлого, но всегда это были тихие слезы, словно я стеснялась их, но теперь… Вся боль словно нашла выход. Вот она, прямо передо мной, моя боль, и моя любовь. Ника.
Она была во мне. Она — была. Хоть и не долго.
Когда слёзы иссякают, внутри что-то меняется. На место боли встаёт странный мягкий свет. И мысль, ясная, спокойная: Дальше.
Я поднимаюсь. Туман в голове, руки ватные, но я вижу стены. Берусь за большую кисть. За ведро с разбавленной краской. Рука ведет сама, я просто подчиняюсь внутреннему ощущению, не думаю, просто делаю.
Я не замечаю времени. Не замечаю, как ночь сменяет вечер. Как темнота рассеивается.
Когда слышу шаги — мир ещё вибрирует краской.
— Вера… ты хоть спала?
Голос Станислава мягкий, удивлённый. Он стоит в дверях с портфелем.
Осторожно делает шаг, затем второй. Глаза бегут по стенам, замирают на каждом силуэте.
Я улыбаясь наблюдаю за ним стоя на стремянке.
— Господи… — почти беззвучно выдыхает он, пытается сказать что-то еще, но словно лишился дара речи.
Он подходит ближе, медленно, будто боится потревожить. Смотрит на меня — не как на ученицу, а как на художника. Живого. У него глаза блестят, когда он смотрит на стену, которую я рисовала всю ночь.
Я ни спала ни секунды, даже не помню пила я чай или нет. Из меня все вырывалось потоком, словно кто-то другой рисовал, а я лишь была инструментом.
Станислав завороженно осматривается, а затем его взгляд падает на холст. На Нику.
Он застывает.
Если бы сейчас здесь упала монетка — это было бы подобно удару колокола.
— Вера… — хрипло произносит он и сглатывает. — Что это?
Спускаюсь со своей стремянки, Станислав Сергеевич продолжает смотреть на картину, словно его заколдовали. Встаю за его спиной и с нежной улыбкой тоже смотрю на холст, на свою девочку, на этот тихий свет в её силуэте. А внутри больше нет боли, есть благодарность, за то что она была со мной.
— Это Ника, — говорю я не чувствуя больше боли. Это имя больше не раздирает меня изнутри. — Моя дочь. Которой не суждено было появиться на свет.
Он закрывает глаза на секунду. Глубоко вдыхает. Не спрашивает ничего. Не лезет в душу.
Просто стоит рядом и смотрит на картину.
— Я так долго прятала ее в себе... — голос начинает дрожать, и я сбиваюсь.
Он поворачивается ко мне. И в его глазах нет жалости. Только уважение. И понимание.
— Она красивая, — тихо говорит Станислав Сергеевич
Я улыбаюсь. Нежно.
— Знаю.
Станислав Сергеевич обнимает меня за плечи, и мы еще несколько минут просто смотрим на картину, растворяемся в ней.
Следующие недели проходят как в тумане. Мастерская больше не похожа на пустую коробку. Картины прислонены к стенам, банки с краской повсюду, тряпки на полу, на подоконниках — кисти в банках с водой. Пахнет растворителем, красками и жизнью.
Я не просто рисую — я живу. Каждое утро начинаю с того, что включаю чайник, ставлю чашку на подоконник и беру кисть. Кисть — как продолжение руки. Я не думаю, что делаю. Просто дышу краской.
Пальцы дрожат, когда касаются холста. Но внутри — уверенность, как будто я наконец вспомнила язык, на котором говорила всю жизнь.
Картины рождаются одна за другой. Женщины. Силуэты, движения, свет. Каждая — своя история. Одна — изломанная, с закрытыми глазами, будто держит крик внутри. Другая — почти прозрачная, и через неё пробивается свет. Третья — стоит спиной, волосы спадают, и вся она — из ветра.
