Хасар. Первый в сердце

Глава 6. Котёл

Над огнём в доме кипел чёрный чугунный котёл, и в котле варилась кость. Котёл был старый, закопчённый, висел на крюке над самым огнём. Ээҗ с рассвета положила в него баранью кость — грудину с хрящом, на которой сберегла к зиме немного мяса, кость, что осталась с осеннего убоя, — залила водой из кадки и подвесила котёл над огнём. Огонь держала малый, ровный. На малом огне вода долго не закипала — грелась, парила, потом пошла со дна редкими пузырями, забелела по краю накипью. Навар выкипал понемногу, и Ээҗ подливала воды взамен ушедшей с паром, чтобы кость всё время была покрыта. Как поднялась пена, Ээҗ стала снимать её ложкой: вела ложкой по краю, собирала серую пену, сбрасывала в черепок, обтирала ложку о край и снимала опять; из-под пены навар выходил сперва мутный, а как сняла всю — просветлел, пожелтел, взялся сверху жирными глазка́ми. Кость она загодя не обирала, мясо с неё не срезала. Мяса на кости было мало, самая малость, и по холодному дому от котла пошёл тяжёлый мясной дух.

Вода в кадке на дворе к утру взялась льдом. Санал вышел с ведром и топориком, обколол лёд, пробил корку и начерпал воды из-подо льда; пока нёс полное ведро, вода плескала на валенки и схватывалась на них коркой, а дужка жгла ладонь холодом сквозь варежку, пальцы на ней свело до кости. У порога он обмёл валенки голиком, толкнул дверь плечом. Изнутри пахнуло теплом, дымом и наваром; от двери по полу потянуло стужей, а сверху, от печи, шло тепло, и в холодном доме над огнём дрожало марево жара. Санал долил воды в котёл — вода была ледяная, с крошкой льда, и котёл, приняв её, на миг притих, перестал парить, потом снова забрал жар. Санал подкинул в печь кизяку, помешал в топке кочергой — огонь взялся ярче, лизнул бок котла. Санал подкладывал в топку кизяк, ворошил кочергой, чтобы огонь не падал; кизяк тлел ровно, давал устойчивый жар, дым тянуло в устье. Навар кипел тихо, глухо ходил под пеной, теплом растекался по дому, и мясной дух густел, оседал по углам.

В доме с утра было по-зимнему: окна не рассвели, по углам держался ночной холод. Темир на дворе задавал скотине, гремел засовом, обметал, входя, валенки; Ээҗ хлопотала у огня. Тепло шло от одной печи, и все жались к ней, к котлу, от которого по стылому дому расходился мясной дух.

Кость варилась до полудня и дольше; и Темир, и Санал, и пёс на кошме нет-нет да поводили носом на мясной дух, но к котлу до срока никто не лез — ждали, пока Ээҗ снимет.

Пёс лежал у печи на кошме, на спине, раскинув лапы, подставив тёплой стене брюхо. За осень он вырос, вытянулся в кости, лапы стали ему впору, и серая шерсть загустела к зиме; к зиме он раздался, отяжелел, и, когда лежал, занимал уже половину кошмы; только одно ухо так и не встало — валилось набок. Белая шёрстка на груди раздалась вширь. Санал поставил ведро, отогрел над огнём руки, застывшие на морозе, пока не отпустило пальцы, и сел на пол у кошмы. От него ещё несло со двора стужей, а от пса, пригревшегося у печи, шло тепло. Имя для него Санал держал про себя давно — и в то утро сказал вслух, впервые:

— Хасар.

Ближнее ухо повернулось на голос первым, раньше головы, — на голос, который пёс знал. Он поднял голову, потянулся, сошёл с кошмы, подошёл и ткнулся носом Саналу в колено, лизнул холодную с мороза руку. Санал сказал ещё раз, тише. Пёс поднял к нему морду, заглянул в лицо. Санал провёл ладонью по его голове, по завёрнутому уху, помял его в пальцах; пёс прижался к руке боком головы и не отстранился. Так они и сидели рядом у кошмы, мальчик и пёс, покуда у печи не поспел котёл.

