Хутор, где поет душа.

Глава 1 Хутор, где поет душа.

Моё детство начинается не там, где я родилась. А там, куда душа возвращается до сих пор.

Хутор Новониколаевка. Лискинский район, Воронежская область. Земля, откуда родом моя мама и где до сих пор живёт большая часть нашей семьи. Южное направление — там всегда теплее. И не только воздухом.

Сама деревня — как слоёный пирог из времени и памяти. После войны остались яры — глубокие овраги, разрезавшие землю на верх и низ. Одни дома примостились наверху, другие — внизу. И чтобы dобраться до реки, нужно спускаться по горячему песку, который ещё хранит следы тех лет.

Речка там тихая, заросшая, уютная. Я каталась на лодке с крёстным и срезала белые лилии и оранжевые кувшинки. В нашем детстве из них делали бусы — нанизывали на нитку и носили, пока лепестки не увядали. Красота была недолгой, но самой настоящей.

В самом сердце деревни — холмистая песчаная гора. Огромная песочница, где песок, стоит копнуть глубже, меняет цвет: из светлого становится тёмным, влажным. На вершине — несколько берёз и две ели. Это место называли Веркина гора.

Говорят, в войну там стояла школа. И девочка Вера погибла. Мы, дети, не знали подробностей, но имя чувствовали кожей. Веркина гора была нашим штабом, нашей сценой, нашим убежищем. Там мы играли в скакалки, в казаки-разбойники, там смех взлетал выше сосен. А вечером, когда темнело, на это же место приходила молодёжь — разжигали костёр, пели под гитару, считали звёзды, лёжа на ещё тёплом песке.

Деревня дышала своим ритмом. Почти в каждом дворе держали коров. Они знали свой дом, свою дорогу, своё время. Пастух собирал их поутру, вёл на поля. В обед они возвращались сами — без пастуха, просто по привычке. А после снова уходили до вечера. Помню их медленный шаг, тяжёлые бока, колокольчики, которые позванивали в такт. Когда стадо поднималось по улице, воздух наполнялся тёплым, парным запахом молока и луговых трав.

Мы, игравшие на Веркиной горе, всегда знали: если коровы потянулись домой — значит, восемь часов. Пора и нам.

Деревня красива не домами, хотя избы там особенные, ладные. А тем, что по обе стороны — лес. Вековые сосны, чьи корни оголяются на несколько метров, сползая к реке, цепляясь за песок, будто пытаясь удержать время. Мы любили фотографироваться на этих корнях — сразу было видно, как мы выросли за лето.

У дедушки была лодка. Он ставил сети — заядлый рыбак, знавший все рыбные места. Самая вкусная таранка получалась только у него. Я не ходила с ним на реку — просто знала: если дедушка ушёл с сетями, вечером будет уха.

Бабушкин дом стоял в самой лучшей точке. Три дома на высоком берегу — и перед ними открывался вид, который не забыть. Внизу — река с лилиями и уточками. За рекой — поле. Каждый год там колхоз сажал капусту. А за полем — лес. А за лесом — самое главное.

Могучая река Дон. И за ней — меловые горы. Настоящие, белые, скалистые, будто кто-то огромный рассыпал сахар по холмам. На той возвышенности тоже деревня, но она далеко, и от нас её не видно.

Мы сидели на лавочке и смотрели, как закаты уходят за меловые горы. Багровые, глубокие, бесконечные. В августе небо становилось особенно тёмным, а звёзды — такими яркими, что казалось, до Большой Медведицы можно дотянуться рукой.

И были качели.

Дедушка смастерил их для меня. Он очень любил, всегда называл «внуча» и старался порадовать. Качели стояли так, что, раскачиваясь, я видела всё сразу: и реку, и поле, и меловые горы вдалеке.

Тёплый летний ветер укутывал плечи, закат багровел, и я впадала в состояние, которое потом, взрослой, буду искать везде. Состояние, когда ты есть. И мир есть. И между вами — только любовь.

