Вина весит девять

Глава 1. Первое правило носителя боли

Я никогда не смотрю клиентам в глаза.

Руки — другое дело. Лицо человек держит под контролем лет с двенадцати, а руки живут отдельно. Они теребят пуговицу, прячутся в рукава, сжимаются в кулак под столом, пока лицо говорит, что всё в порядке.

По ногтям видно, спит ли человек. По тому, как он берёт ручку и подписывает согласие, видно, понимает ли, на что соглашается. Те, кто понимает, ставят подпись медленно. Те, кто не понимает, расписываются размашисто, как в банке.

За восемь лет я не запомнил ни одного лица. Руки помню все.

Так проще. Лица начинают возвращаться, и однажды ты перестаёшь работать.

Первое правило носителя боли: не смотреть в глаза.

Сегодня я его нарушил.

Дом был из тех, где лифт работает через раз, а на площадке между этажами кто-то много лет назад поставил цветок в ведре и с тех пор его не поливал.

Я поднялся пешком. Четвёртый этаж, квартира сорок семь.

В телефоне висел заказ: адрес, время, категория, вес по предварительной оценке. Ни имени, ни возраста, ни диагноза. Имён нам не дают. Считается, что так меньше выгорание.

На самом деле имена не дают по другой причине. Человек, у которого есть имя, потом снится.

По лестнице спускалась женщина с пакетами. Она посмотрела на мой кейс, потом на меня и прижалась к перилам, пропуская. Так делают все. Кейс серый, без надписей, но его узнают. В нашем городе носителя видно издалека — по кейсу и по тому, что человек с кейсом никогда не торопится.

Мне некуда торопиться. За смену три адреса, между ними по два часа. Работа не тяжёлая. Тяжёлое достаётся тем, кто потом сортирует хранилище.

Дверь открылась прежде, чем я успел постучать.

— Опоздали.

Я посмотрел на часы. Две минуты.

— Простите.

— Ничего. Я успела попрощаться.

С кем — я не спросил. Мы не задаём вопросов. Это второе правило, и оно держится крепче первого.

В квартире пахло так, как пахнет во всех таких квартирах. Лекарства, пыль, вода в вазе, которую забыли сменить. И ещё что-то под всем этим — запах, который появляется в доме за несколько дней до конца. У него нет названия. Но, научившись его узнавать, уже не ошибёшься.

Она шла впереди медленно, придерживаясь за стену. Не потому что не могла иначе. Так ходят люди, которые экономят оставшееся.

Квартира была пустой. Не бедной — именно пустой. Ни фотографий, ни книг, ни телевизора. Кресло, стол, два стула. На стене часы в деревянном корпусе, старые, с гирьками.

Они шли очень громко.

Тик.

Тик.

Тик.

— Садитесь.

— Я постою.

Она опустилась на стул у стола и положила ладони на столешницу.

И вот тут я на них посмотрел.

Длинные пальцы. Короткие ногти, подстриженные ровно. Ни одного кольца, но на безымянном светлая полоса — след от того, что снимали недавно. Кожа тонкая, под ней синие жилки.

Руки не двигались.

Совсем.

Обычно клиенты перед процедурой не могут держать руки на месте. Они трут запястья, поправляют воротник, сцепляют пальцы и расцепляют. Тело знает, что сейчас из него достанут кусок, даже если голова уже согласилась.

Её руки лежали на столе, как чужие.

— Вы боитесь? — спросил я.

— Нет.

— Обычно боятся.

— Я не обычно.

Часы отсчитали ещё несколько секунд.

— А вы давно этим занимаетесь? — спросила она.

— Восемь лет.

— И сколько за восемь лет?

— Не считал.

Это была неправда. Тысяча девятьсот шесть. Цифра сама сидит в голове, я её не звал.

— Значит, много, — сказала она. — И как оно?

— Что именно?

— Носить.

— Я не ношу. Я перевожу. Это разные вещи.

Она посмотрела на мои руки в перчатках.

— Скажите, — сказала она, — а бывает так, что кто-нибудь передумывает? Уже здесь. Уже когда вы всё разложили.

— Бывает.

— И что тогда?

— Тогда я собираю кейс и ухожу. Аннулирование заказа, штраф двести. Мне всё равно.

— Вам всё равно, — повторила она.