* * *

Мясо на кости дошло — Ээҗ тронула его ложкой, оно отходило от кости само. Она посолила навар теперь, в конце, кинула щепоть, помешала, сняла с ложки пробу, дунула, попробовала опять. Потом сняла котёл с огня. Достала из навара кость — мясо на ней разварилось, оголило хрящ, — положила на доску, стянула ножом то, что сползало с кости, разобрала пальцами на волокна. Мяса вышло на донышко, на всех понемногу. Разложила его по деревянным плошкам, поровну, залила сверху горячим наваром, посыпала резаным луком, что хранили с осени в подполе; остальной навар разлила по чашкам — его пили отдельно, после мяса. А в плошку псу Ээҗ положила ту самую кость, с хрящами, с тем, что не сошло с неё, и плеснула сверху навару — ещё кипятком, только что с огня.

— Горячее, — сказала она, подавая плошку Саналу. — Пусть постынет.

— Я сам, — сказал Санал и взял её.

Дух мяса поднял пса с кошмы, где он грелся, и он был уже у ног Санала — сидел, тянул носом пар, глотал слюну, что капала с брылей на пол, и подавался мордой к плошке. Санал держал плошку высоко, чтобы остыла; она жгла ему ладони сквозь дерево, от навара валил пар в лицо. Ладони от плошки горели, он перехватывал её, держал на отлёте, дул на навар, мешал его ложкой, сгонял жар; жар не сходил — навар был только что с огня.

— Погоди, — сказал он псу и отвёл плошку выше. — Горячо.

Плошка ещё дышала жаром, навар в ней не остыл. Санал опустил её пониже. И Хасар не стал ждать: сунулся к самому краю и торопливо лизнул навар.

Сверху навар начал было стыть, а внутри держал жар — и обжёг псу язык. Хасар вскрикнул — коротко, тонко, — рванул морду назад, мотнул головой, и тем движением задел плошку под руками Санала. Плошка качнулась, накренилась, и часть навару перелилась через край на пол; на холодных досках он задымился, растёкся жёлтой лужей и по краям стал стыть. Хасар отскочил, разинул пасть, ловя языком холодный воздух, замотал головой, потёр морду лапой, ткнулся ею в холодный пол — студил.

— Хасар! — Санал поставил плошку и на коленях качнулся к нему.

Хасар отступил от протянутых рук, вскочил, отбежал за печь, к стене, и там сел, прижав уши, вобрав голову в плечи. Санал потянулся к нему рукой, ладонью вперёд. Хасар отодвинулся вдоль стены, втиснулся в угол между печью и стеной, к самым доскам. Санал подался ближе — Хасар вжался в угол плотнее.

Санал остановился. Опустился на корточки в шаге от угла и позвал — тихо, одним словом:

— Хасар.

Ближнее ухо повернулось на голос. Но пёс головы не поднял и не подошёл — так и остался в углу, мордой к стене.

Ээҗ подошла, собрала тряпкой пролитый навар с пола, отжала тряпку в черепок, вытерла доски.

— Оставь его, — сказала она, разгибаясь. — Не тяни к нему рук. Захочет — сам подойдёт.