А иногда, уже в сумерках, я сидела на качелях одна. Бабушка звала с крыльца: «Внуча, простынешь!» — но я не спешила. Хотелось поймать тот момент, когда день перетекает в ночь, когда звёзды становятся ярче, а воздух — гуще и слаще. Качели чуть поскрипывали, и мне казалось, что они разговаривают со мной на своём, деревянном языке. И я отвечала им молчанием.

До сих пор, когда мне тяжело, я закрываю глаза и вспоминаю тот скрип, тот ветер, те горы вдалеке. И понимаю: детство никуда не ушло. Оно просто ждёт, когда я вернусь.

Глава2. Жгучая крапива у Дона

Как же это сладко — возвращаться в детство. Туда, где воздух ещё помнит твоё дыхание, где каждый угол согрет теми, кто уже не рядом, но чьи руки до сих пор снятся.

Я уже говорила: лето начиналось там, где заканчивалась школа. Но сегодня я вспоминаю весну. Какого года — бог весть. Класс, кажется, пятый.

Учительница задала сочинение. Тема — самое яркое воспоминание прошлого лета. И вот тут из глубин памяти, как старая плёнка, начала прокручиваться моя история.

Хутор наш — горстка домов, рассыпанных по холмам. Все друг другу родня: троюродные, четвероюродные, седьмая вода на киселе. Но для нас, детей, это не имело значения. Если сестра — значит сестра.

У самой реки жили Леночка и Алексей. Ленка чуть младше меня, Алёшка — совсем малой. Мы уже выросли из тех лет, когда главным развлечением были вышибалы на Веркиной горе. Нам хотелось дальше. Выше. Тайнее.

Настал день, когда мы решились.

Дедушка часто брал меня с собой пасти коров. Сейчас понимаю: это было чтото вроде деревенской повинности — каждый двор по очереди отправлял когото в пастухи. Стадо было большое, коровы — в каждом доме. Паслись они не на горе, а внизу — за рекой, через лес, на поле. Я это знала, потому что с нашей горы было видно далеко: и поле, и лес, и даже меловые горы за Доном.

В обед коровы возвращались с пастбища сами. Знали: пора на дойку. Мы с бабушкой Ниной ждали, доили нашу Зорьку, а потом я тащила ведро с молоком в гору. Бабушка завязывала его марлей, чтоб ни пылинки не упало. А после надо было набрать ряски — полведра, не меньше. Утятам.

И только тогда — свобода. Сделал дело — гуляй смело.

В тот день, спустившись к Лене, мы не сговариваясь пошли туда, куда глаза глядят. А глядели они на меловые горы. Они манили нас, как магнит. Белые, огромные, недосягаемые — мы видели их только издалека, с горы, где я помогала бабушке. И так хотелось дотронуться.

Мы перешли нашу реку — ту самую, с лилиями и кувшинками, где мы с крёстным катались на лодке. За ней начинался лес. Мы шли через него долго. Не сосновый, а дикий, лиственный, с путаницей троп. Коровы натоптали дорогу, но она петляла, раздваивалась, уводила в сторону. Мы не знали, куда идём, но знали — нам туда.

Босоножки быстро стёрлись в пыль. Ноги, ещё утром чистые, стали серыми от чернозёма. Наконец лес кончился, и мы вышли в поле. Красивое, широкое, полное цветов. Гдето у края подсолнухи поворачивали головы вслед за солнцем. А впереди, уже совсем близко, белели горы.

Дальше начинались заросли — камыши, кусты, крапива. Мы пробирались сквозь них, как сквозь стену. Крапива жгла ноги, оставляла волдыри, но мы не останавливались. Упрямые, как те самые коровы, которые идут к воде. Мы знали: если пройдём — увидим. Если выдержим — откроется.

Но до самого берега мы не дошли. Рыбаки говорили, там топко, можно провалиться. Мы остановились у края, там, где ещё можно было стоять, и смотрели сквозь камыши.

