- -
- 100%
- +
Глава 1. Сумка дороже спокойствия
Самое дорогое в красивой вещи — необходимость ей соответствовать.
Сумка стояла на столе, как гостья, которой ещё не придумали места.
Маша переставила её от монитора к окну, от окна — к стопке договоров, а потом снова к монитору. На свету тиснёная кожа отливала песком и мёдом. Рядом с договорами сумка выглядела строже. У монитора казалось, что она забрела в агентство из другой жизни и вот-вот попросит вызвать ей такси.
— Ты её выгуливаешь? — спросила Агата из дверей.
Субботним утром начальница выглядела так, будто собиралась не на свадьбу на двести гостей, а на рыбалку: джинсы, мужская рубашка с закатанными рукавами, ноутбук под мышкой, в руке картонный стакан с кофе. Только серьги — две тонкие серебряные палочки — напоминали, что вечером она будет стоять у входа в банкетный зал и улыбаться так, что ни один гость не заподозрит, что у невесты ещё не приехало платье.
— Ищу ей место, — сказала Маша. — Она пока стесняется.
— Она? — Агата поставила стакан на край стола, подальше от кожи. — Маш, это сумка. Сумки не стесняются. Стесняешься ты.
Телефон на столе коротко завибрировал и засветился. Маша потянулась к нему чуть позже, чем следовало.
Агата умела читать вверх ногами. Это был профессиональный навык: за годы работы с подрядчиками она научилась видеть сумму в чужом договоре через стол, через чашку и через чужую руку, прикрывающую лист. Сейчас ей не мешало ничего.
«График платежей по договору рассрочки от 09.10 доступен в приложении. Ближайший платёж: 10.11».
— Рассрочка, — сказала Агата без вопросительной интонации.
— Беспроцентная. Это почти подарок.
— Почти подарок от банка. — Агата отпила кофе. — Рассрочка через банк — это кредит, Соколова. Просто в бархатной коробке.
— Зато с бантиком.
— Бантик тоже входит в стоимость.
Маша ждала продолжения: про подушку безопасности, про то, что в двадцать девять лет пора бы, про то, что у Агаты в её возрасте… Продолжения не было. Агата посмотрела на сумку тем же взглядом, каким смотрела на банкетный зал перед монтажом, — оценивающим, без восторга и без осуждения, — и спросила:
— На юбилей её возьмёшь?
— Она посидит в подсобке. Ей полезно посмотреть, как живут люди.
— Тогда слушай. — Агата раскрыла ноутбук прямо на стопке договоров. — Юбилей Ильи Марковича — твой. Целиком.
— Целиком? — переспросила Маша. — А ты?
— А я в Заречье, у меня невеста без платья и жених с аллергией на лилии, которые его мама заказала в двойном количестве. Лена с температурой. Ты справишься.
Сказано было так просто, что Маша не сразу поняла, что это не поручение, а подарок. Первый юбилей, который она ведёт одна. Не «помоги», не «подстрахуй», не «побудь на рассадке», а «твой».
— Справлюсь, — сказала она.
— Знаю. И ещё. — Агата развернула ноутбук. — В четверг открытие культурной программы на площадке. Бейджи для персонала на тебе. Шаблон в общей папке. В понедельник утром — у меня на столе, напечатанные и в держателях.
— А в держатели кто вкладывает?
— Тот, кто любит красивые вещи, — сказала Агата, забрала кофе и ушла, оставив после себя запах горького зерна и ощущение, что разговор о сумке на самом деле состоялся.
* * *
Сумку Маша купила в четверг, в половине восьмого вечера, когда в бутике на первом этаже торгового центра уже начали гасить подсветку витрин.
Три месяца она видела такие сумки на мероприятиях. Их ставили на соседний стул, как кошек, их небрежно вешали на спинку кресла, их владелицы никогда не держали их обеими руками. Маша смотрела на них, пока расставляла таблички с именами, пока искала зарядку для диджея, пока объясняла официанту, что у гостьи за четвёртым столом аллергия на кунжут. И однажды поймала себя на том, что запоминает не лица гостей, а их сумки.
Консультантка в бутике говорила тихо и раздельно, как пианистка, объясняющая ученице аппликатуру.
— Эта модель — для женщин, которые точно знают, чего хотят.
Маша не знала. Но кивнула.