Иногда я сама не понимаю, откуда всё это. Рисую до ночи, до боли в спине, до дрожи в пальцах. Засыпаю прямо на стуле, просыпаюсь и продолжаю. Мозг молчит, тело работает. Каждая картина — как вдох после долгого удушья.
Станислав Сергеевич иногда приходит. Тихо, без лишних слов. Приносит чай, пирожки, какие-то книги. Садится в углу, смотрит. Иногда что-то записывает в блокнот. Я не спрашиваю, что он пишет. Мне всё равно. Он не мешает — просто есть, и этого достаточно.
— Ты понимаешь, что делаешь не просто картины? — однажды говорит он.
Я поднимаю голову, вся в краске, волосы спутаны, рука дрожит.
— Нет, — отвечаю. — Я просто дышу. Мне это нужно, даже больше чем воздух.
Он улыбается, но не спорит.
Иногда, когда он уходит, я замечаю, что оставил еду на подоконнике — яблоки, сыр, хлеб. Забота тихая, как воздух. Я ем, грею чай и снова возвращаюсь к кистям.
Время теряет форму. День сменяется ночью, ночь — утром, и всё это растворяется в красках. Мне не нужно больше думать о прошлом. Я просто рисую. Здесь и сейчас.
Однажды вечером, когда я наконец отрываюсь от холста, Станислав медленно обходит мастерскую с телефоном в руке. Он фотографирует. Молча. Без вспышки. Снимает каждую картину — ту, что у стены, и ту, что ещё не высохла. Потом что-то набирает.
— Кому вы это отправляете? — спрашиваю я, вытирая руки о тряпку.
— Старому коллеге, — спокойно отвечает он. — Куратору в одной галерее. У них скоро выставка молодых художников. — Он улыбается, но глаза серьёзные. — Думаю, им стоит увидеть, как ты дышишь.
Я не успеваю ответить. Он поднимает телефон, делает ещё один снимок.
— Это только начало, Вера, — произносит он почти шёпотом. — Ты даже не видишь что ты творишь… Для тебя это жизнь.
8
Шум. Голоса. Смех. Тонкие бокалы звенят, отражая свет ламп под высоким потолком.
А я стою внутри всей этой суеты и не чувствую ног.
Людей много. Слишком много. И я — просто пытаюсь дышать.
Руки дрожат так, что я спрятала их в карманы платья. Ладони потеют. В висках — стук крови.
«Каракули».
Голос Лёши. Чёткий, мерзко-уверенный.
«Этим не заработаешь».
«Это хорошо только для развлечения».
«Хорошее хобби для жены».
Я моргаю, пытаясь прогнать его голос, но он как будто встроился в стены. Каждый смех кажется насмешкой. Каждый взгляд — приговором.
Я хожу между людьми, будто в тумане, но парадокс — возле моих картин стоит такой плотный круг, что к ним даже не подойти.
Я слышу:
— «Кто это написал? Боже… это потрясающе».
— «Посмотри на линии. Они как оголённые нервы».
— «Это уровень, не знаю… европейских арт-домов».
И всё равно внутри шепчет Лёша: «Переоцениваешь себя», «Ты не художник. Ты девочка с кисточкой».
Мне становится дурно.
Станислав Сергеевич появляется рядом настолько тихо, что я вздрагиваю.
— Держись, — говорит он мягко. — Ты справляешься лучше, чем думаешь.
Я улыбаюсь, но неуверенно.
— Пойдём, — добавляет он и кладёт ладонь мне на плечо. — Хочу познакомить тебя с одним человеком.
Мы протискиваемся через толпу, и я замечаю мужчину — лет пятидесяти, элегантный, уверенный, с мягкой улыбкой и строгими глазами. Он словно смотрит прямо сквозь людей.
— Вера, — говорит Станислав Сергеевич, — это Артём Львович, владелец галереи.
— Очень приятно… — начинаю я, но голос срывается.