Дон лежал перед нами — широкий, спокойный, могучий. На воде покачивались рыбацкие лодки, ктото ставил сети. А за рекой, на том берегу, вздымались они. Наши меловые горы. Белые, огромные, настоящие. Они уходили в небо, тёплые, почти светящиеся на закате. А на самой вершине — памятник. Маленький, строгий. Как напоминание.

Я смотрела и не могла надышаться. Это была моя Россия. Моя земля. Моя гордость. Красота, от которой сжимается сердце и расправляются плечи.

Мы стояли на своём берегу и смотрели на тот. Горы были так близко — и так далеко. Через Дон не переплыть, не перейти. Мы могли только смотреть. И запоминать.

Стало темнеть. Мы развернулись и пошли домой.

На обратном пути, когда сумерки уже густели, лес жил своей ночной жизнью. Тропы, которые днём казались знакомыми, теперь путались, уводили в никуда. Мы бежали. Сердце колотилось гдето в горле.

Добежали.

Бабушка ждала на крыльце. Увидела мои ноги — в крапивных ожогах, в ссадинах, красные, как варёные раки. Пришлось рассказывать всё. Про горы, про Дон, про рыбаков, про то, как мы шлындали чёрт знает где. Ох и влетело мне тогда.

А потом было сочинение. Я писала его на своём языке — том самом, южном, где слова пахнут сеном и молоком. Где говорят не так, как в городе, а подеревенски, похохлятски, породному.

Учительница поставила пять и два. Пять — за содержание, два — за ошибки. И моё сочинение читали вслух. Всему классу.

Я сидела и краснела от гордости. Потому что моё детство оказалось не таким, как у всех. Оно пахло крапивой, мелом и свободой. И я могла об этом рассказать.

До сих пор, когда вспоминаю тот день, я чувствую на губах вкус приключения. И понимаю: это был мой первый взрослый поступок. Я захотела — я сделала — я ответила.

---

Как же это сладко — возвращаться в детство. Туда, где воздух ещё помнит твоё дыхание, где каждый угол согрет теми, кто уже не рядом, но чьи руки до сих пор снятся.

Я уже говорила: лето начиналось там, где заканчивалась школа. Но сегодня я вспоминаю весну. Какого года — бог весть. Класс, кажется, пятый.

Учительница задала сочинение. Тема — самое яркое воспоминание прошлого лета. И вот тут из глубин памяти, как старая плёнка, начала прокручиваться моя история.

Хутор наш — горстка домов, рассыпанных по холмам. Все друг другу родня: троюродные, четвероюродные, седьмая вода на киселе. Но для нас, детей, это не имело значения. Если сестра — значит сестра.

У самой реки жили Леночка и Алексей. Ленка чуть младше меня, Алёшка — совсем малой. Мы уже выросли из тех лет, когда главным развлечением были вышибалы на Веркиной горе. Нам хотелось дальше. Выше. Тайнее.

Настал день, когда мы решились.

Дедушка часто брал меня с собой пасти коров. Сейчас понимаю: это было чтото вроде деревенской повинности — каждый двор по очереди отправлял когото в пастухи. Стадо было большое, коровы — в каждом доме. Паслись они не на горе, а внизу — за рекой, через лес, на поле. Я это знала, потому что с нашей горы было видно далеко: и поле, и лес, и даже меловые горы за Доном.

В обед коровы возвращались с пастбища сами. Знали: пора на дойку. Мы с бабушкой Ниной ждали, доили нашу Зорьку, а потом я тащила ведро с молоком в гору. Бабушка завязывала его марлей, чтоб ни пылинки не упало. А после надо было набрать ряски — полведра, не меньше. Утятам.

И только тогда — свобода. Сделал дело — гуляй смело.

В тот день, спустившись к Лене, мы не сговариваясь пошли туда, куда глаза глядят. А глядели они на меловые горы. Они манили нас, как магнит. Белые, огромные, недосягаемые — мы видели их только издалека, с горы, где я помогала бабушке. И так хотелось дотронуться.