Санал руку опустил. Он не полез за псом в угол, не стал доставать — отсел от угла к стене, поодаль, привалился спиной к печи, сложил руки на коленях. Раз пёс в углу переступил лапами, вздохнул, — рука у Санала сама пошла было к нему, потянулась — и он отвёл её, положил обратно на колено, сжал в кулак. Так и сидел, не двигаясь, глядя, как ходит у пса бок, да на то место у печи, где пролился навар и подсох на досках тёмным пятном. Огонь под вечер подкладывал Темир — Санал от стены не встал, к печи не подошёл, хотя топку прежде держал он. Хасар лежал в углу, у холодной стены, куда не доставало тепло печи, мордой к доскам; нет-нет да разевал пасть, водил языком по нёбу, и снова замирал. Из угла он не выходил — ни на дух мяса от котла, ни на голос. День уходил; свет в окне из серого стал жёлтым от печного огня, потом и его не стало. Ээҗ подтапливала печь, месила на утро тесто, гремела ухватом; входил и выходил со двора Темир, обметал у порога валенки. На дворе завечерело рано; Ээҗ засветила лучину и при ней домесила тесто, обрала со стола. К вечеру печь притопили последний раз, и от неё пошёл ровный жар, а по низу, от двери и от окна, всё равно тянуло холодом. Ужинать сели без Санала. Семья хлебала горячий навар из чашек, заедала лепёшкой; Санал к столу не пошёл, остался у стены, и Ээҗ не позвала его дважды.

* * *

Ээҗ налила в ту плошку остывшего навару с волокнами мяса, положила туда же обглоданную кость и поставила у кошмы, где пёс ел всегда.

— Оголодает — подойдёт, — сказала она и отошла к печи.

Хасар к плошке не пошёл. Он поднялся из угла, перешёл на кошму и лёг, свернувшись, носом от плошки. Когда от неё тянуло мясом, он поднимал голову, водил носом в её сторону; раз поднялся, шагнул было к ней, вытянул шею над самым краем — и сел, не дойдя, и вернулся на кошму. Плошка осталась стоять, где Ээҗ её поставила.

Пар над плошкой сошёл. Навар сверху затянуло плёнкой, и по краю плошки застыл белым ободком жир; к ночи навар в ней застыл студнем. В печи прогорели дрова, осели угли и подёрнулись серым пеплом; от печи потянуло уже не жаром, а остатным теплом, а по полу от заплывшего инеем окна поползла стужа, добралась до стены, застудила Саналу ноги. Он поджал их под себя, но с места не сдвинулся. Ээҗ убрала со стола, задула лучину; Темир, кряхтя, полез на печь греть ногу. Печь протопилась, угли под пеплом теплились, но на всю долгую зимнюю ночь тепла в стенах было не удержать — дом остывал с краёв, от окон. Все легли.

Санал не спал. Он лежал на постели у стены, под тулупом, в темноте, и слушал. Дом остывал к утру; в стенах пощёлкивало дерево от мороза; за стеной, в хлеву, переступала скотина; на печи посапывал во сне Темир. За окном стоял мороз глухой, недвижный, и в такую ночь всякий звук в доме был слышен далеко. От окна тянуло по полу стужей. На кошме дышал Хасар — ровно, глубоко; изредка когти его скребли войлок, когда он перебирал во сне лапами. Дыхание Санала в темноте оседало паром — так выстыл к ночи дом. Санал свесил руку с края постели вниз, к самому полу, раскрытой ладонью. Под тулупом телу было тепло, а рука, свешенная к полу, стыла отдельно, как чужая. У пола, куда сползал от окна холод и где он копился всего гуще, было студёнее всего; ладонь коченела, пальцы деревенели один за другим и переставали слушаться; холод подбирался по руке выше, к запястью, — а Санал руки не подобрал, не сжал пальцев. От кошмы, где лежал пёс, до постели было через всю тёмную комнату. В темноте Санал не видел ничего — ни кошмы, ни плошки, ни пса; он слушал. Долго было тихо; где-то в стене щёлкнуло, осело. Потом на кошме зашуршало: Хасар поднялся, встряхнулся так, что хлопнули уши, прошёл когтями по доскам.

Он нашёл в темноте плошку по запаху — по остывшему навару, что один и держался ещё в выстывшем доме. Понюхал. Лизнул сверху застывшую плёнку — она отстала коркой; под ней навар за ночь застыл студнем, схватился холодом. Поднял голову. Лизнул ещё, с краю. И стал есть — понемногу, отдирая языком застывшее, шоркая по стылому дну; до кости, до хрящей, добрался, придавив плошку лапой, погрыз кость, обсосал хрящи. Съел, оставил обглоданную кость, повёл носом по тёмной комнате.

