- -
- 100%
- +
Я держу в руках лист бумаги. Снова и снова читаю: «Ремиссия устойчивая. Опухоли нет». Ладонь дрожит – от счастья.
Выходя из клиники на Ленинградке, резко вдыхаю холодный октябрьский воздух. Москва шумная, быстрая, но сегодня кажется доброй. Люди спешат по своим делам, сигналят машины, мимо проносится трамвай. И вдруг понимаю: я снова часть этого города, этой жизни. Я не пациент. Я – врач, женщина, человек.
Домой возвращаюсь затемно. В квартире тихо. Снимаю пальто, ставлю пакет с покупками на стол и чувствую, как сердце бьётся быстрее. Хочу, чтобы этот вечер был особенным.
На стуле в спальне висит новое чёрное платье. Я купила его сегодня почти без раздумий – как знак новой жизни. Провожу пальцами по ткани: мягкая, гладкая, будто хранит в себе тайну.
Я медленно надеваю его, пальцы чуть дрожат на гладкой ткани. Я пытаюсь улыбнуться, но взгляд всё равно скользит вниз – туда, где пустота. Прикрываю грудь ладонью и остро ощущаю боль и страх.
И вдруг память накрывает меня.
После операции я впервые показала Максиму шрамы. Я ждала – хотя бы одного слова: «Ты всё та же». Но он лишь обнял поверх халата и отвёл глаза, будто боялся моего тела.
Потом пошли бесконечные задержки на работе. «Переговоры, встречи, кризис», – говорил он. А я знала: он уходит не от контрактов, а от запаха лекарств, от моей боли. Я жила капельницами и анализами, он – звонками и бумагами. Мы жили вместе, но словно в разных мирах.
Ночами мы лежали рядом, «Тебе же больно», – шептал он и отворачивался. В этих словах не было нежности, только желание сохранить дистанцию. И я понимала: мы стали чужими в одной постели.
Но теперь всё иначе. Я снова здорова, внутри столько энергии и жизни. Я верю: Мы снова будем смеяться, снова будем целоваться на кухне под бокал вина, как раньше. А скоро и моя грудь станет даже лучше чем раньше.
Поправляю платье, выпрямляю плечи. Смотрю в зеркало и шепчу:
– Ты справилась. Все изменится.
Звонок в дверь раздаётся неожиданно. Сердце срывается: Максим! Я бегу в прихожую, придерживая подол, и с улыбкой распахиваю дверь. Но на пороге – Василиса.
– Васька? Ты чего тут? – растерянно улыбаюсь и пропускаю её в квартиру. – Заходи! – сестра проходит, снимает туфли на высоком каблуке, и я сразу тащу её в спальню. – Пойдём, поможешь мне! – Сажаю её на край кровати, сама встаю у зеркала. – Смотри, купила сегодня. Чёрное. Ну как?
Я жду восхищения, поддержки, хотя бы искру в её глазах. Но Василиса лишь скользит взглядом и сухо спрашивает:
– Хорошо сидит. Как ты? Что сказал врач?
Мы с ней никогда не были близки. Она – мамино любимое дитя, я – папина гордость. Только папы уже пятнадцать лет нет. Мама всегда была главной в семье, и её снисходительность к Василисе меня раздражала. В детстве мне пришлось подрабатывать, чтобы покупать себе мелочи, а сестрёнке всё доставалось просто так. Наверное, поэтому я до сих пор чувствую обиду, хоть и люблю Ваську. Мне не нравится, что она сидит на шее у мамы и у меня, клянчит деньги, бегает по фотосессиям, получает копейки и все чего-то ждет.
Я делаю шаг ближе.
– Опухоли нет. Всё, Вась. Я победила! – поворачиваюсь вокруг себя. – Ну как? Думаешь, Максиму понравится?
– Что? Не знаю. Навряд ли, – она поднимает брови. Её взгляд напряжённый, отстранённый. Обычно сестра ведёт себя дружелюбно, но сегодня что-то не так.
– У тебя что-то случилось? – спрашиваю я больше из вежливости и так знаю, что ей опять нужны деньги. Вздыхаю и поправляю волосы. – Ну, говори. Сколько на этот раз? На что нужны деньги?
– На ребёнка.
Я замираю. По спине пробегает холодок. Знаю с кем Васька обычно встречается, байкеры, тусовщики. Уверенна, парнишка уже сбежал поджав хвост.
