- -
- 100%
- +
Я выхожу из клиники и несколько секунд просто стою под дождём, не понимая, куда идти. Капли попадают в глаза, стекают по щекам, будто я плачу, хотя слёз уже нет.
— Не получилось. Эмбрион не прижился, спокойно, с ноткой сожаления и сочувствия сказала врач.
Третья попытка. Я словно проклята. Все еще расплачиваюсь, за то что не уберегла.
Сажусь в машину, хлопок двери глушит шум улицы. В салоне пахнет лавандой из кондиционера. Телефон дрожит в руке. Пальцы немеют, но я всё равно набираю номер мужа.
— Алло. — Леша отвечает сразу и от его голоса все внутри сжимается, чувствую вину перед ним. Он так ждет. Так сильно хочет детей, а я…
— Лёш, — голос дрожит, я слышу эту дрожь и злюсь на неё, — опять.
Короткая пауза. Я прямо слышу, как он на той стороне выдыхает.
— Что «опять»?
— Не получилось.
Внутри что-то проваливается ещё глубже, хотя, казалось, дальше уже некуда.
— Эй, — говорит он тихо. — Ну не плачь, ладно? У нас всё получится, Вер. Просто не сразу.
— Это уже третий раз, — шепчу я, слова встают поперек горла.
— Значит, будет четвёртый, — он делает ту самую маленькую паузу, будто улыбается. — Ты же знаешь, я упрямый. Мы справимся. Мы ведь оба этого хотим?
Он говорит спокойно, уверенно, как всегда. Его голос будто держит меня за руку, но тело всё равно дрожит.
— Врач сказала, что, может, дело не в теле, — произношу я, уткнув взгляд в руль. — Что организм просто не хочет принимать жизнь. Отталкивает.
— Не слушай, — мгновенно отрезает Леша. Голос стал жестче, но всё ещё мягкий только для меня. — Ты здорова, просто время не пришло. Я приеду вечером, куплю что ни будь вкусненькое по пути. А ты сейчас поедешь домой и будешь отдыхать! Ни каких забот! Ни каких плохих мыслей!
Я чувствую, что вот-вот сломаюсь, внутри словно все разрывается.
— Хорошо, — соглашаюсь я, чтобы не расстраивать его.
— Умница. Не накручивай себя, ладно? Все у нас будет, просто не сейчас. Я люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю.
Он кладёт трубку. Я смотрю на экран, пока слово «завершено» не гаснет. Как будто вместе с ним гаснет ещё одна маленькая надежда.
Иногда организм не хочет принимать жизнь, сказала врач. Он защищает вас от боли, которую вы не готовы пережить снова. Может вам поработать с психологом? Вы перенесли потерю, которую возможно еще не пережили…
Мне тогда было двадцать семь. Пять месяцев... Двадцать первая неделя… Девочка... Я уже называла её в голове по имени, хотя вслух не решалась. Монитор, ровная линия, рука врача на плече: «Сердце остановилось».
Я помню, холодный металл стола. Помню запах железа и хлорки. Помню тишину после — такую плотную, что я думала, оглохла.
После — годы, вычеркнутые анализами, баночками с витаминами, уколами, надеждами, которые аккуратно складываешь в голове, как пластиковые контейнеры в холодильнике.
Первое ЭКО. Первая надежда и первая неудача.
Второе.
Теперь третье.
Всё ради того, чтобы мы стали настоящей семьей. Чтобы чистый детский смех зазвучал в нашей квартире.
Я включаю двигатель. Дворники лениво гонят дождь по стеклу. Смотрю на дорогу, но толком не вижу. Всё плывёт.
Домой ехать не хочу. Там стены знают слишком много. Там кровать, в которой мы считали месяцы и по ночам шептали «а вдруг». Там ванная, где я сидела на холодной плитке и слушала себя, не слыша ничего.
Мне нужен он. Не дом. Человек. Голос, который говорит «мы справимся». Я поворачиваю к его офису.
Рука сама прикладывает пропуск к турникету. Охранник кивает, как всегда.
— Здравствуйте, Вера Андреевна.
— Здравствуйте, — губы говорят автоматически.
Лифт поднимается слишком медленно. В зеркальной стене — женщина с бледным лицом и слишком широко раскрытыми глазами. Я отвожу взгляд.
На месте секретарши пусто. Стул отъехал, на столе — кружка с отпечатком помады, телефон, блокнот.