Я не ответил. Мы не обсуждаем себя с клиентами. Правило третье, и оно самое простое, потому что обсуждать нечего.

— Хорошо, — сказала она. — Просто спросила.

Позже я вспомню этот разговор целиком, слово в слово, и пойму, что она не спрашивала.

Она проверяла, есть ли шанс, что я успею её остановить.

Я поставил кейс на стол и щёлкнул замками.

Внутри всё лежало по местам. Экстрактор. Контейнер. Сканер. Перчатки в запаянном пакете. Салфетки. Бланк.

Порядок помогает. Пока руки заняты понятной последовательностью, голова молчит.

Я надел перчатки и разложил бланк.

— Заказ четыре-одиннадцать-семь. Извлечение одного кристалла первой категории. Согласие подтверждаете?

— Подтверждаю.

— Распишитесь.

Она взяла ручку.

И подписала медленно.

Я убрал бланк в кейс.

— Где?

Она расстегнула две верхние пуговицы и отвела ткань в сторону.

Под левой ключицей был шрам. Старый, побелевший, длиной с ноготь. Не хирургический — такие остаются, когда кристалл вживляют кустарно, без анестезии, дома. Я видел десятки таких. Люди делают это сами, когда не хотят ждать очереди.

Я знаю, как выглядит такой шрам через восемь лет.

У меня под правой ключицей похожий.

Только мой оставил не нож.

— Восемь лет назад? — спросил я.

— Восемь.

— Сами?

— Сама.

Я поднёс сканер. Тихий сигнал.

Кристалл на месте. Масса в норме. Извлечение разрешено.

— Будет больно.

Она посмотрела на меня и улыбнулась.

— Хорошо.

И я поднял голову.

Просто чтобы понять, правильно ли я услышал.

Глаза у неё были серые, светлые и совершенно спокойные. Ни страха, ни просьбы. Только облегчение человека, который давно всё решил и наконец дождался.

Я смотрел на неё, наверное, две секунды.

Потом отвёл взгляд.

Восемь лет ни разу. И вот так — из-за одного слова.

Экстрактор коснулся шрама.

Кожа под ним посветлела изнутри, как будто под ней включили слабую лампу. Свет пошёл по краю рубца тонкой линией.

Она втянула воздух через зубы. Не вскрикнула.

Я повёл экстрактор вверх. Медленно, ровно, как учили: рывок разрушает границу, и тогда часть остаётся внутри, а часть выходит, и человек потом годами живёт с половиной.

Шрам разошёлся без крови.

Кристалл поднялся к поверхности, как что-то всплывает со дна.

Я подхватил его пинцетом.

Тёмный. Чуть больше перепелиного яйца. Полупрозрачный настолько, что сквозь него было видно свет лампы, но не форму. Внутри медленно двигалось что-то похожее на дым.

Тяжёлый.

Я взвешивал тысячи. Этот был тяжелее всего, что я держал в руках.

Чужая боль всегда выглядит одинаково. Отличается только вес.

Предварительная оценка в заказе стояла четыре целых две десятых. Это средняя утрата: похороны, развод, ребёнок, уехавший и не звонящий. Мы возим такое каждый день.

В пинцете лежало не меньше девяти.

Я оценил на глаз, как оцениваю восемь лет, и цифра встала сама: девять и четыре.

Девять — это не утрата. Девять — это когда человек считает себя виноватым в чужой смерти и считает так долго, что вина срастается с костью.

Такие кристаллы у нас называют глухими. Их не берут в общее хранилище, для них отдельный сектор, и туда ходят по двое.

Я держал его на весу и думал, что бланк придётся переписывать.

Шрам под ключицей закрылся сам. На коже осталась розовая полоса, которая через час станет белой.

Женщина выдохнула и откинулась на спинку стула.

Её лицо изменилось. Я не мог сказать, что именно в нём изменилось, — оно осталось тем же лицом, теми же морщинами. Но что-то ушло.

Так выглядит комната, из которой вынесли шкаф.

— Готово, — сказал я и повернулся к кейсу за контейнером.

Три секунды.

Мне понадобилось три секунды.

Её рука оказалась быстрее.

Пальцы, которые сорок минут не шевелились, взяли кристалл со стола раньше, чем я успел развернуться.

— Не надо.

Она уже прижала его к шраму.