Потом когти прошли по доскам через всю комнату — от кошмы к постели; в темноте Санал вёл пса по одному этому звуку. У постели когти стихли. Санал слышал над самым полом дыхание, слышал, как пёс переступает у ножки постели, поводит носом. Хасар потянул носом раскрытую ладонь. Отступил на шаг, постоял. Потом подошёл и ткнулся в ладонь носом — мокрым, живым. Ладонь у Санала закоченела, отнялась от стужи, и он не сразу почувствовал прикосновение — только мокрый нос да тёплое дыхание в отмёрзшей руке. Пёс замер, не отнимая морды.

Санал не шевельнул рукой. Не потянулся к псу, не схватил, не стал гладить. Он держал ладонь раскрытой, как держал. Хасар постоял, подвинул морду глубже в ладонь, ткнулся лбом. Тогда Санал повёл пальцами — самую малость — и тронул его за ухо, за то, что стояло; пальцы едва слушались от стужи, и он тронул легко, чуть, ухо было тёплое под ними. Хасар не отшатнулся. Он потоптался, вздохнул и опустился на пол у постели — тяжело, всем телом. Пол под ним был холодный, и он поворочался, устраиваясь, привалился боком к ножке постели, положил морду на лапы у самой руки. От пса, лёгшего внизу, к застывшей ладони потянуло теплом, и пальцы под ним понемногу стали отходить, слушаться. Санал так и лежал, свесив руку, не подбирая её. Дыхание пса под ладонью выровнялось, отяжелело ко сну. За окном намерзал новый иней; чернота в нём поредела, посерела, и проступил ранний свет. Под утро задремал и Санал.

* * *

Утром Санал проснулся оттого, что у постели, внизу, было тепло — от пса, что лежал под его свесившейся, застывшей за ночь рукой. За ночь окно заволокло инеем насквозь, и в белом стекле стоял ранний свет. Он опустил руку ниже, тронул тёплую голову.

— Хасар, — сказал он.

Пёс поднял голову, встал, потянулся и лизнул ему руку. Хвост стукнул по полу. Санал спустился с постели на пол и сел рядом; Хасар привалился боком к его колену и положил морду ему на руку.

У печи Ээҗ раздувала утренний огонь. Она поглядела на них через плечо и ничего не сказала.

Плошка стояла у кошмы пустая, вылизанная до сухого дна.

Глава 7. Звёздочка

Отелилась корова в самый мороз, к ночи. Санал проснулся от её мычания — низкого, тяжёлого, чужого, не такого, каким она звала к дойке; за стеной, в закуте, она переступала, возилась, стонала. Темир уже встал, натягивал в темноте тулуп. Санал сунул ноги в валенки, накинул на плечи что было и вышел за отцом с фонарём.

На дворе стоял мороз — глухой, звёздный, без ветра; снег под валенками не скрипел, а взвизгивал на каждом шагу, дыхание стыло инеем на вороте. В закуте, за низкой дверью, было тепло от коровьего тела; пахло навозом, палым сеном и ещё чем-то — густым, кровяным, тяжёлым. Темир повесил фонарь на балку, присел у коровы, положил ей ладонь на круп, поговорил негромко — и не торопил, ждал. Санал стал у входа: в спину ему тянуло со двора морозом, а спереди шло тёплое, живое, и он переступал с ноги на ногу, чтобы не зазябли.