Из кабинета доносится его голос. Мой. Тот, под который я засыпаю.
— Я сказал, Аня, хватит. Мы договорились.
Второй голос — женский, слишком молодой, дрожащий.
— Алексей, я не пойду на аборт. Я не могу.
Я замираю. Мне кажется, что я не дышу. Просто стою, уцепившись пальцами за ручку двери. Кожа на костяшках белеет.
— Ты должна, — говорит он спокойно, размеренно, как на совещании. — Мы всё обсудили.
— Это твой ребёнок! — она почти кричит. — Наш!
Слово «ребёнок» больно звенит в груди. Я чувствую его физически — как удар изнутри.
— У меня есть жена, — почти кричит Леша. — Жена, слышишь? Я не собираюсь рушить свою жизнь из-за твоей глупости.
«У меня есть жена». Я. Та самая, которая сейчас стоит за дверью, с дырой внутри вместо сердца. Он произносит это не как признание, а как аргумент. Как щит.
— Но ты говорил, что любишь меня…
— Я говорил, что мне с тобой легко. Это не одно и то же.
В горле поднимается тошнота. «Легко». Мне с ним никогда не было легко. Ни в двадцать семь, ни в тридцать, ни сейчас. Я таскала на себе эти анализы, надежды, расписания, себя.
Легко ему было не со мной.
Дышать трудно. Воздух стал вязким, как кисель. Лёгкие будто наполняются камнями.
— Я не сделаю этого, — шепчет она. — Не смогу.
— Значит, я сделаю так, что тебе придётся. — Его голос становится жёстче, ниже. Я такого в нём не слышала. — Не испытывай меня, Аня. У меня есть ресурсы.
«Ресурсы». То, чем он платил за наши попытки стать родителями. И теми же ресурсами сейчас давит на другую женщину, чтобы она убила то, что мне никогда не дано удержать.
Стул скребёт по полу. Шаги — быстрые, нервные.
— Пошла вон отсюда, — говорит он. — И если ты не избавишься от этого… Пеняй на себя!
Дверь распахивается, и секретарша вылетает в коридор. Совсем девочка. Красные глаза, тушь размазана, руки дрожат. Она не сразу видит меня, врезается плечом, тепло её тела обжигает.
— Простите, — шепчет она, закрывает рот ладонью, чтобы не разрыдаться вслух, и бежит прочь.
Я стою, прижатая к стене. Ноги ватные. Колени подгибаются. Если отпустить дверь, я просто сползу на пол.
Леша появляется в дверном проёме. Фигура, знакомая до боли. Я смотрю на него, но прошу чтобы мои глаза ошиблись. Чтобы это был не мой муж.
Наши взгляды встречаются. Мир сужается до двух точек: я и он. Офис исчезает. Шум из коридора тоже.
— Вера… — он говорит моё имя так, как никогда не говорил. Голос чуть подрагивает — Что ты здесь делаешь?
Я открываю рот, но воздуха нет. В груди тяжёлый ком, не протолкнуть ни слова.
— Ты… давно стоишь? — он делает шаг ко мне.
Всё тело напрягается.
— Достаточно.
Леша моргает, словно время на секунду остановилось. Потом пытается собраться, натянуть привычную уверенность.
— Подожди, — он поднимает ладони, как будто меня нужно успокаивать. — Ты всё не так поняла.
Я смотрю на него. На губы, которыми он только что говорил «аборт», «жена». На руки, которые гладили меня по спине в коридоре больницы восемь лет назад.
— Она… — он быстро ищет слова, — Я просто хотел ей помочь, а она…
— Я слышала больше, — заторможено произношу я.
Все знаю, все понимаю, но сознание словно отказывается это принимать.
Леша чешет затылок, осторожно берет меня под руку и заводит в кабинет, помогает сесть на стул, даже протягивает стакан воды, но я мотаю головой.
— Она не от меня беременна. — Он быстро выбирает другую стратегию. — Я… Я просто предлагал ей помощь… Ну как-то решить её проблему, — только его ложь выдают трясущиеся руки.
Это почти смешно. Во мне поднимается короткий, истерический смешок, но я его глотаю, он выходит чем-то рваным, как кашель.
— Алексей, — говорю я, и голос уже не похож на мой. Глухой, охрипший, — я слышала всё! Весь разговор!
Он замирает. Глаза чуть прищуриваются, как у человека, которому дали пощёчину, но он ещё не понял, откуда.