— Отдайте.

Я схватил её за запястье. Тонкое, сухое, и оно не поддалось. Совсем. Как будто я держал не руку, а ветку.

Шрам вспыхнул.

Свет пошёл наружу через кожу, через ткань платья, через мои перчатки. Он не резал глаза. Он был тихим, и от него в комнате стало на несколько градусов холоднее.

Кристалл вошёл обратно.

Она открыла рот, но крика не вышло. Только короткий сухой звук.

Я отпустил запястье и подхватил её под спину. Она была лёгкой. Легче, чем должен весить человек её роста.

— Смотрите на меня. Слышите? Смотрите на меня.

Она смотрела.

И ей было не больно. Вот что было неправильно. Ей должно было быть больно — обратное вживление рвёт всё, что успело зарасти. Но лицо у неё было спокойным.

Губы шевельнулись.

Я наклонился ближе.

— Восемь лет, — сказала она. — Без неё было пусто.

— Молчите.

— Вы не поняли. Я не хочу без неё.

Я потянулся к телефону.

Её пальцы легли мне на запястье. Легко, почти без нажима.

— Не надо.

— Вам нужна помощь.

— Мне нужно было её вернуть.

Она смотрела мимо меня, куда-то на стену, и там ничего не было, кроме часов.

— Боль — это единственное доказательство того, что я любила, — сказала она. — Вы забрали доказательство. А любовь осталась. И она стала не нужна.

Потом добавила совсем тихо, уже не мне:

— Теперь всё на месте.

Пальцы на моём запястье разжались.

Часы на стене щёлкнули и встали.

Я поднял голову.

Маятник качнулся ещё раз, коротко, и замер. Гирька осталась висеть на середине цепи.

Без двадцати пять.

Я знаю это время.

Откуда — сказать не могу. Просто увидел стрелки и понял, что уже видел их в этом положении, и что это было давно, и что вспоминать не надо.

Я стоял посреди чужой квартиры, держал на руках мёртвую женщину, а смотрел на циферблат. Не на неё. На стрелки.

Так меня учили: не смотреть.

Я опустил её на пол. Сложил ей руки на груди — не знаю зачем, никто этого не требует, в протоколе такого пункта нет. Просто её руки лежали неудобно.

Кожа под ключицей была гладкой. Ни шрама, ни следа. Как будто там никогда ничего не было.

Кристалл не вернуть. Обратное вживление в момент смерти сплавляет его с тканью. В отчёте это называется «утрата носителя». Три страницы объяснительной, комиссия, отзыв лицензии на девяносто дней.

Я думал об объяснительной.

Стоя над телом женщины, чьего имени я не спросил, я думал о том, что придётся писать объяснительную.

Восемь лет тренировки работают безотказно.

Я убрал экстрактор в кейс, снял перчатки, свернул их внутрь и положил в отдельный пакет. Закрыл замки. Взял кейс.

И только тогда заметил, что в комнате есть кресло.

И что в кресле кто-то сидит.

Женщина лет тридцати. Тёмное пальто, не снятое. Она сидела глубоко, откинувшись, и смотрела на меня.

Я прошёл мимо этого кресла четыре раза.

Её руки лежали на подлокотниках ладонями вниз. Неподвижно. Всё это время — совершенно неподвижно.

Я не вижу людей. Я вижу движение рук.

— Сколько она вам заплатила? — спросила женщина.

Голос был негромкий. Она не повысила его ни на полтона, хотя на полу между нами лежало тело.

— Кто вы?

— Вы не ответили.

— По тарифу. Четыре двести.

— И за эти четыре двести вы не вызвали помощь.

— Помощь ей была не нужна.

— Это решили вы?

— Это решила она. Восемь лет назад, когда резала себя кухонным ножом под ключицей.

Женщина медленно поднялась. Пальто было расстёгнуто, под ним обычный тёмный костюм, без знаков различия, без бейджа. Она подошла и остановилась над телом.

Посмотрела вниз. Долго.

— Вы держали её за руку, — сказала она.

— Она держала меня.

— Вы её не убрали.

Я промолчал.

— Носители не трогают клиентов, — сказала она. — Ни до, ни после. Есть регламент. Вы держали её за руку сорок секунд.

— Вы считали.

— Я всегда считаю.

Она наконец посмотрела на меня.