Потом она сидела на скамейке у фонтана, держала на коленях фирменный пакет с жёсткими ручками и открывала калькулятор. Платёж получался таким, что из месячного бюджета можно было спокойно вычеркнуть такси, маникюр в салоне и обеды не из контейнера. До самого лета. Маша пересчитала трижды, каждый раз надеясь на другой результат, но калькулятор упрямо сходился с её совестью.
Поэтому сегодня в её старом рюкзаке, который ехал в машине рядом с коробкой запасных свечей, лежал контейнер с гречкой. А на заднем сиденье, отдельно, бизнес-классом, ехала сумка.
* * *
Ресторан стоял у воды, в сорока минутах от города. Деревянная терраса, панорамные окна, осенний парк, в котором клёны уже начали сдаваться. Маша приехала в три, за четыре часа до гостей, и первым делом обошла всё сама.
Флористка Даша сидела на полу среди вёдер с эвкалиптом и ранункулюсами и собирала композиции на столы.
— Даш, ты помнишь, что я заказывала десять процентов сверху?
— Помню. Стоят вон там, в синем ведре. Зачем тебе всегда лишнее?
— Затем, что лишнее бывает только до половины девятого.
Маша проверила рассадку и нашла ошибку в карточке: тётя юбиляра значилась «Аделаидой Степановной», хотя в списке клиента была Аделаида Стефановна. Маша переписала карточку от руки — почерк у неё был хороший, круглый и уверенный, почерк человека, которому в школе ставили пять за аккуратность и четыре за поведение. Она поздоровалась с каждым официантом по имени, напомнила звукорежиссёру, что «Вальс» Свиридова ставится после второго тоста, а не после первого, выпила стакан воды, не присев, и ровно в семь стояла у входа в тёмно-синем платье. Это платье когда-то помогла выбрать Агата и сказала тогда: «Посадка важнее этикетки. Если платье хорошо сидит в плечах, ты можешь в нём бегать, наклоняться и спасать мир. Если нет — ты будешь спасать только платье».
В этом платье Маша бегала, наклонялась и пока ничего не спасала. Всё шло так гладко, что становилось тревожно.
Илья Маркович, семидесятилетний юбиляр, крупный, весёлый, с голосом человека, привыкшего перекрикивать ветер, обнимал гостей так, будто каждого вытащил из воды. Его жена Вера Павловна, которая три недели переписывалась с агентством по поводу оттенка салфеток, подошла к Маше на секунду и сказала: «Как хорошо, что салфетки всё-таки лавандовые», — и это было высшей наградой.
Минут через двадцать после того, как гости расселись, Маша несла к седьмому столу запасную вилку и услышала за спиной негромкое:
— Скажите, а как вы относитесь к сексу с малознакомым мужчиной?
Спрашивал седой господин в бордовом галстуке. Спрашивал соседку — даму в жемчуге и с безупречной укладкой, — причём смотрел не на неё, а в заливное, будто советовался с ним.
Дама не спеша поставила бокал.
— Положительно. Но сначала хотелось бы понять, насколько он малознакомый.
— Мы сидим рядом двадцать минут.
— Тогда вы уже почти родственник. А с родственниками я строга.
За соседним столом кто-то прыснул в салфетку.
— Вы всегда так прямо спрашиваете? — поинтересовалась дама.
— Только когда волнуюсь.
— Тогда не волнуйтесь. Начните с имени.
Маша положила вилку, отошла к колонне и всё-таки заглянула в рассадку. Седьмой стол, места пять и шесть: «Лавровы, друзья юбиляра». Рядом стояла приписка Веры Павловны, которую Маша неделю назад сочла капризом: «Сажать только вместе. Сорок лет в браке, а если разлучить — весь вечер будут переписываться через стол».
В девять двадцать, когда горячее уже ушло в зал, а торт должны были выкатить в десять, зазвонил телефон.
— Девушка, — сказал в трубке мужской голос с мягким южным акцентом, — это курьер. Из кондитерской. Рустам. Тут такое…
Маша вышла в коридор у кухни.
— Рустам, вы где?
— На повороте с трассы. Там «газель» выскочила, я тормознул. Ну вот… Верх поехал.
— Что значит «поехал»?
— Ну, он был ровно, а теперь он думает.
Маша на мгновение закрыла глаза. Торт был трёхъярусный, с сахарной яхтой на вершине, потому что Илья Маркович всю жизнь ходил под парусом и в каждом тосте обязательно рассказывал, как однажды перевернулся у каменистого острова, названия которого никто из гостей так и не запомнил. В договоре с кондитерской стоял пункт, который Маша вписала сама: «Ярусы транспортируются раздельно, сборка на площадке». Значит, в кондитерской что-то пошло не так.