— Что именно? — спрашивает тихо.
— Всё, — выдыхаю. — От начала и до конца.
Он смотрит пару секунд, потом устало опускается на край стола. Проводит ладонью по лицу, растирает виски, как будто это просто плохое совещание.
— Господи, Вера… — голос низкий, сорванный. — Я не хотел, чтобы так вышло.
Слёзы сами текут по щекам. Я их не вытираю. Нет смысла.
— Это всё… — он ищет слово, — это ошибка. Понимаешь? Глупость.
— Ошибка, — повторяю. — Ошибка — когда случайно повернул не туда. А ты сознательно шёл в другую сторону.
Он поднимает на меня глаза. В них — и вина, и усталость, и какая-то детская обида, что его поймали.
— Я… — он делает вдох. — Я просто сорвался. Мне нужно было… отвлечься. Тебе может быть тяжело это слышать, но вся наша жизнь последние годы — это больницы, врачи, слёзы. Ты живёшь только этим. Я тоже устал. — Меня трясёт. Каждое его слово — как соль на открытую рану. — Это была физиология, Вер. Только тело. Никаких чувств. Понимаешь? Никаких. Я люблю тебя. Только тебя. Всё остальное ничего не значит.
И вот тут что-то внутри меня просто рвётся. Я вскакиваю со стула, во мне столько гнева, злости, всего сразу, это какая-то гремучая смесь и она рвется наружу.
— Физиология, — ору я. — Ты называешь это физиологией?
Он делает шаг ближе, осторожно, как будто я опасна. Хотя… Да, я сейчас опасна, вообще не понимаю что происходит с моим телом, с эмоциями.
— Вера, пожалуйста. Мы столько прошли. Я не хочу всё потерять из-за…
— Ты отправил её на аборт, — перебиваю. Голос резкий, я никогда раньше не слышала его таким— Ты заставлял её убить ребёнка.
Он дёргается, как от удара током.
— Не говори так, — шепчет он и на его лице появляется испуг. — Всё не так однозначно.
— Это очень однозначно, Алексей, — я сама удивляюсь, что могу говорить, когда горло пережато. — Я восемь лет пытаюсь дать жизнь нашим детям. А ты тем же голосом, которым говорил мне «всё получится», отправляешь другую женщину убить её ребёнка.
Рука сама поднимается. Я не успеваю ни остановить её, ни обдумать.
Пощёчина звучит громко, резко. Удар обжигает пальцы.
Леша не отшатывается — только замирает. Медленно проводит пальцами по щеке, где уже проступает красное пятно. Смотрит на меня так, будто впервые видит не удобную, тихую Веру, а кого-то другого.
— Ты убиваешь, — шепчу. — Когда я трачу всю себя, чтобы хоть кто-то внутри меня выжил.
Глаза расплываются, он становится пятном. Я моргаю, слёзы текут сильнее.
Он открывает рот, хочет что-то сказать — наверняка что-нибудь про «я всё исправлю», «мы разберёмся», «это ничего не значит».
— Не надо, — говорю я, поднимая руку. — Ничего не объясняй.
Мир расфокусирован. Стены, свет, его лицо — всё плывёт. Я делаю шаг назад.
— Давай поедем домой, — он делает шаг. В голосе — паника, которой я раньше не слышала. — Просто домой. Мы сядем, поговорим нормально. Я уверен, ты сможешь меня понять. Я мужчина, мне нужна легкость, женственность, чувства.
У меня все плывет, мне кажется я прямо сейчас упаду, если не уйду. Не хочу чтобы это хотя бы произошло у него на глазах.
— Мне нужно… выйти, — я глубоко и часто дышу, но воздуха все равно не хватает.
Разворачиваюсь. Почти не чувствую ног, тело тяжелое. Но я иду, даже перехожу на легкий бег.
— Вера! — кричит Леша мне вслед. — Подожди!
Я не оборачиваюсь. Если обернусь — сломаюсь. Начну кричать, бить, плакать, упаду ему под ноги, буду просить: «скажи, что это не правда, скажи, что это был не ты».
Я бегу, не видя ничего. Лестница, пол, воздух — всё слилось.
В лифте я нажимаю кнопку и чувствую, как пальцы дрожат так сильно, что попасть по цифре сложно. Двери закрываются.