Мы перешли нашу реку — ту самую, с лилиями и кувшинками, где мы с крёстным катались на лодке. За ней начинался лес. Мы шли через него долго. Не сосновый, а дикий, лиственный, с путаницей троп. Коровы натоптали дорогу, но она петляла, раздваивалась, уводила в сторону. Мы не знали, куда идём, но знали — нам туда.

Босоножки быстро стёрлись в пыль. Ноги, ещё утром чистые, стали серыми от чернозёма. Наконец лес кончился, и мы вышли в поле. Красивое, широкое, полное цветов. Гдето у края подсолнухи поворачивали головы вслед за солнцем. А впереди, уже совсем близко, белели горы.

Дальше начинались заросли — камыши, кусты, крапива. Мы пробирались сквозь них, как сквозь стену. Крапива жгла ноги, оставляла волдыри, но мы не останавливались. Упрямые, как те самые коровы, которые идут к воде. Мы знали: если пройдём — увидим. Если выдержим — откроется.

Но до самого берега мы не дошли. Рыбаки говорили, там топко, можно провалиться. Мы остановились у края, там, где ещё можно было стоять, и смотрели сквозь камыши.

Дон лежал перед нами — широкий, спокойный, могучий. На воде покачивались рыбацкие лодки, ктото ставил сети. А за рекой, на том берегу, вздымались они. Наши меловые горы. Белые, огромные, настоящие. Они уходили в небо, тёплые, почти светящиеся на закате. А на самой вершине — памятник. Маленький, строгий. Как напоминание.

Я смотрела и не могла надышаться. Это была моя Россия. Моя земля. Моя гордость. Красота, от которой сжимается сердце и расправляются плечи.

Мы стояли на своём берегу и смотрели на тот. Горы были так близко — и так далеко. Через Дон не переплыть, не перейти. Мы могли только смотреть. И запоминать.

Стало темнеть. Мы развернулись и пошли домой.

На обратном пути, когда сумерки уже густели, лес жил своей ночной жизнью. Тропы, которые днём казались знакомыми, теперь путались, уводили в никуда. Мы бежали. Сердце колотилось гдето в горле.

Добежали.

Бабушка ждала на крыльце. Увидела мои ноги — в крапивных ожогах, в ссадинах, красные, как варёные раки. Пришлось рассказывать всё. Про горы, про Дон, про рыбаков, про то, как мы шлындали чёрт знает где. Ох и влетело мне тогда.

А потом было сочинение. Я писала его на своём языке — том самом, южном, где слова пахнут сеном и молоком. Где говорят не так, как в городе, а подеревенски, похохлятски, породному.

Учительница поставила пять и два. Пять — за содержание, два — за ошибки. И моё сочинение читали вслух. Всему классу.

Я сидела и краснела от гордости. Потому что моё детство оказалось не таким, как у всех. Оно пахло крапивой, мелом и свободой. И я могла об этом рассказать.

До сих пор, когда вспоминаю тот день, я чувствую на губах вкус приключения. И понимаю: это был мой первый взрослый поступок. Я захотела — я сделала — я ответила.

---

Как же это сладко — возвращаться в детство. Туда, где воздух ещё помнит твоё дыхание, где каждый угол согрет теми, кто уже не рядом, но чьи руки до сих пор снятся.

Я уже говорила: лето начиналось там, где заканчивалась школа. Но сегодня я вспоминаю весну. Какого года — бог весть. Класс, кажется, пятый.

Учительница задала сочинение. Тема — самое яркое воспоминание прошлого лета. И вот тут из глубин памяти, как старая плёнка, начала прокручиваться моя история.

Хутор наш — горстка домов, рассыпанных по холмам. Все друг другу родня: троюродные, четвероюродные, седьмая вода на киселе. Но для нас, детей, это не имело значения. Если сестра — значит сестра.

У самой реки жили Леночка и Алексей. Ленка чуть младше меня, Алёшка — совсем малой. Мы уже выросли из тех лет, когда главным развлечением были вышибалы на Веркиной горе. Нам хотелось дальше. Выше. Тайнее.