Я смотрю на неё сверху вниз, как старшая сестра, и слова сами срываются с губ:
– Беременна? Ты с ума сошла? Ты ведь даже не работаешь. На что ты будешь содержать ребёнка? Мама на пенсии, я не смогу всё тянуть. Ты понимаешь, какие это расходы? Или ты на меня надеешься? – выдыхаю и опускаю руки. Это уже случилось. Скоро Василиса станет мамой, и ничего не изменить. Я бы и сама хотела стать матерью, но уже смерилась с мыслью что это не возможно. – И кто отец?
Она поднимает глаза. Секунда тишины. Потом встаёт. Расправляет плечи, смотрит прямо, холодно и гордо.
– Максим, – произносит она, словно бросает вызов.
Меня сбивает с толку ее уверенный голос, словно я знакома с этим мужниной.
– Я его знаю?
– Максим. Твой муж, – отвечает Василиса и чуть склоняет голову. И отводит глаза.
– Что?.. – я зажмуриваюсь, мир расплывается, а фигура сестры тонет в белой дымке.
Слова Василисы летят в меня, словно камни «Максим. Твой муж», болью отзываются во всем теле.
Ноги немеют, хватаюсь за зеркало, чтобы не упасть. Внутри всё выворачивается. Как же так? Я же верила… верила, что с выздоровлением всё изменится. Что он снова увидит во мне женщину, а не больного соседа. Что мы будем смеяться, пить вино, строить планы. Что я вернусь к себе – и к нему.
Я даже решилась на операцию. Хотела восстановить грудь, вернуть то, что забрала болезнь. Мне казалось, стоит лишь убрать этот шрам, и между нами снова зажжётся искра. Я столько раз представляла, как он смотрит на меня с прежним огнём в глазах.
А теперь понимаю: всё это время он смотрел на другую. На мою сестру.
Грудь сжимает, дыхание становится рваным. Я поднимаю взгляд на Василису. Она стоит передо мной – молодая, красивая, наглая. Та, кого всегда любила мама. Та, кому всегда всё доставалось легче. Теперь – даже мой муж.
Я шепчу одними губами, больше себе, чем ей:
– Но я ведь… я ведь хотела всё вернуть…
В квартире тяжёлая тишина. Я всё ещё стою у зеркала, будто прикованная к месту. Василиса не отводит взгляда – в её серых глазах вызов, холодная победа.
И в этот момент щёлкает замок. Звук ключа в двери будто разрезает воздух. Сердце срывается в безумный бег. Максим.
Я оборачиваюсь к двери, но ноги не слушаются. Василиса чуть приподнимает подбородок, губы её трогает едва заметная улыбка. Она не двигается, будто ждёт спектакля.
– Лида? – раздаётся усталый голос мужа из прихожей. – Ты дома?
Я хватаюсь за подол платья, сминаю ткань в пальцах. Всё во мне кричит: «Спроси! Обвини! Разрушь эту ложь!» Но я застываю. Потому что ещё надеюсь – вдруг это ошибка, недоразумение, злой розыгрыш. Максим не могу со мной так поступить. Васька же моя сестра, он знает ее с малых лет. Он бы не посмел.
Максим появляется в дверях спальни. Его взгляд сразу падает на меня – в новом платье, с бледным лицом. Потом – на Василису. И что-то мгновенно меняется в его глазах. Слишком быстро. Слишком заметно.
Я чувствую, как земля уходит из-под ног, мне все сложнее дышать и держаться на ногах.
– Вы… что вы тут делаете? – его голос чуть срывается, но он старается держаться спокойно.
Чувствую, как дрожат колени, но выпрямляю спину. Пусть внутри всё разваливается – я не дам им увидеть мою слабость. Надежда, что это ерунда придает мне сил.
– Максим, – голос звучит тише, чем я рассчитывала, но каждое слово острое, как скальпель. – Скажи мне… правда ли это?
Он замирает. Не делает ни шага ко мне, ни жеста. Просто смотрит, словно его застали врасплох.
– Что именно? – наконец произносит, слишком медленно и осторожно.
– То, что сказала Василиса. – Я почти не дышу. – Она беременна, – поджимаю губы, как же это сложно сказать. – От тебя.
Василиса, всё это время молчавшая, подходит к Максиму, становится рядом с ним и я замечаю как он машинально поднимает руку к ее талии, но останавливается.
– Лида… – начинает он, и в этом «Лида» я слышу жалость, а не любовь. – Я хотел тебе сказать. Всё это время… но ты была так слаба. Я не мог.