Грудь сжимает так сильно, что я хватаю воздух ртом. И вдруг из меня вырывается тихий, рваный звук — то ли смех, то ли рыдание.
Двери открываются на первом этаже. Охранник что-то говорит, я киваю, не слыша.
На улице дождь хлещет сильнее. Я иду к парковке, не чувствуя ног. Сажусь в машину, ключ дрожит в пальцах, зажигание не срабатывает с первого раза.
Светофоры, фонари — всё расплывается.
2
Я влетаю в квартиру и хлопаю дверью — звук хлещет, будто пощёчина.
Тишина. Только тиканье часов и запах его парфюма. Он давит на грудь. Всё давит.
Гардеробная — мой фронт сегодня. Его вещи, выстроенные по линейке: рубашки, костюмы, галстуки. Всё ровно, аккуратно, как будто и не было ничего, кроме порядка.
Я хватаю одну рубашку, другую, пиджак — швыряю в чемодан.
— Аборт, — шепчу я словно проклятие. — Ребёнок… аборт.
Слёзы текут, но какая-то часть меня уже не плачет — она кипит.
— Тварь, — выдыхаю в пустоту. — Подонок! Мерзавец!
Звук ключа. Щелчок. И уже через секунду в дверях Леша, стоит, глаза узкие, раздражение в голосе.
— Вера?! — кричит он, осматриваясь вокруг. — Что за… Что ты творишь?
— Уборка, — говорю, не оборачиваясь. — Избавляюсь от мусора.
Он медленно переступает через вещи на полу, осторожно пробираясь ко мне.
— С ума сошла? — говорит раздражённо, но сдержанно. — Прекрати, Вера! Мы поговорим! Я понимаю, тебе тяжело…
Своим сладким голосом Леша пытается смягчить — «давай успокоимся», «не устроим сцену». Это его стандартный ход: уменьшить, обнять словами.
— О чём ты хочешь поговорить? — С силой бросаю в чемодан рубашку. — О чём? Про аборт? Про секретаршу, которую ты заставляешь убить ребёнка?
Он застывает на мгновение.
— Не начинай. Ты всё поняла неправильно, — ровно, тоном дипломата отвечает муж.
— Я всё поняла правильно! — вспыхиваю. — Ты спал с ней! У меня за спиной! Пока я бегала по клиникам, пока я истязала себя уколами, ты спал с ней и теперь хочешь, чтобы она убила ребёнка! — Он делает шаг, пытается взять меня за руку — нежно, по-умному. — Не трогай! — вырываюсь, чемодан падает, вещи сыплются.
— Вера, ты истеричка, — говорит он устало, будто ему надоело объяснять очевидные вещи. — Ты изводишь и себя, и меня. Кому от твоей истерики легче?
— Я изводила себя ради нас! Ради ребёнка, которого у нас нет из-за тебя! — я рычу словно зверь, мне хочется наброситься на Лешу, разорвать его в клочья, содрать с лица эту физиономию спокойствия.
Он бьёт кулаком по двери гардеробной, дерево дрожит. Я вижу, как он начинает терять контроль.
— Ты вся в жалости к себе! Думаешь, это делает тебя святой? — со злостью плюёт в лицо обвинением.
— Нет, — шепчу, не отводя глаз. — Это делает меня живой. В отличие от тебя.
Леша делает шаг назад.
— Вера… — голос меняется — мягкий, почти жалостливый. — Выдохни. Успокойся. Мы же взрослые люди. Ты же знаешь, я тебя люблю. Просто… устал.
«Люблю» — и рядом «устал». Сочетание, которое убивает.
— Любишь? — спрашиваю, губы кривятся от злости. — Ей ты это тоже говорил?
Его лицо — сначала удивление, потом привычная мелкая раздражённость.
— Ты не должна устраивать спектакль, — говорит он. — Посмотри, ты не в себе. Завтра остынешь и сама всё поймёшь. Ну это же… Ну это же просто секс, он ни чего не значил. Не нужно делать такую драму из-за ерунды…
— Театров больше не будет, — говорю я резко. — Ты возьмёшь свои вещи и свалишь. Я подаю на развод. И ты можешь спать с кем захочешь, и никто тебе не будет устраивать спектакли.
Он усмехается, не воспринимает мою угрозу.
— Серьёзно? Ты подаёшь на развод?
— Да. — Голос ровный, но дрожит.