Кричать хотелось. Но крик плохо держит крем.
— Рустам, вы целы? Машина цела?
— Я — да. Машина — да.
— Тогда остальное — моя работа. Сколько вам ехать?
— Минут двадцать.
— Поезжайте так, будто везёте бабушку на дачу. Не быстрее. Я жду вас у служебного входа.
Она тут же набрала кондитера.
— Анжела, это Маша из агентства. Ваш торт собран и едет. Верхний ярус съехал.
В трубке было слышно, как Анжела хватает воздух.
— Как собран? Я же говорила Вике… — Анжела запнулась. — Господи. У нас фургон с утра в ремонте, Рустам повёз на своей машине. Три коробки с холодильными пакетами туда не влезали, и Вика, видимо, собрала, чтобы влезла одна. Маша, я…
— Анжела, мне сейчас не нужно, чтобы вы извинялись. Мне нужно, чтобы вы говорили. Сколько опор в каждом ярусе?
— По пять трубочек. Пищевой пластик. Центральный стержень — нет, без стержня.
— Отлично. Через двадцать минут вы будете у меня на громкой связи. Не отключайтесь, даже если захочется.
Третий звонок был ведущему.
— Гриша, меняем порядок. Слайд-шоу и песня внуков — до торта, а не после.
— Внуки ещё не распелись.
— Значит, распоются на сцене. Как настоящие артисты. Мне нужно двадцать пять минут.
— За двадцать пять минут они споют три раза.
— Пусть поют три раза. Это юбилей, а не конкурс.
На кухне шеф-повар Тимур — невысокий, сердитый, в чёрной бандане — слушал её объяснение, не отрываясь от гарнира.
— Мне угол стола и широкую лопатку, — сказала Маша. — И вас на десять минут, когда торт приедет.
— У меня горячее.
— Горячее уже на столах, я видела. Следующие сорок минут у вас только посуда. Посуду я у вас не отнимаю.
Тимур поднял голову. Посмотрел на неё внимательно, как смотрят на поставщика, который впервые привёз нормальную рыбу.
— Угол — левый, — сказал он. — Лопатки в третьем ящике.
* * *
Телефон завибрировал снова в девять тридцать пять. Агата.
— Как у тебя?
Маша стояла у служебного входа и смотрела на дорогу.
— Скучно. Все едят.
— Не ври мне. У тебя голос человека, который держит нож.
— Лопатку.
— Значит, торт, — сказала Агата. — Помощь нужна?
— Нет.
— Хорошо. Перезвони, когда будет правда.
Маша не знала, обиделась она или ей стало легче. Пожалуй, и то и другое.
Белая «Лада Ларгус» — личная машина Рустама, без всякого логотипа — подъехала через двадцать две минуты. Рустам вышел из машины так осторожно, будто внутри спал младенец, и открыл заднюю дверь.
Торт в коробке накренился. Верхний ярус съехал на край, крем на боку смялся в гармошку, а сахарная яхта лежала на палубе нижнего яруса, и мачта у неё была сломана пополам.
— Я правда медленно ехал, — сказал Рустам. — Это «газель».
— Я знаю. — Маша взяла у него один край коробки. — Вы ужинали?
Рустам растерялся.
— Нет ещё.
— Тимур вас покормит. Только сначала помогите донести.
Дальше было двадцать минут, которые Маша потом не смогла бы пересказать по порядку. Анжела на громкой связи диктовала: «Аккуратно, лопатку под картонную подложку, не под крем», и голос у неё перестал дрожать уже на второй минуте, потому что у неё появилась работа. Тимур держал нижний ярус, пока Маша поднимала верхний, и молчал так сосредоточенно, что было ясно: он разбирал торты и раньше. Верхний ярус спасти не удалось — бок у него провалился до бисквита. Маша без колебаний отправила его на десертные тарелки: «Порционно, с ягодами, на столы родственников первыми». Тётя Аделаида Стефановна получит лучший кусок и никогда не узнает, что он побывал в аварии.
Два нижних яруса стояли ровно. Пустую вершину Маша хотела закрыть ранункулюсами из синего ведра и позвала Дашу. Та прибежала на кухню с секатором.