И я, вопреки всему, посмотрел в ответ.

Второй раз за сорок минут. Второй раз за восемь лет.

— Как вас зовут? — спросил я.

— Айна.

— Вы из комиссии?

— Нет.

— Тогда что вы здесь делаете?

Она достала из кармана телефон, что-то в нём выключила и убрала обратно.

— Записывала, — сказала она. — Сорок одна минута. С того момента, как вы вошли.

— Зачем?

— Пока не решила.

Я поставил кейс на пол.

— Вы понимаете, что сейчас произошло? Женщина мертва. Через час здесь будет комиссия. Вас спросят, почему вы сидели в кресле и молчали.

— Меня не спросят.

Она сказала это без вызова. Как говорят «завтра будет четверг».

— Заказ четыре-одиннадцать-семь оформлен вчера в двадцать один сорок, — продолжила она. — Не ею. У неё нет ни телефона, ни счёта, ни родственников. Кто-то оформил заказ на её адрес и выбрал носителя вручную. Из шестидесяти двух работающих в городе — вас.

Она наклонилась и подняла с пола ручку, которой женщина подписывала согласие. Посмотрела на неё и положила на стол.

— Так что нет, — сказала Айна. — Меня не спросят. Спросят вас.

Я молчал.

— Вы сейчас думаете об объяснительной, — сказала она. — Вы думали о ней, пока она лежала у вас на руках. Я видела ваше лицо.

— Вы не видели моего лица.

— Я видела ваши руки.

Айна перешагнула через тело и пошла к двери.

У порога обернулась.

— Завтра в восемь. Не опаздывайте, вы это плохо умеете.

Дверь закрылась.

Я остался стоять посреди комнаты, в которой было тело, остановившиеся часы и запах, у которого нет названия.

На столе лежала ручка.

Обычная, синяя. Колпачок обкусан не по кругу, а с одной стороны, слева: четыре вмятины подряд, и пятая глубже остальных.

Завтра я увижу такую же на столе у Бориса.

Я не запоминаю клиентов. За восемь лет ни одного лица.

Но её руки я запомню. Длинные пальцы, короткие ногти, светлая полоса на безымянном. Руки женщины, которая восемь лет носила в себе единственное доказательство того, что кого-то любила. И забрала его обратно, чтобы умереть целой.

Я отдал ей кристалл.

Я стоял рядом и смотрел, как она уходит.

Опять.

Глава 2. Инспектор

В Бюро чистоты нет часов.

Ни в коридорах, ни в кабинетах, ни в зале комиссии. Это не экономия и не забывчивость. Так решили специально, лет двенадцать назад, после того как один носитель просидел в приёмной четыре часа, глядя на секундную стрелку, а потом встал и шагнул в окно с пятого этажа.

Теперь тут нет часов. Время можно узнать только на своём телефоне, а телефоны на входе сдают.

Я сидел в приёмной и не знал, сколько сижу.

Напротив, на стене, висел плакат. Мужчина с серым кейсом наперевес, под ним надпись: «Ваша работа — облегчать. Не носить». Углы плаката отходили от стены. Кто-то поправлял их скотчем, и скотч тоже пожелтел.

Я смотрел на этот плакат, наверное, час.

Или двадцать минут.

Здесь это одно и то же.

Я знал это здание восемь лет. Я приходил сюда сдавать смену, продлевать лицензию, забирать выписки. И каждый раз в приёмной со мной происходило одно и то же: время переставало иметь длину. Без часов на стене мозгу не за что зацепиться, и он начинает мерить неправильно — то растягивает минуту в час, то сжимает час в минуту.

Говорят, это и было задумано. Человек, у которого отобрали часы, становится сговорчивее: он не знает, сколько его держат, и начинает думать, что виноват сам.

Секретарь была молодая, лет двадцати пяти, и у неё дрожали руки.

Не сильно. Так дрожат руки у человека, который вторую неделю спит по четыре часа и держится на кофе. Она перебирала бумаги, и края листов чуть шелестели.

— Носитель Лео?

— Да.

— Лицензия?

Я протянул карточку. Она провела ею по считывателю, посмотрела на экран, потом на меня.

— Здесь написано, что у вас тысяча девятьсот шесть извлечений.

— Да.

— За восемь лет?

— За восемь лет.

Она помолчала.