Долго ничего не менялось. Корова то налегала боком на стену, выгнув спину, то тяжело опускалась в солому, подламывая под себя ноги, лежала, натуживаясь, оглядывалась на свой пах — и опять поднималась. Дышала она тяжело, с хрипом, и от боков её валил пар. Темир сидел на корточках рядом, изредка клал ей ладонь на бок, слушал рукой — и ждал, не торопил. Фонарь на балке чуть качался, и тени по стене ходили вместе с ним; фитиль нагорал, свет садился. Ноги у Санала в валенках зазябли на промёрзлой земле, он поджимал пальцы, переминался, но не уходил. Раз корова застонала так, что он подался было к ней — Темир не двинулся, и Санал остался у входа, не зная, куда девать руки, глядя, как отец сидит у коровы и ждёт своего часа. Потом под хвостом у коровы показался тёмный мокрый пузырь, и в нём — две передние ножки в плёнке, копытцами вперёд. Корова натужилась, застонала в голос, налегла; ножки вышли дальше, и за ними легла на них узкая морда. Корова передохнула, натужилась опять, всем телом — и вытолкнула телёнка разом, на солому, в мокрой пелене. Он вывалился тяжело, скользко, и лёг, как упал, вытянув шею, не двигаясь; бок его не поднимался. Корова разом обернулась на него, потянулась мордой.

Темир был уже над ним. Содрал плёнку с морды, пальцем выгреб из ноздрей, изо рта слизь, продул — телёнок не дышал, лежал тряпкой. Темир свернул тугой жгут соломы и растёр им грудь, бок, под лопаткой — сильно, грубо, будто тряс; телёнок дёрнулся, мотнул головой, чихнул и потянул воздух со всхлипом. Бок его поднялся, опал, поднялся опять.

— Тёлка, — сказал Темир. — Живая.

Корова повернулась, обнюхала телёнка, лизнула раз, другой длинным языком — шумно, забирая шерсть против ворса, поворачивая его мордой; язык у неё был широкий, шершавый, и телёнок под ним качался. От мокрого тельца на морозе в закуте шёл пар. Темир скинул с плеч тулуп, завернул в него телёнка — скользкого, тяжёлого, неудобного, свесившего голову, — подхватил под себя и поднял на руки.

— В дом. Тут замёрзнет.

* * *

Санал побежал вперёд по хрусткому снегу, распахнул дверь, придержал, чтобы отец прошёл с ношей. Из дома пахнуло теплом, дымом, хлебом; мороз втянулся за ними по полу белым паром. Темир внёс телёнка в тепло, к печи, опустил на подстеленный мешок и развернул тулуп. Корова осталась в закуте и оттуда замычала — гулко, тревожно, зовя своё; била копытом, рвалась за телёнком, и Темир притворил за собою низкую дверь.

Тёлочка лежала на боку у печи, вытянув шею, и дрожала всем телом мелкой дрожью; шерсть на ней была тёмная от мокроты, слипшаяся сосульками, и от неё в тепле шёл пар. Санал взял чистой соломы, свернул жгутом и стал обтирать тёлочку — как обтирала бы её мать языком, против шерсти, — по спине, по бокам, по мокрому животу, где часто, коротко билось под рёбрами сердце, снимая налипшую слизь. Шёрстка под рукой была тёплая, липкая, пахла кровью и коровой; тёлочка вздрагивала, дёргала кожей там, где он тёр. Санал тёр, менял солому, тёр опять, пока шерсть не пошла суше и не начала подниматься, курчавиться на боках. На лбу, между глаз, из-под мокрого проступило белое пятнышко — звёздочка; он обтёр и его. Ресницы у тёлочки были длинные, тёмные, слиплись стрелками; она моргала, стряхивая с них, и всё поводила на Санала большим влажным глазом. Под его рукой она понемногу переставала дрожать: тело теплело, шёрстка сохла и вставала дыбом, курчавилась, и от печи на неё тянуло жаром.

Ээҗ засветила лучину, поставила греть воды в котле.

— Обтирай, — сказала она. — Обсохнет — сама встанет.

В закуте за стеной мычала корова, звала гулко и тревожно; тёлочка водила ушами на её голос, тянула морду к стене. Полежала, обсыхая, набираясь сил. Потом подобрала под себя передние ноги, качнулась, привстала на них — а задние разъехались по гладкому полу, копытца скользнули, и она осела обратно на зад. Санал подхватил было её под грудь — Темир качнул головой:

— Сама.