— На торт? Ранункулюсы? — спросила она с ужасом флориста, которому предложили поставить розы в суп. — Маш, это лютик. Он ядовитый. И эвкалипт туда же. Ни один лепесток к крему.
— Тогда цветы — вокруг, на подносе, — сказала Маша. — А сверху что-нибудь съедобное.
— Голубика, малина, физалис, — сказал Тимур, не оборачиваясь, и мотнул головой в сторону холодильника. — Своё, мытое.
— На свадьбах торт хотя бы не попадал в аварию, — проворчала Даша.
— Этот тоже не попадал. Он просто много пережил.
Даша фыркнула и взялась за дело — молча и быстро. Ягоды легли на вершину горкой, цветы — венком на подносе, не касаясь крема. Получилась не корона, а сад, и это неожиданно смотрелось честнее, чем было задумано.
Оставалась яхта.
Маша взяла её в ладонь. Сахарная, тонкая, с аккуратными иллюминаторами, нарисованными пищевым карандашом. Сломанная мачта лежала рядом, как спичка.
— Выбросить? — спросил Тимур.
— Ни за что. — Маша убрала половинки мачты, уложила сахарный парус вдоль борта свёрнутым и поставила яхту на поднос у подножия торта, среди цветов. — Вот. Она пришла в гавань. Паруса убрали. Шторм кончился.
Тимур посмотрел на это и впервые за вечер улыбнулся углом рта.
— В гавани, — сказал он. — Ну-ну.
Внуки как раз допели третий раз. Гриша объявил торт. Свет приглушили, официанты выкатили тележку. Маша стояла у двери на кухню и смотрела не на торт, а на Илью Марковича.
Юбиляр поднялся, наклонился к цветам, увидел яхту со сложенным парусом, и лицо у него сделалось совершенно мальчишеским.
— Наконец-то! — сказал он на весь зал. — Семьдесят лет болтаюсь по морям, а меня наконец поставили на якорь!
Зал засмеялся. Вера Павловна отыскала Машу глазами у кухонной двери и кивнула.
Маша вышла в коридор, прислонилась к стене и отправила Агате одно слово: «Правда». Через минуту пришёл ответ: «Горжусь. Иди поешь».
* * *
Мужчину в коридоре она заметила ещё во время спасательной операции. Он стоял у двери на кухню с пустым стаканом в руке — якобы искал, где налить воды, но так ни разу и не налил. Лет шестидесяти пяти, сухой, с серебряными висками, в пиджаке цвета мокрого асфальта и с тростью, на которую опирался скорее из щегольства, чем по необходимости. Он не задал ни одного вопроса и не предложил помощи. Он просто смотрел, как смотрят в театре из бокового прохода, когда не хочется мешать актёрам.
В одиннадцать тридцать, когда последние гости разбирали пальто, Маша наконец переоделась из рабочих туфель в ботильоны, накинула пальто и забрала из подсобки сумку. В зеркале у гардероба отразилась женщина в тёмно-синем платье, в сером пальто и с медово-песочной сумкой на плече. Женщина в зеркале вполне могла сойти за гостью. Маша задержала на ней взгляд дольше, чем позволяла себе на работе.
— Это вы спасли яхту.
Он стоял у колонны, уже в пальто, и трость держал под мышкой, как зонт.
— Яхта спаслась сама, — сказала Маша. — Я только объяснила ей, что шторм кончился.
Мужчинарассмеялся — негромко, с удовольствием, словно услышал хорошую цитату и теперь пытается вспомнить, откуда она.
— Я наблюдал за вами на кухне. Обычно в таких историях все кричат. А вы накормили курьера.
— Голодный курьер — это следующий сорванный заказ.
— Практично. — Он чуть наклонил голову. — И очень редко. Как вас зовут?
Вопрос был обычный. Ей задавали его десятки раз за вечер: официанты, звукорежиссёр, тётя Аделаида Стефановна, которая хотела поблагодарить «девочку с кухни». «Маша», «Машенька», «Маш, подай», «Маш, где стулья». Имя, которое кричат через весь зал. Имя, на которое оборачиваются, не поднимая головы от списка.
Ремень сумки лёг на плечо удобнее, чем утром.
— Марта, — сказала она.
Слово вышло спокойно, как будто она произносила его всю жизнь, и только где-то внутри коротко хлопнуло — как дверь в пустом подъезде.
— Марта, — повторил он, пробуя на вкус. — Редкое имя. Савелий Андреевич. Мы с Ильёй Марковичем когда-то вместе пытались утонуть в одном очень холодном заливе, но у него это получалось лучше.