Настал день, когда мы решились.

Дедушка часто брал меня с собой пасти коров. Сейчас понимаю: это было чтото вроде деревенской повинности — каждый двор по очереди отправлял когото в пастухи. Стадо было большое, коровы — в каждом доме. Паслись они не на горе, а внизу — за рекой, через лес, на поле. Я это знала, потому что с нашей горы было видно далеко: и поле, и лес, и даже меловые горы за Доном.

В обед коровы возвращались с пастбища сами. Знали: пора на дойку. Мы с бабушкой Ниной ждали, доили нашу Зорьку, а потом я тащила ведро с молоком в гору. Бабушка завязывала его марлей, чтоб ни пылинки не упало. А после надо было набрать ряски — полведра, не меньше. Утятам.

И только тогда — свобода. Сделал дело — гуляй смело.

В тот день, спустившись к Лене, мы не сговариваясь пошли туда, куда глаза глядят. А глядели они на меловые горы. Они манили нас, как магнит. Белые, огромные, недосягаемые — мы видели их только издалека, с горы, где я помогала бабушке. И так хотелось дотронуться.

Мы перешли нашу реку — ту самую, с лилиями и кувшинками, где мы с крёстным катались на лодке. За ней начинался лес. Мы шли через него долго. Не сосновый, а дикий, лиственный, с путаницей троп. Коровы натоптали дорогу, но она петляла, раздваивалась, уводила в сторону. Мы не знали, куда идём, но знали — нам туда.

Босоножки быстро стёрлись в пыль. Ноги, ещё утром чистые, стали серыми от чернозёма. Наконец лес кончился, и мы вышли в поле. Красивое, широкое, полное цветов. Гдето у края подсолнухи поворачивали головы вслед за солнцем. А впереди, уже совсем близко, белели горы.

Дальше начинались заросли — камыши, кусты, крапива. Мы пробирались сквозь них, как сквозь стену. Крапива жгла ноги, оставляла волдыри, но мы не останавливались. Упрямые, как те самые коровы, которые идут к воде. Мы знали: если пройдём — увидим. Если выдержим — откроется.

Но до самого берега мы не дошли. Рыбаки говорили, там топко, можно провалиться. Мы остановились у края, там, где ещё можно было стоять, и смотрели сквозь камыши.

Дон лежал перед нами — широкий, спокойный, могучий. На воде покачивались рыбацкие лодки, ктото ставил сети. А за рекой, на том берегу, вздымались они. Наши меловые горы. Белые, огромные, настоящие. Они уходили в небо, тёплые, почти светящиеся на закате. А на самой вершине — памятник. Маленький, строгий. Как напоминание.

Я смотрела и не могла надышаться. Это была моя Россия. Моя земля. Моя гордость. Красота, от которой сжимается сердце и расправляются плечи.

Мы стояли на своём берегу и смотрели на тот. Горы были так близко — и так далеко. Через Дон не переплыть, не перейти. Мы могли только смотреть. И запоминать.

Стало темнеть. Мы развернулись и пошли домой.

На обратном пути, когда сумерки уже густели, лес жил своей ночной жизнью. Тропы, которые днём казались знакомыми, теперь путались, уводили в никуда. Мы бежали. Сердце колотилось гдето в горле.

Добежали.

Бабушка ждала на крыльце. Увидела мои ноги — в крапивных ожогах, в ссадинах, красные, как варёные раки. Пришлось рассказывать всё. Про горы, про Дон, про рыбаков, про то, как мы шлындали чёрт знает где. Ох и влетело мне тогда.

А потом было сочинение. Я писала его на своём языке — том самом, южном, где слова пахнут сеном и молоком. Где говорят не так, как в городе, а подеревенски, похохлятски, породному.

Учительница поставила пять и два. Пять — за содержание, два — за ошибки. И моё сочинение читали вслух. Всему классу.

Я сидела и краснела от гордости. Потому что моё детство оказалось не таким, как у всех. Оно пахло крапивой, мелом и

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.