Тёлочка собрала ноги опять, толкнулась, поднялась на передние, потянула задние — они разъехались, копыто чиркнуло по полу, и она завалилась на бок, стукнув коленом. Полежала, тяжело дыша, поводя ушами на материн зов; бока её ходили часто. Потом подобрала под себя ноги и собралась в третий раз — вся, разом, — и встала на все четыре широко, как на ходулях, качаясь, разъезжаясь и сводя ноги обратно, дрожа в бабках. И устояла. Стояла, покачиваясь, свесив мокрый ещё хвост, растопырив ноги, и моргала длинными ресницами, и держалась. Санал глядел на неё снизу, сидя на полу, — как она стоит на своих четырёх, вся дрожа, в первый раз в жизни, — и не двигался, чтобы не упасть.

За спиной у Санала зашуршало, зашлёпало по полу: Хасар подобрался к печи, потянул носом кровяной, новый запах, подался к тёлочке, вытянув морду, и уже совался обнюхать. Санал перехватил его за холку.

— Нельзя.

Хасар упёрся всеми лапами, не сводя носа с тёлочки, тянулся к ней через руку, поскуливал тонко; Санал держал крепко и отводил, и пёс подавался назад через силу, скребя когтями по половицам. Санал отвёл его к порогу, придавил ладонью загривок — «сиди», — и пёс сел, вытянув шею, ходя ноздрями, взвизгивая, но с места не пошёл. Тёлочка на дрожащих ногах переступила, качнулась к Саналу и ткнулась мокрой мордой ему в грудь, в рубаху, оставив на ней мокрое пятно. Она тыкалась в него, искала, забрала губами край рубахи и стала посасывать, приняв за вымя; Санал придержал её за тёплую, ещё влажную шею, и она сосала пустую ткань, толкая его мордой снизу, как толкала бы вымя. Так он и сидел на полу у печи — между стоящей тёлочкой и сидящим у порога псом, — пока Темир не завернул тёлочку снова и не понёс обратно в закут, к корове. Санал пошёл следом. Корова встретила тёлочку низким мычанием, обнюхала, лизнула; тёлочка потыкалась мордой ей в пах, потеряла, ткнулась опять, нашла вымя — и стало слышно, как она сосёт, причмокивая, толкая корову снизу мордой, а корова стоит над ней смирно и жуёт.

* * *

К весне снег у дома сошёл, и двор развезло; земля под ногой стала вязкой, чёрной, и от кадки к порогу натоптали грязную тропу, и в разъезженных ямках её стояла бурая вода. С крыши текло — капля набухала на застрехе, срывалась, била в размякшую землю; по стене саман потемнел от сырости. Тёлочка ходила теперь по двору сама, на длинных, уже устойчивых ногах, оскользаясь в грязи, растопыриваясь, всхрапывая, и порой вдруг взбрыкивала, задирала хвост и неуклюже скакала боком, пока не осаживалась в лужу. Звёздочкой её назвали — за белое пятно во лбу. Корову выпускали из закута, и она стояла у сарая на солнце, жевала, качала головой, а Звёздочка держалась при её боку или совалась к Саналу, тыкалась в него мокрым носом, искала руку. Днём тёлочка ложилась спать на солнцепёке, вытянувшись у коровьих ног, а к вечеру принималась носиться по двору, взбрыкивая, и корова поводила за ней головой, не переставая жевать.