— Тогда понятно, почему он так обрадовался гавани.
— Вот именно. — Савелий Андреевич достал из кармана перчатки и начал не спеша их надевать. — В четверг на площадке открывается осенняя культурная программа. Я там в попечительском совете — это значит, что меня приглашают на все открытия и ни на одно совещание. Вы случайно не бываете на таких вечерах?
— Наше агентство ведёт открытие.
— Какое удачное совпадение. — Он застегнул вторую перчатку. — Тогда я вас там найду, Марта.
Он поклонился чуть старомодно, одним движением головы, и ушёл к машине, где его ждал водитель с открытой дверцей.
Маша осталась у колонны. Гардеробщица гасила свет над вешалками, из зала доносился звон собираемых бокалов, Тимур на кухне отчитывал кого-то за мокрую тряпку на горячей плите. Всё было как обычно, и всё было немного не так, как будто она надела вещь на размер меньше и теперь боялась сделать глубокий вдох.
Она не стала его догонять и поправлять. Не стала смеяться и говорить: «Вообще-то я пошутила». Повода не было. Человек с тростью ушёл, и вместе с ним ушла последняя возможность сказать правду так, чтобы она прозвучала как шутка.
* * *
В офис Маша приехала без четверти час. Можно было отвезти коробку со свечами, лентами и скотчем в понедельник. Но она знала себя: если сейчас поехать домой, она будет лежать и прокручивать в голове яхту, Тимура, лавандовые салфетки и одно слово, сказанное у колонны. А в офисе можно сделать что-то полезное.
Свет она включила только над своим столом. Остальной офис тонул в полумраке: силуэты стоек для бейджей, рулоны баннеров, на подоконнике у Агаты — фикус, которому она не давала имени из принципа: «Назовёшь — привяжешься, а он засохнет». Принтер в углу мигал зелёной лампочкой.
Маша поставила сумку на стол, к монитору. Ночью, при одной лампе, сумка больше не выглядела гостьей.
Общая папка. «Открытие_программы_четверг». «Бейджи_персонал». Шаблон открывался медленно. Агата сделала его аккуратно: логотип агентства в углу, тонкая линия под именем, должность мелким шрифтом.
«Елена Фомина, администратор площадки». «Даниил Кротов, техническая группа». «Ольга Сизова, регистрация».
«Мария Соколова, координатор гостей».
Маша смотрела на эту строчку долго. Обычное имя. Имя из школьного журнала, из больничной карточки, из договора рассрочки, где оно стояло рядом со словом «заёмщик». Имя, которое в четверг увидит Савелий Андреевич, если подойдёт достаточно близко, чтобы прочитать бейдж. А он подойдёт. Он обещал.
Телефон на столе вспыхнул, напомнив о себе. Она перевернула его экраном вниз.
Курсор мигал в конце строки, терпеливо, как официант, ждущий, когда гостья выберет вино.
Маша выделила «Мария Соколова» и нажала «Удалить». Строка опустела. Под ней по-прежнему стояло «координатор гостей», и было странно видеть должность без человека.
Она набрала пять букв. Посмотрела. Чуть увеличила шрифт, потом вернула прежний размер, чтобы не выделяться среди остальных.
Потом нажала «Печать».
Принтер в углу проснулся, втянул лист, помолчал секунду, будто давал ей время передумать, и выдал Марту — тёплую, ещё пахнущую тонером.
Глава 2. Бриллианты в семь утра
В наше время люди всему знают цену, но понятия не имеют о подлинной ценности.
Оскар Уайльд. «Портрет Дориана Грея»
Константин бегал так же, как вёл дела: по маршруту, который знал наизусть, в одном и том же темпе и с наушником, который не вынимал даже в душе — на всякий случай, если позвонят из другого часового пояса.
Понедельник, семь утра, середина октября. Парк ещё не проснулся. На пруду лежал белый пар, у лодочной станции дремал сторож в куртке поверх куртки, а берёзы на главной аллее стояли такие жёлтые, будто их подсветили для рекламы. Восемь километров: два круга вокруг пруда, потом липовая аллея до чугунной ограды и обратно. Пять минут двадцать секунд на километр. Константин не любил сюрпризы на дистанции — ни в беге, ни в жизни.