Он протягивает мне руку. Смотрит внимательно — не как на начинающую художницу. Как на кого-то, кого оценивают. От этого снова холодеют ладони.
Он медленно осматривает стену с моими работами, качает головой, будто ругает себя.
— Зря я послушал Станислава, — произносит он.
Сердце опускается в пятки. Пол уходит из-под ног. Вот… вот оно. Сейчас скажет, что ошиблись. Что нужно снять работы. Что всё это ошибка.
Я сглатываю.
— Простите… я… понимаю… если…
— Нет-нет, — Артем Львович поднимает брови, словно удивлён моей реакцией. — Я зря послушал его в одном: надо было не включать ваши работы в общую экспозицию.
Я замираю.
— Почему?.. — голоса почти нет, во рту засуха.
Он улыбается — спокойно, уверенно.
— Потому что вы затмили всех остальных. Гости стоят только у ваших работ. Остальные художники остались в тени. Это моя непростительная ошибка.
У меня перехватывает дыхание.
Станислав Сергеевич смеётся тихо, довольно, хотя видом делает, что «ничего необычного».
— Я никогда не видел такого на открытии, — продолжает Артём Львович. — Честно — зря мы сунули вас в общую выставку. Вам нужна отдельная.
Я моргаю. Несколько раз. Сглатываю. Все кажется сном. Может я рисовала в мастерской и… упала, теперь это только мои фантазии?
— Отдельная?..
— Через две недели. У моей коллеги — куратора из частного культурного фонда — как раз намечается «День нового таланта». И у неё до сих пор нет никого. А вы… — он осматривает меня с головы до ног. — Вы именно то, что нужно. Свежо, эмоционально, живо. Честно до боли.
Меня бросает в жар.
— Но… я не уверена, что смогу…
— Решать вам, я лишь предлагаю, — он пожимает плечами. — Иногда художнику нужен толчок. Вы его получили. Теперь дело за вами. — Он сжимает моё запястье — мягко, тепло. — Вера, вы — открытие этого вечера. Не упустите момент.
Я улыбаюсь. Сначала робко. Потом — шире. И… Киваю, принимая его предложение.
Артем Львович уходит так же быстро, как появился. Мир начинает вращаться вокруг меня. Я словно оказалась в прошлом, словно мне не тридцать пять, а двадцать три, я заканчиваю институт и моя мечта сбывается. Я ведь забыла, что когда-то мечтала поучаствовать хотя бы в групповой выставке, а тут ПЕРСОНАЛЬНАЯ!
И в этот момент Лёшин голос внутри… просто обрывается. Затихает, появляется вера в себя и легкое покалывание кончиков пальцев, им уже не терпится приступить к работе.
Мне становится дурно от происходящего. Выхожу из галереи и опираюсь спиной о стену. Закрываю глаза.
Всё внутри дрожит.
Шум голосов за дверью гаснет, остаётся только моё дыхание — короткое, будто я пробежала марафон.
Персональная выставка. Через две недели. Серьёзно?..
Дверь галереи резко открывается.
— Вера!
Я вздрагиваю — Станислав вылетает наружу как ураган. Лицо взволнованное, глаза блестят. Он подбегает и хватает меня за плечи.
— Ты понимаешь, что сейчас произошло?!
Я едва успеваю моргнуть.
— Станислав Сергеевич, вы чего… что случилось?..
Он буквально трясёт меня, будто пытается встряхнуть последние остатки сомнений.
— Твою картину купили!
— Что?.. — я даже не успеваю ощутить эмоцию, слишком внезапно.
— Ту, с женщиной в ветре! Прямо сейчас! Её только что сняли со стены!
Я смотрю на него… и не понимаю.
— Это ведь… только одна работа…
Он закатывает глаза, будто я сказала что-то невозможное.