Каждое его слово, словно приговор.
– Так это правда, – шепчу я.
Чувствую, как в груди поднимается крик, но вместо него выходит только шёпот:
– После всего, что я пережила… после того, что я победила… ты выбрал её.
Максим закрывает глаза, будто не может вынести моего взгляда. Василиса же смотрит прямо, уверенно, и её пальцы почти незаметно касаются его руки.
Слова рвутся сами, я больше не могу их держать внутри.
– Ты выбрал её?! – мой голос срывается, эхом отскакивает от стен. – Мою сестру! Девчонку, которая никогда ни за что не отвечала, ни дня не жила по-настоящему!
Василиса вскидывает подбородок, будто бросает вызов:
– Не смей так обо мне говорить. Я взрослая женщина и вообще-то я здесь!
– Женщина? – я смеюсь резко, горько. – Ты – ребёнок, который привык получать всё просто так. Мама прощала, я тянула, а теперь… – я срываюсь на крик, – теперь ты решила забрать и мою жизнь?! Моего мужа?! – Перевожу взгляд на Максима. Сердце грохочет так, что кажется – ещё секунда, и оно вырвется наружу. – А ты? Ты двадцать лет был рядом! Ты видел, как я умирала и поднималась снова. Видел, как я теряла всё, и всё равно вставала утром, чтобы работать, чтобы жить, чтобы мы жили. Я держалась за нас, Максим! Всё это время – только за нас! – Он делает шаг ко мне, будто хочет успокоить, но я отступаю. – Не подходи! – кричу. – Ты предал меня в тот момент, когда я нуждалась в тебе больше всего. Пока я боролась за жизнь, ты спал с моей сестрой.
Василиса резко вмешивается, голос её звенит от ярости и гордости:
– Он выбрал меня, потому что я живая! Потому что это любовь! Понимаешь, любовь? – выкрикивает Василиса.
Я вцепляюсь пальцами в край зеркала, будто только оно удерживает меня на ногах. Внутри пустота, из меня словно вытащили душу щипцами.
2
Максим резко поворачивается к ней. Его лицо каменеет, голос звучит низко и жёстко:
– Хватит.
– Но, Макс… – она тянется к нему, но он отстраняется.
– Я сказал: хватит! – его голос звучит по-настоящему грубо. – Сейчас, тебе лучше уйти.
Василиса смотрит на него с недоверием, губы дрожат от возмущения.
– Ты серьёзно? Ты меня прогоняешь?
– Да. – Его взгляд твёрдый, словно не терпит возражений. – Уходи. Это только между мной и Лидой. Не хочу чтобы мой ребенок пострадал.
Между ними повисает тяжёлая пауза. Василиса будто не верит своим ушам. Она медленно подхватывает сумочку, но перед тем как выйти, бросает мне в лицо колючий взгляд, полный злости и уязвлённой гордости.
– Ладно. Решай, – довольно шипит она и хлопает дверью.
В квартире остаётся тишина, только моё сбивчивое дыхание и звук крови в ушах. Максим поворачивается ко мне. Его лицо серое, усталое, глаза бегают, как будто он ищет слова, которые смогут затушить мою боль.
– Лида… – Максим устало проводит рукой по волосам. – Ты должна понять. Всё изменилось, когда ты заболела.
Я сжимаю пальцы, ногти впиваются в ладонь.
– Всё изменилось для всех нас. Но это не повод предавать.
Он смотрит на меня, и вдруг в его глазах появляется раздражение, злость.
– Ты думаешь, мне было легко? Ты стала другой. Ты перестала быть женщиной. Ты была только врачом, пациентом, кем угодно, но не женой.
– Не женой? – у меня пересыхает во рту.
Он делает шаг ближе, голос становится жёстким, колючим:
– Посмотри на себя, – он опускает взгляд на мою грудь. – Это же… – морщит нос, словно ему противно смотреть на это. – Я понимаю, что ты не виновата и это была необходимость. Но я мужчина и мне хочется.
Его слова летят в меня, словно камни. Каждый – прямо в сердце. Я прижимаю руку к платью, туда, где пустота, где шрам. Сколько ночей я сама плакала от этого, но надеялась, что для него я всё ещё красива. Что я всё ещё жена.
– Значит, всё свелось к этому, – шепчу я. – К куску плоти, к груди.
– Это не только в этом, – он пытается оправдаться, но слова звучат ещё хуже. – Я мужчина, Лида. Мне нужно было тепло, страсть. А ты… ты сама закрылась.