— Площадка хорошая, — говорил в наушнике Лев. Лев работал с ним девять лет и до сих пор начинал любой разговор с хорошего, как врач перед диагнозом. — Здание собственное, программа на сезон свёрстана, долгов почти нет. Директор толковый.
— Но.
— Но с деньгами у них, как у всех культурных людей. Идей много, смет мало.
— Культурные люди считают, что спрашивать про смету неприлично. Как про возраст.
— Поэтому их и надо спросить. — Лев зашуршал бумагами. — Тебя зовут на превью в следующий вторник. Групповая выставка, куратор штатный. Сходи, посмотри, как они работают, когда думают, что на них смотрят деньги.
— Час.
— Хотя бы час.
— Сорок минут. — Константин обогнал пожилую пару с палками для скандинавской ходьбы. Пара шагала синхронно, как гвардейский караул, и ему это понравилось: люди, которые сорок лет ходят в ногу, обычно не врут друг другу о деньгах. — Пришли мне их отчётность за два года. Не презентацию. Отчётность.
— Уже в почте.
Аллея повернула, и справа, с боковой дорожки, на неё выбежала женщина.
Сначала Константин увидел только движение. Ровное, неспешное, без того старательного подпрыгивания, которым отличаются люди, начавшие бегать по понедельникам. Потом рассмотрел остальное. Серый спортивный костюм, не новый, без единого логотипа. Обычные кроссовки, правильно разношенные. Тёмные волосы собраны в хвост, лицо без косметики, чуть розовое от холода. Никакого телефона в вытянутой руке, никакой камеры на палке, никакого светового кольца — а в этом парке он однажды видел и кольцо, и девушку, которая бежала ровно три метра, разворачивалась и бежала эти три метра снова, пока подруга не скажет «дубль».
Эта бежала по-настоящему. И говорила по телефону через гарнитуру, не сбивая дыхания.
Константин сам не заметил, как сбросил темп.
Он не собирался знакомиться. Во всяком случае, не собирался в том смысле, в каком это слово понимает Лев, когда говорит «тебе пора». Но иногда в жизни попадается вещь, сделанная правильно, без лишнего, и на неё просто хочется посмотреть ближе: хороший шов, точный механизм, честно сваренный кофе. Женщина в сером костюме выглядела именно так. Он подумал, что можно поравняться и сказать что-нибудь простое, про туман над прудом. Он даже знал, что именно скажет.
Он поравнялся.
Ему понадобилась секунда, чтобы всё изменилось.
В ушах у неё горели камни. Не блестели, а именно горели, собирая в себя тусклый октябрьский свет и возвращая его белым. Каратов на бегу не сосчитаешь, и Константин не стал бы делать вид, что умеет. Но такой холодный белый огонь он видел в витринах, где не выставляют ценников, и был почти уверен, что с бижутерией его не спутал бы. Крупные. Скорее всего, настоящие. И надеты так буднично, будто это часы, а не серьги.
Цифра появилась в голове сама, как появлялась всегда, когда он видел дорогую вещь. Приблизительная, но достаточная: машина. Не самая скромная. В семь утра. В сером костюме за небольшие деньги.
И сразу же, без паузы, как вторая строка в таблице, появился вывод.
Папина дочка. Костюм простой, потому что ей нечего доказывать: всё доказано за неё. Такие девушки не ищут сумку подороже — у них она уже есть, и не одна. Они говорят «мне не нужны твои деньги» совершенно искренне, потому что им действительно не нужны деньги. Им нужно, чтобы жизнь продолжала быть такой, к какой их приучили. А это обходится дороже любых денег.
— …нет, только тёплый свет, — сказала женщина в гарнитуру, когда он поравнялся с ней. — Иначе будет как в операционной, и все решат, что это больница, а не…
Ремонт, понял Константин. Новая квартира. Свет выбирает.
Он прибавил. Обошёл её по внешней стороне аллеи, не оглядываясь, и через двести метров уже снова держал свои пять двадцать.
— Ты чего замолчал? — спросил Лев.
— Видел, как выглядят деньги, которые не заработаны.
— В семь утра? Где?
— В ушах.
Лев рассмеялся — коротко, по-деловому, как смеются люди, которым пора на совещание.
— Опять ты за своё. Помнишь парня с конференции, которого ты вычислил по часам?
— Он оказался банкротом.
— Один раз. А тот, что был до него, оказался сыном министра.
— Тоже банкротом, просто позже, — сказал Константин. — Пришли отчётность. Я буду через сорок минут.