— ОДНА РАБОТА!? Ты вообще представляешь? Здесь, — он машет рукой в сторону галереи, — на таких открытых мероприятиях никто ничего не покупает! Это почти благотворительность! Люди приходят показаться, поговорить, выпить вина. Продаж почти не бывает. Иногда одну за вечер — если повезёт.
— Но вы же сами…
— А у тебя ее купили через сорок минут после открытия! — Он будто подпрыгивает от восторга. — Ты не понимаешь, Вера! Это успех! Настоящий, живой, огромный успех, который другие художники ждут годами!
Я стою ошарашенная, слова не укладываются.
— Правда?.. — тихо спрашиваю я. — Это… важно?
Он резко хватает меня за щеки, как ребёнка, и начинает тараторить, почти крича, не скрывая эмоций:
— Важно?! Да это… это прорыв, Вера! Это… это… — он осекается, делает глубокий вдох и резко выдыхает. — Я горжусь тобой. Понимаешь? По-настоящему.
Горло перехватывает. Я отвожу взгляд в сторону.
— Но… я не уверена, что смогу сделать ещё…
Он не даёт мне договорить.
— Сможешь. И не просто сможешь. ТЫ СДЕЛАЕШЬ. Потому что Артём Львович уже попросил: семь работ для твоей персональной выставки.
Я замираю.
— Семь?..
— Да! Три у тебя есть. — Он загибает пальцы. — Остаётся четыре. И одна из них должна стать центром экспозиции. Сердцем. Опорой. Ты понимаешь?
Внутри всё плывёт.
— Станислав Сергеевич… я… боюсь.
Он мягко кладёт руку мне на плечо.
— Бояться нормально. Обуздай свой страх. Заставь его работать на тебя!
Мы несколько секунд просто молчим. Мне кажется, что я слышу собственное сердце.
Он улыбается уголком губ.
— Завтра начнёшь. А сегодня — отдыхай, получай комплименты и просто наслаждайся.
Я киваю, но внутри все еще не понимаю, что происходит.
9
Прошла неделя.
После выставки всё понеслось. Артём Львович позвонил уже на следующее утро: продались ещё две работы. Станислав пришёл с бутылкой дорогого шампанского и мы пили его из пластиковых стаканчиков, сидя прямо на полу среди моих холстов.
Я смеялась. Я — смеялась, словно снова мне двадцать, словно впереди — мир, и он не против.
Денег стало… не много, но достаточно. Я купила новые кисти — дорогие, тяжёлые. Палитру. Несколько больших холстов.
И мне казалось — сейчас я напишу всё.
Сразу.
Легко.
Но на следующий день, когда я подошла к первому чистому холсту — пустота. Какой-то страх внутри, он сковывает, не дает прикоснутся к холсту, такое мерзкое ощущение, что я все испорчу, что все что произошло всего лишь случайность.
Ладонь вспотела. Кисть стала тяжёлой, как свинец. Грудь сжалась так, будто внутри — воздух закончился.
Я пытаюсь. Сделала мазок — но не то! Он ложится, но словно это я ему приказываю быть здесь, кривой неровный, именно там где я хочу, но пустой. Сделала другой — грубо, криво, не то, просто грязь.
Внутри начало подниматься знакомое. Тихий холод. Глухой.
— Ну что? Увидела, да? Ты не художник, Вера. Это хобби. Развлечение. Дамское увлечение.
Голос Лёши.
Я вздрагиваю, отступаю, будто кто-то толкнул в грудь.
— Нет, — выдохнула. — Нет.
Но от этого он только становился громче.
— Ты думаешь, что поймала удачу за хвост? Это случайность. Тебе повезло. Ты никогда не доводишь до конца. У тебя нет таланта. Только эмоции — дешёвые, сопливые. Давай заплачь, устрой очередную драму!
Я зажмуриваюсь. Пальцы дрожат.
Холст передо мной — белый. Такой белый, что режет глаза. Я снова поднимаю кисть, пытаюсь вдохнуть глубже.