Я смеюсь – коротко, с надломом.
– Страсть? Ты нашёл её в моей сестре? В двадцатипятилетней девочке, которая живёт на мамины деньги и не знает, чего хочет от жизни? Это твоя «женщина»?
Максим отводит взгляд, но молчит. Его молчание говорит громче любых слов.
И я понимаю: всё кончено.
– Я ждал пока ты поправишься. Не хотел бросать больную жену. Но видишь, как все получилось. Василиса беременна и у меня просто нет другого выхода. Я больше не могу ждать, пока твоя болезнь уйдет.
Я смотрю на него, и во мне нарастает холодная решимость.
– Убирайся, Максим, – произношу тихо, но твёрдо. – Вон из моего дома.
Он усмехается, и в этой усмешке нет ни капли вины, только усталость и цинизм.
– Из твоего дома? – он медленно качает головой. – Лида, не забывай, эта квартира оформлена на меня. И, между прочим, у меня скоро родится ребёнок. Здесь хорошие школы, садик рядом, больница через дорогу. Нам с Васей и малышом нужна эта квартира. А ты…
– Что – я? – мои слова дрожат, но голос остаётся холодным.
– Ты справишься, – он пожимает плечами, будто речь идёт о чём-то незначительном. – Ты сильная, ты врач, заработаешь на другое жильё. Тебе проще начать заново, чем нам.
Я чувствую, как по телу разливается ледяной гнев. Только что он обвинил меня в том, что я «не женщина», а теперь ещё и выставляет из собственного дома.
– Значит, вот так? – я делаю шаг к нему, и мои слова звучат резко, как хлыст. – Двадцать лет брака – и ты оставляешь меня на обочине жизни. Я боролась за нас, за тебя, а теперь должна уступить место твоей любовнице и её ребёнку?
– Она не просто любовница. Это же Василиса твоя сестра, – он смотрит прямо, не отводя глаз.
Он произносит это так, словно для меня это должно стать каким-то утешением. Словно это смягчающее обстоятельство.
Я горько улыбаюсь. Мне становится противно смотреть на самого близкого человека в моей жизни. Максим был для меня всем. Я ведь даже подумать не могла, что он будет мне изменять. Даже на секунду не задумывалась, верила каждому слову.
И в этот момент я понимаю: он может забрать стены, мебель, даже воспоминания. Но он больше не сможет забрать меня.
Максим тяжело вздыхает и вдруг смотрит прямо, без жалости:
– Лида, тебе уже сорок пять. После всего этого… после рака, химии… ты сама понимаешь, дети у тебя вряд ли когда-нибудь будут.
Эти слова бьют сильнее любого удара.
– Ты серьёзно?.. – выдыхаю я, едва находя в себе силы говорить. – Значит, для тебя всё измеряется только этим? Грудью и ребёнком?
Он пожимает плечами, как будто объясняет очевидное:
– Я не бессмертный. Я тоже хочу семью. Продолжение. С Васей у меня будет сын или дочь. А у тебя… – он замолкает и делает паузу, будто добивает, – у тебя теперь только работа.
Я закрываю глаза на секунду, чувствуя, как всё во мне ломается. Но когда снова смотрю на него, голос мой звучит ровно, почти ледяно:
– Ты прав, Максим. У меня есть работа. И у меня есть я. А вот у тебя теперь есть только твоя ложь и моя сестра. Посмотрим, хватит ли тебе этого, когда романтика закончится.
Я подхожу к двери, открываю её настежь и говорю жёстко:
– Вон. Пока я ещё не сорвалась и не сделала что-то, о чём пожалею.
Он стоит, колеблется, потом усмехается и проходит мимо.
– Ты сама уйдёшь, Лида, – бросает он на ходу. – Эта квартира нужна мне и моему ребёнку.
Он выходит и я хлопаю дверь.
Дверь захлопнулась, и квартира наполнилась глухой тишиной – я стою, и в голове путаются кадры.
Вспоминаю, как мы с Максимом выбирали это место: он говорил о школах и гостиной, я подбирала шторы и расставляла книги на полки. Каждая вещь здесь – отпечаток наших планов, а теперь они кажутся чужими. Мы были счастливы – поездки, ночные разговоры, его смех – эти тёплые кадры сейчас режут особенно сильно, потому что их не вернуть.
Сижу у окна и смотрю на ночную Москву: квартира действительно в хорошем районе, рядом больница и сады – всё, о чём он говорил.