Хасар за лето вытянулся, оформился: грудь раздалась, лапа стала твёрдой, шаг широким; одно ухо у него стояло, второе валилось набок. По утрам, пока не сошла роса, Санал выгонял корову из закута на выгон, чистил под ней навоз, подстилал свежей соломы; Ээҗ садилась доить, зажав подойник коленями, и молоко било в него тугими звонкими струями, а после звук глох, шёл по молоку, по пене. Тёлочку в это время держали в стороне, чтобы не совалась к вымени раньше времени, и она рвалась, мычала тонко, тянулась мордой. Санал носил воду в кадку, задавал курам мерку, таскал корове охапки сена — и весь день звал пса за собой по имени, что сам ему дал; звал у кадки, у сарая, у порога, звал не раз. Голос его Хасар знал: где бы ни лежал, поднимал сперва ближнее ухо, потом голову — и шёл на зов. Под ногами он путался, совался под ведро, лез мордой в куриную мерку, и Санал отводил его локтем, коленом — «отойди», — а через два шага пёс опять был рядом, у самой ноги.

Спал он на кошме у стены, где спал всегда; когда Санал переступал через него с ведром, пёс поднимал морду, провожал и опять клал её на лапы. Место это у стены было его: Ээҗ, подметая, обводила его веником, не тронув; Гиляна ставила рядом, но не на него. Угол у стены был Хасаров, как рыбий хвост во дворе был Камышев.

Пёс подрос и стал совать нос всюду — к тёлочке, к корове, за плетень, где тянуло чужим двором. Корова качала над ним головой, тёлочка от него шарахалась и разъезжалась ногами, и Санал отводил его локтем, коленом, оттаскивал за холку, а через два шага пёс был опять тут. Темир поглядел на это раз, другой, а после сел на приступок, вынес из сеней старую сбрую, разложил её на колене. Кожа была старая, потёртая, чёрная от впитанного сала, местами потрескалась. Темир выбрал ремень поцелее, отхватил его ножом во всю длину — кожа резалась туго, с хрустом, — оскоблил лезвием заусеницы по краю, обузил конец; проколол шилом дырку, продел, попробовал на кулак. Ремешок вышел узкий, мягкий, гнулся легко.

— Держи его на этом, — сказал Темир и подал Саналу. — Со двора — на ремешок.

Санал надел ремешок Хасару на шею. Пёс мотнул головой, зачесал по нему задней лапой, потом достал зубами, прихватил и потянул; Санал потянул к себе — пёс упёрся передними, взрыкнул, замотал головой, не выпуская; так они и тягались, и ремешок скрипел, натягиваясь, пока Санал не засмеялся и не отпустил конец. Хасар отнёс ремешок на кошму, лёг, зажал его лапами и стал грызть, взрыкивая; ремешок был мягкий, солёный от старого сала, и пёс мусолил его, перехватывал зубами, тряс, придавливал лапой. А Темир вбил у стены, над самым Хасаровым местом, гвоздь — приставил, пристукнул обухом топора, загнал по шляпку, — и ремешок повесили на него. Когда Санал после тянулся к этому гвоздю, Хасар был уже на ногах, у порога; а на дворе, чуть Санал отпускал руку слабже, пёс налегал на ремешок всем телом, тянул вперёд, и ремешок врезался в ладонь, скрипел кожей, и Санал откидывался назад, удерживая.

* * *

Воду брали из ильменя, за огородами. Прежде ходили Темир или Гиляна; к лету стал ходить и Санал — с ведром, по тропе, протоптанной по буграм, мимо чужих плетней, под уклон, к камышам, где стояла бурая, тёплая, тихая вода. Идти было неблизко. Тропа шла сухая, растрескавшаяся, пылила под ногой; полынь стелилась по буграм низко, седая, горькая, пахла сухо; а по сторонам тропы стоял тамариск — розовыми метёлками, в рост и выше, — цеплялся за рукав, обдавал запахом при каждом шаге; над ним стоял звон кузнечиков, и солнце пекло в спину, и, покуда дойдёшь, рубаха взмокала на лопатках. А обратно полное ведро оттягивало руку из плеча, било краем по ноге, вода плескала через край на штанину и в валенок; Санал перехватывал скользкую дужку, менял руку, шёл, кренясь набок под тяжестью, и отдыхал, ставя ведро, у знакомого плетня на полдороге; там переводил дух, тряс занемевшей, с красной полосой от дужки рукой, менял её и брался опять.