Не получается. Краска ложится неровно. Цвет — мерзкий, мёртвый. Линия — как царапина.
Я швыряю кисть в ведро.
Шум отлетает эхом от стен.
— Чёрт. Чёрт! — голос надрывается, ломается.
Пытаюсь снова. Порчу второй холст. Третий. И со злостью хватаю черную краску и закрашиваю все что получилось.
Внутри — всё то же:
— Я тебе говорил. Ты ни на что не способна. Ты даже родить не смогла! Думаешь, справишься с картиной? Я был прав. Я всегда был прав.
Внутри все дрожит, что-то просыпается, я уже не слежу за своей рукой. Бросаю одну кисть, хватаю другую.
Линия.
Решётки.
Снова.
С тенью.
С тем, что смотрит из глубины — не лицо, глаза. Его глаза. Холодные. Властные. Полные лжи и контроля.
Клетка.
Тёмная.
Плотная.
Я вывожу прутья — толстые, неровные, будто царапаю поверхность. Внутри — силуэт.
Сломанный. Почти незаметный.
Я сама не знаю, кого рисую. Себя? Его? Нас?
Но когда делаю шаг назад — вижу.
Это я. В его клетке. И в ней же — он. Два силуэта, сплетённые из зависимости, боли, вины. Оба закрыты. А его страшные злые глаза в не клетки, словно смотрят на меня с холста.
Я стою перед картиной — и руки трясутся. Но внутри — не пусто. Не страх. Это ярость.
Тихая.
Собранная.
Такая, от которой теплеет тело.
— Нет, — говорю я вслух, спокойно, почти шёпотом. — Я выйду.
Я смотрю на картину.
Она — живая.
Злая.
Правдивая.
Моя.
После этой ночи, когда я нарисовала клетку, что-то будто щёлкнуло внутри. Просто — щелчок. И пустота исчезла.
Я проснулась утром, не боялась белого холста. Не боялась себя. Внутри, там, где годами жили комки боли, — стало пусто и легко, как в квартире после генеральной уборки.
Я смотрю на картину с клеткой. Она — тёмная, тяжёлая. И я понимаю, что все тяжёлое и темное, все что тянуло меня вниз, теперь на холсте, а не во мне.
Я улыбаюсь. И беру новую кисть. Дальше всё идёт так легко, что я бы сама не поверила, если бы мне рассказали.
Я рисую утром. Днём. Вечером. Иногда до рассвета. С диким наслаждением, больше я не выпускаю боль, а вкладываю часть себя в картины.
Линии текут плавно. Краска ложится уверенно. Цвета сами выбирают себя.
Будто кто-то наконец открыл кран, и всё, что во мне было годами, просто… льётся.
Женские силуэты становятся сильнее. Мягче. Глубже. Без истерики, без грязи — прозрачные и живые.
Каждый холст — как шаг вперёд от прошлого. Оставшееся время пролетело за работой. Я успела закончить все работы и даже сделать главную картину выставки, глубокую, чувственную женщину, окутанную разами с шипами.
Прохожусь еще раз осматриваю картины, я довольна работами, они именно такие как я и хотела. Дверь мастерской тихо скрипнула и на пороге появились Станислав Сергеевич и Артем Львович. Они должна сегодня забрать картины, чтобы успеть все подготовить к выставке.
Станислав Сергеевич заметно нервничает, не может устоять на месте, а Артем Львович с серьёзным взглядом осматривает все картины.
— Вижу, что я не ошибся, — Артем Львович наконец улыбается, но тут его взгляд цепляет холст, который я поставила и отвернула к стене. Артем Львович по хозяйски берет его и разворачивает к себе и застывает, все его тело напрягается. — Это… как я понимаю, будет наше сердце?
— Нет, нет, — я тут же подхожу, пытаюсь забрать картину, поставить ее туда где она была, но Артем Львович не позволяет мне это сделать. — Это… Я так… баловалась… краски проверяла.