Мне сорок пять, и после химиотерапии перспектива родить кажется почти нулевой. Я давно смирилась с этим, сразу как услышала свой приговор. В молодости мы все откладывали детей, казалось, что у нас вся жизнь впереди. Но вот мне сорок пять, а у нас даже котенка нет, зато есть квартира, которую мы купили для нашей предполагаемой большой семьи.
Я сажусь на край дивана и впервые ощущаю, что большая часть того, ради чего я жила, рушится; мысль «это конец» приходит сама собой.
Телефон разрывает тишину. Я беру трубку, и слышу голос мамы – мягкий, как всегда, но будто чужой.
– Лидочка, как здоровье? Всё ли хорошо у врача? – спрашивает она для фона, как будто по привычке.
Я зажмуриваюсь и, не выдержав, начинаю говорить: о ремиссии, о платье, о том, что хотела удивить Максима… и о том, что сказала Василиса. И как он сам подтвердил. Слова вырываются из меня. Мне нужна поддержка. Я устала, что Василиса всегда хорошая, а я – плохая. Вот теперь мама увидит мою сестренку во всей красе.
– Мама, ты понимаешь, они предали меня! – мой голос срывается. – Василиса беременна от него, а он… он сказал, что я должна уйти. – в этот миг я слышу в трубке вздох, спокойный, будто мама давно ждала этого признания, и я все понимаю. – Ты уже все и так знаешь.
– Ну-у, – тянет она. – Конечно я в курсе. Как бы они смогли скрыть это от меня. – Мне так становится противно на душе. Сколько лет я живу во лжи? В моей жизни есть хоть крупица правды? – Ты должна радоваться за сестру. Понимаешь? У неё будет ребёнок, это счастье. – Я прикусываю губу, молчу. – Максим всё равно бы ушёл, – продолжает мама,– Ты же понимаешь… тебе уже сорок пять. После всех этих химиотерапий… ну, ты почти не женщина. Родить не сможешь. А кто с такой останется надолго? – Слова бьют сильнее любого диагноза. – А так… хороший мужчина достался Василисе, не какой-то случайной девке. Тебе бы гордиться, что сестре повезло, – мама говорит это так спокойно, словно речь идёт о размене вещей, а не о моей жизни. – У тебя теперь все хорошо, ты здорова и можешь жить дальше. Максим очень переживал за тебя.
Я стою, сжав трубку так, что костяшки белеют, и впервые понимаю: она поставила крест на мне. На своей дочери. На женщине, которая только что победила смерть.
Слова мамы звучат в трубке, как приговор: «Ты почти не женщина… кто с такой останется».
– Как ты можешь, мама?! – я почти кричу, голос срывается. – Я пережила рак, операцию, химию, годы страха! Я верила, что ради этого стоит жить, что ради этого есть семья! А ты… вы выбросили меня, как ненужную вещь! – я сжимаю трубку так, что пальцы немеют, и жду, что она скажет хоть слово в мою защиту.
Но в ответ – только её ровное дыхание. Ни сожаления, ни тепла, ни чего. И что-то во мне обрывается. Я выпрямляюсь, холод окутывает меня, голос становится чужим и ровным:
– Спасибо, мама. За честность. Я надеюсь вы рады, что все так замечательно получилось.
Сбрасываю звонок и кладу телефон на стол. В квартире так тихо, что слышно, как сильно бьётся моё сердце.
Я хожу по квартире кругами. В голове спорят два голоса: один шепчет «борись», другой – «уйди». Я смотрю на стены, которые ещё недавно казались домом, а теперь словно выталкивают меня.
Я вложила сюда годы: выбирала обои, покупала мебель, ловила каждый взгляд Максима, когда он хвалил мой вкус. Но теперь всё это превратилось в декорации чужой жизни. Он предал. Василиса предала. Даже мама… та, от кого я ждала хотя бы слова защиты. Она поставила на мне крест, словно я уже тень, а не дочь.
Я прижимаю ладони к лицу. Так вот каково это – остаться совсем одной. Ни мужа, ни семьи, ни опоры. Те, ради кого я сражалась за жизнь, теперь отвернулись.
И всё же мысль о борьбе кажется пустой: за что держаться? За эти стены, впитавшие ложь? За семью, которая сама вычеркнула меня? Нет. Я не могу.