— Это много.

— Это средне.

Это была неправда. Средний носитель делает восемьсот за тот же срок, потом выгорает и уходит в диспетчеры. Я знал одного, который дошёл до тысячи двухсот и слёг с болезнью, которой врачи так и не поставили диагноз. Но объяснять это девочке с дрожащими руками я не собирался.

— Проходите. Он вас ждёт.

— Комиссия уже собралась?

— Комиссии не будет, — сказала она.

И вот тут я посмотрел на неё внимательнее.

При утрате носителя комиссия обязательна. Три человека, протокол, отзыв лицензии на девяносто дней. Это не обсуждается. Это не «может быть».

— Почему?

— Мне не сказали.

Её руки перестали шелестеть бумагой.

Она сложила их на коленях, под стол, и я больше их не видел.

Кабинет был маленький. Стол, два стула, шкаф с папками, окно во внутренний двор.

За столом сидел человек лет сорока, в костюме без пиджака, с закатанными до локтя рукавами. Перед ним лежал открытый блокнот.

— Садитесь.

Я сел.

Он не поднял головы. Дописал строчку, поставил точку, перевернул страницу.

Потом положил ручку в подставку.

В подставке стояло ещё восемь. Все разные. Синие, чёрные, одна с логотипом какого-то банка.

Он взял другую и покрутил её между пальцами.

— Борис, — сказал он. — Начальник отдела. Вы меня не помните, но мы виделись. Восемь лет назад, когда вы получали лицензию. Я подписывал.

— Не помню.

— Естественно. Тогда в очереди было сорок человек.

Он наконец посмотрел на меня.

У него были обычные глаза. Не холодные, не жёсткие — никакие. Он смотрел не в лицо и не в глаза, а куда-то в район переносицы, как смотрят на предмет, который надо описать в акте.

— Заказ четыре-одиннадцать-семь, — сказал он. — Клиентка, женщина, семьдесят девять лет. Извлечение первой категории. Утрата носителя. Ваш комментарий.

— Она вживила кристалл обратно. Я не успел.

— Сколько времени прошло между извлечением и вживлением?

— Три секунды.

— Вы уверены?

— Да.

Он записал. Ручка шла по бумаге, не отрываясь.

— Реанимационные мероприятия проводились?

— Нет.

— Почему?

— Обратное вживление сплавляет кристалл с тканью. Реанимация бессмысленна.

— Это вы решили на месте?

— Это написано в методичке. Страница сорок один.

Он кивнул, будто я подтвердил то, что он уже знал, и записал ещё строчку.

Потом отложил ручку в подставку и взял третью.

Я смотрел на его руки.

Пальцы короткие, ногти подстрижены под самый край. Ни заусенцев, ни следов от кольца. Руки, которые никогда ничего не сжимали.

Восемь лет я читаю людей по рукам, потому что в лицо смотреть нельзя, а куда-то смотреть надо. Руки говорят раньше рта: где человек врёт, где ему страшно, когда он решил и ещё не сказал.

Руки Бориса не говорили ничего.

Они лежали на столе ровно, брали ручку, ставили её обратно, брали следующую — и в этом движении не было ни напряжения, ни привычки, ни усталости. Так двигается не рука человека, а манипулятор на конвейере.

Я не смог прочитать по ним ничего.

Это было первое, что меня в нём насторожило.

— За прошлый квартал по городу двенадцать утрат носителя, — сказал он. — Из них девять — обратное вживление, две — отказ оборудования, одна — сердце. Вы двенадцатый.

— Тринадцатый.

— Двенадцатый. Одну сняли, там клиент оказался жив.

Он произнёс это ровно тем же тоном, каким назвал цифры. Как будто «оказался жив» — это графа в таблице.

— Знаете, что интересно? — сказал Борис. — Из девяти обратных вживлений семь — люди старше семидесяти пяти. Тенденция устойчивая третий год. Мы даже думали ввести возрастной ценз на первую категорию, но экономисты посчитали и сказали, что нет.

— Что нет?

— Что убыток. Эта возрастная группа даёт двадцать два процента оборота.

Он сказал это без всякого нажима.

Просто цифра.

Я смотрел на подставку с ручками и ждал, когда он назовёт срок отзыва лицензии.

— Один момент по протоколу, — сказал Борис. — Вы контактировали с клиенткой после наступления смерти?