— И хочешь выставить меня из моей же квартиры? — усмехается дальше. — Оглянись, Вера. Тут всё моё. Вся твоя жизнь — моя. Всё принадлежит мне. Ты правда думаешь, что на твои каракули можно вот это всё купить?
Его глаза скользят по комнате, как по своей собственности, и в его тоне — не вопрос, а приговор. Я замираю, в голове пустота.
— А когда-то ты восхищался моими «каракулями».
— Вер, ну… — он поджимает губы, словно давит что-то в себе.
— Отлично. Тогда уйду я. Здесь всё твоё — только не я!
Поворачиваюсь, хватаю другой чемодан, он с грохотом падет на пол и раскрывается.
Тут же тянусь за платьем, но Леша перехватывает его раньше.
— Это? — он держит красное платье, трясет им словно в его руках какое-то важное доказательство. — Ты хочешь забрать это? Серьёзно? — усмешка съедает тон. — Вера, это куплено на мои деньги. Всё это — я: квартира, мебель, одежда, даже твоя чёртова студия. Всё моё! — в его взгляде я чувствую какое-то пренебрежение.
Резкими движениями пытаюсь скинуть с себя платье, молния застревает, и я слышу треск ткани. Плевать! На все! Скидываю платье. Стою перед мужем только в нижнем белье, внутри дрожь, но руки действуют ровно.
Леша отходит, в его глазах — паника, смешанная с непонимание. Он думает я окончательно свихнулась, но в тоже врем, он излучает уверенность что я вот-вот успокоюсь, что я дошла до грани, и что после этого я все прощу.
Выхватываю красное платье из его рук и надеваю. Шелк липнет к коже; красный — стальной, как приговор. Лёша говорил, что я в нём похожа на королеву. Вот и я стану королевой, которая уходит из его жизни! Уйду ни с чем, зато красивая и с гордо поднятой головой!
— Что ты делаешь? — Леша хрипит.
— Ухожу красиво, — резко бросаю я. — В том, что ты оплатил. Спасибо за подарок, милый.
— Ты ненормальная, — с какой-то любовной насмешкой произносит он.
— Может быть. Но я ухожу.
Хватаю сумку с кровати, достаю оттуда карточки.
— Вот, — резко произношу я, и швыряю их ему в их грудь. — Твои деньги. Всё твоё. Мне от тебя они никогда не были нужны, а больше ты ничего не можешь дать.
Он теряет терпение. Хватает меня за плечи, дергает, встряхивает. Больно. На рефлексе я почти сразу толкаю его в грудь. Леша отшатывается, спотыкается, чувствует удар.
— Ты ни дня без меня не протянешь! — рычит он, голос злой, раздраженный.
— Плевать, — шиплю я в ответ. — Главное — подальше от тебя. Я лучше сдохну, чем останусь с тобой. Ты — убийца! Ты убиваешь все вокруг себя!
— Это было просто физически! — выпаливает он, как будто это оправдание, не видя границы. — Я переспал с ней один раз — и что? Это просто секс, ничего больше. Ты не можешь из этого делать трагедию! Хватит! Я прошу тебя, успокоится!
Он повторяет одно и тоже, словно это что-то может изменить.
Измена для меня — это не главное. Главное — ребёнок, чья жизнь будет ценой измены. Мне плевать, что он переспал с кем-то… Не плевать, это больно! Но все затмевает то, что Леша хочет убить невинного ребенка! Это не ребенок решил появится! Это не от него завесила их связь! Это душа, которая выбрала момент, чтобы появится на этот свет, а Леша… Мне даже дышать становится сложно, перед глазами все темнеет. Я столько лет пыталась, молилась, чтобы вновь ощутить в себе это зарождение чуда, а мой муж… хочет убить. Теперь все его слова поддержки, все слова о его желании стать отцом, становятся фальшью.
— Это не «физически», — мой голос звучит мягко и спокойно, я уже внутри понимаю что это конец. — Это жизнь. Это выбор. Ты просил её убить ребёнка, Лёша. Ты не просто переспал с кем-то — ты захотел стереть следы и тебе плевать какая будет цена! Нельзя иметь детей от человека, который убивает их!
Он моргает, как будто пытается осознать что я только что сказала.
— Ты всё преувеличиваешь, — шепчет он, пытаясь опустить голос, сделать меня маленькой. — Ты всё драматизируешь. Мы люди, бывают ошибки. Я люблю тебя, и я хочу детей! Но только от тебя!