Оставить всё и уйти? Так будет проще. Перерезать эти гнилые корни, сбежать из квартиры, где каждый угол напоминает о предательстве. Начать с нуля. Но куда идти? Кому я нужна? Сорок пять лет, после химии, без семьи, без жилья.
3
Десять месяцев спустя
В столовой шумно: звенят подносы, кто-то смеётся у раздаточной. Мы с Лерой сидим у окна, обсуждаем дежурство. Она всегда умела поддержать разговор, и с ней у меня нет ощущения пустоты.
Но стоит появиться Гусеву, как Лера меняется. Она выпрямляется, будто струна, грудь вперёд, улыбка – на всё лицо. Машет ему рукой, словно старому другу: – Станислав Сергеевич, здравствуйте!
Тот кивает со своей фирменной улыбкой, от которой у половины женщин в клинике кружится голова. Лера смотрит ему вслед, почти мечтательно прикусив губу:
– Ну разве не красавчик? Высокий, спортивный… ах, Лид, таких сейчас днём с огнём не сыщешь.
– Можешь спрятать свою грудь, – усмехаюсь, делая глоток кофе. – Он видел и побольше, и поменьше, чем у тебя. Его грудью точно не удивишь.
– Зато моя – настоящая, – отвечает Лера, чуть надменно, - но тут же прикусывает язык и извиняющее улыбается.
– А ты думаешь, к нему приходят сразу с силиконовой? – я закатываю глаза и не подаю вида, что меня задели ее слова. – Вообще меня бесит, как все крутятся вокруг этого нового хирурга. Все женщины нашей клиники готовы целовать ему ноги: только увидят – и сразу начинают красоваться. – И вообще может хватит уже! Мы тут работаем, а не шуры-муры крутим. Тебя Ирина Михайловна порвёт, ты ведь знаешь политику нашей клиники.
– Конечно, – усмехается Лера и кивает куда-то в сторону. Я поворачиваюсь и вижу, как Ирина Михайловна кокетливо хихикает рядом с Гусевым. – Она за ним два года бегала по разным клиникам, что только не предлагала, – добавляет Лера. – Явно не только из-за золотых рук. Наверное, глаз положила, вот и решила переманить в нашу клинику – к себе поближе.
– Вообще он хороший специалист. К нему очередь на год вперёд.
– Ну тебя как-то смогли вписать в плотный график, – Лера игриво улыбается. – Кстати, как у него? Ручки тёплые?
Я устало качаю головой. Как же меня достаёт это всеобщее поклонение Гусеву.
– Ну что вы в нём все нашли?
– Ну как что? – Лера подпирает подбородок рукой и влюблённо смотрит вперёд. – Такие руки, голубые глаза, а какая улыбка… – она мечтательно вздыхает. – Не мужчина, а мечта. Да ещё и очень обеспеченная мечта! Вот он только тебе не нравится!
Я машинально прослеживаю её взгляд. Гусев стоит у раздаточной, высокий, спортивный, в тёмных джинсах и белом свитере, которые подчёркивают его плечи и лёгкость движений. Тёмные волосы чуть небрежно зачёсаны назад, а глаза – ярко-голубые, светятся озорством. Улыбка у него такая, что кажется: она предназначена каждой женщине сразу. В его жестах – уверенность и чуть нагловатая непринуждённость, будто мир давно лежит у его ног. Он бросает пару слов повару за стойкой, и та краснеет, словно девочка.
Я отворачиваюсь. У меня от этого всеобщего обожания внутри только холоднее.
– В мужчине внешность не главное.
– А что главное?
– Не знаю, – я отворачиваюсь к окну. Я уже не собираюсь устраивать личную жизнь. Мне и без мужчины неплохо живется, только нервы себе мотать.
– О ком это вы тут? – раздаётся за спиной знакомый баритон.
Мы одновременно оборачиваемся. Гусев стоит с подносом, в голубых глазах – насмешка.
– Уж не обо мне ли речь?
Лера едва не роняет ложку и, сияя, отвечает:
– А о ком же ещё? Вы же знаете, что половина женщин в клинике по вам вздыхает.
– Половина? – он усмехается и садится рядом со мной, слишком близко. – Скромно. Я думал, все.
Лера смеётся, а я закатываю глаза и делаю глоток кофе. Поднимаюсь, собирая поднос, словно это может дать мне опору.
– Лид, ты куда? – Лера удивлённо смотрит на меня.
– Работать, – коротко отвечаю и делаю шаг в сторону выхода. В этой столовой уже нечем дышать, слишком много восторгов и чужих улыбок.