— Нет.

— Точно?

— Я сложил ей руки на груди.

— Это контакт.

— Это не входит в регламент, но и не запрещено.

— Не запрещено, — согласился он. — А до наступления смерти?

— Я держал её.

— Сколько?

Я посмотрел на него.

Он ждал: ручка над бумагой, лицо ровное.

— Не знаю, — сказал я.

— Сорок секунд, — сказал Борис и записал.

Я сидел и смотрел, как он выводит цифру.

Вчера в той квартире было три человека, и один из них уже не мог ничего рассказать. Я не называл никаких секунд. Я вообще не говорил, что держал её за руку, — до этой минуты.

— Откуда сорок?

— Из материалов, — сказал Борис, не поднимая головы.

— Каких материалов?

Он дописал строку, поставил точку и закрыл блокнот.

— Носитель Лео, — сказал он. — Вы восемь лет работаете в системе, где клиентам не сообщают ваше имя, а вам не сообщают их. Вы никогда не спрашивали почему?

— Чтобы снизить выгорание.

— Так написано в методичке. Страница четыре.

Он положил ладони на закрытый блокнот.

— На самом деле для того, чтобы, когда что-нибудь случится, никто не мог назвать никого по имени. Ни вы их. Ни они вас.

Он выдержал паузу.

— Вчера в этой квартире вас назвали по имени?

— Нет, — сказал я.

Это была неправда.

Меня спросили, как меня зовут, и я ответил первым.

— Отзыва не будет, — сказал Борис.

— Что?

— Лицензия остаётся. Работайте с завтрашнего дня, у вас три адреса.

— При утрате носителя положена комиссия.

— Положена.

— И девяносто дней.

— И девяносто дней, — согласился он. — Вы что, спорите?

Я молчал.

— У вас за восемь лет ни одного нарушения регламента, — сказал Борис. — Тысяча девятьсот шесть извлечений, ноль жалоб, ноль просрочек, ноль превышений веса. По категории «глухие» вы единственный в городе, кто ходит один.

— По регламенту туда ходят по двое.

— По регламенту. Но с вами не идёт никто, а вы идёте.

Он открыл ящик стола, достал папку и положил передо мной. Не открыл. Просто положил.

— Мы вас не наказываем, — сказал он. — Наказывают тех, кем можно рискнуть. Вами рисковать нерентабельно.

Он произнёс это как комплимент.

Я думаю, он и правда считал это комплиментом.

— Идите. Секретарь выдаст выписку.

Я поднялся.

И тогда увидел ручку.

Она лежала отдельно от подставки, у самого края стола, рядом с блокнотом. Обычная синяя ручка.

Колпачок был обкусан не по кругу, а с одной стороны, слева. Четыре вмятины подряд, и пятая глубже остальных.

Вчера я держал такую в руках. Я протянул её женщине в квартире сорок семь, и она подписала согласие медленно, как подписывают люди, которые понимают, на что идут.

Я стоял и смотрел на колпачок.

Совпадение — это когда две вещи похожи. Здесь совпадало не то, что ручка синяя и обкусанная. Совпадало место укуса, число вмятин и то, что пятая глубже.

Так не бывает у двух разных людей.

— Что-то ещё? — спросил Борис.

— Нет.

— Тогда до свидания.

Он взял со стола ту самую ручку и придвинул к себе блокнот.

Я вышел.

Уже в дверях услышал, как он говорит в телефон:

— Двенадцатая закрыта. Пиши в отчёт по естественным.

Айна стояла в коридоре у окна.

Я не видел её, пока не подошёл вплотную. Она стояла спиной, руки в карманах пальто, и не двигалась.

Я начинаю думать, что это не случайность.

— Долго? — спросила она, не оборачиваясь.

— Не знаю. Здесь нет часов.

— Сорок восемь минут.

— Вы опять считали.

— Я всегда считаю.

Она повернулась. Пальто было то же, тёмное. Волосы убраны. Под глазами лежала тень, которой вчера не было.

— Он не отозвал лицензию, — сказала она. Не вопросом.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я попросила.

Коридор был пустой. Где-то далеко хлопнула дверь.

— Кто вы такая?

— Я оформила заказ, — сказала Айна.

Она сказала это просто. Без паузы перед, без нажима.