— Ты называешь это «ошибкой»? — рычу я. — Ты дал жизнь и думаешь, что имеешь право решать, было ли это ошибкой или нет?
Он делает шаг ближе. Рука тянется — неуверенно, будто боится спугнуть. Я отшатываюсь, как от пламени.
— Послушай, — говорит он, тихо. — Это было глупо. Я… я просто хотел отдохнуть. Это не значит, что…
— Отдохнуть? — я смеюсь без радости. — Ты так и не понял, что я тебе говорю! Мне плевать… Плевать! Я бы простила измену! Да, я люблю тебя и я бы как дура простила тебя! Если бы ты ошибся один раз и пришел ко мне… Но ты просил убить ребенка! Ты мне омерзителен! Мне даже смотреть на тебя противно! Я ненавижу тебя всем сердцем!
Я стою и смотрю на него так, будто вижу впервые. Всё, что он говорит, — пустой звук. Леша не понимает меня, не понимает мою боль.
Красное платье холодит плечи. Разворачиваюсь и иду к двери, голова кругом, ноги подкашиваются. Мне кажется, что я вот-вот рухну на пол без сил.
Леша делает резкий вдох.
— Ты приползёшь! — кричит он, когда я касаюсь ручки двери. — Через день, через два — приползёшь! Ты не сможешь без меня!
— Я ведь правду думала, что у нас все получится, — тихо говорю я, открываю дверь и выхожу.
Визуал Веры
Вера Орлова, 35
художница-график, иллюстратор (в прошлом — перспективная студентка художественного института, подающая большие надежды).
Вера — человек, который до последнего выбирает доброту, терпение и надежду.
В 25 вышла замуж. Забеременела в 27 — первая беременность была долгожданной, но закончилась замершей. Она винит себя до сих пор:
«Я не досмотрела», «не уберегла», «мне нельзя было радоваться так рано».
Врачи говорили, что это случается часто, но для неё это стало точкой, где жизнь разделилась на «до» и «после».
После потери она прошла три ЭКО — каждый раз надеясь, боясь, ломаясь.
Гормоны, анализы, ожидание, ложные надежды, иглы, боль — всё это лишило её не только сил, но и творчества.
Последние 8 лет Вера жила в мире, где существует только цель — стать матерью, и ради этой цели позволяла мужу быть тем, кем он хочет.
Она перестала рисовать, перестала жить, перестала спать без таблеток — стала функцией, не женщиной.
Она не работала полноценно все эти годы — только брала небольшие заказы иллюстраций, чтобы не мешали «циклам и подготовкам».
Это убило её веру в себя как в художника и как в человека.
3
Алексей
Гардеробная на растопашку, костюмы, рубашки, галстуки, все на полу, чемодан открыт.
Тишина режет. Она ушла. Развернулась и ушла!
Первые секунды — ступор. Я просто стою, не знаю, куда идти. Бежать за ней? — мысль вспыхивает, как спичка. Бежать — это признать свою слабость. Да и что мне сейчас это даст? Только пощечину получу или еще хуже.
Дышу неровно. Пальцы сжимаются в кулак. Кожа тянется, костяшки белые. Сейчас… Еще минуту…Вот-вот… Но тишина. Я не выдерживаю, все внутри кипит от злости! Какого хрена! Она ушла! Сердце учащённо бьётся, ладони мокрые. Я хочу схватить телефон и поехать. Но что я скажу? «Прости»? «Я дурак»? Нет. Любовь — не оправдание. Она тоже должна понять меня! Я тоже каждый раз прохожу через пытки!
Я злюсь на себя. Живо, остро. «Идиот», — кричу внутренне. «Как ты мог?»
Рву вешалку из стены, швыряю её на пол — звук громкий, как будто переводит боль в действие.
Телефон гудит — Аня. Сбрасываю. Да какого хрена ей вообще приспичило именно сегодня это сообщить! Зачем мне вообще надо было это знать?! Её ребенок – это её проблема!
Да, я был с ней не один раз. Сначала — случайно. Потом — удобно. Вера всё время жила этими анализами, уколами, циклами. Аня была лёгкой. Без планов, без истерик. С ней можно было забыться. Просто дышать. Да и я нормальный мужик, ну кто устоит, когда перед ним молодая девка, задницей крутит прямо перед носом? Ну сорвался… Ну что в этом такого? Все изменяют! Да почти у всех моих знакомых по любовнице, а то и не по одной!