Ждать нельзя проститься

Как жить, если человек просто не вернулся домой?

Не погиб. Не умер. Просто не вернулся.

Нет тела. Нет даты. Нет ответа.

Проститься — значит отказаться от надежды. Ждать — значит не жить.

Но что, если ждать придётся всю жизнь?

Пролог. Запасной ключ

— Нам нужно его отпустить.

— Куда отпустить? Он же не сказал, что уходит.

Филипп посигналил дважды. Первый раз — «я приехал». Второй — «я знаю, что ты стоишь в прихожей и не можешь выйти».

Инга действительно стояла в прихожей. В куртке, с сумкой на плече и в одной туфле. Вторую она держала в руке и смотрела на неё так, будто туфля задала ей вопрос, на который нет ответа.

За тридцать лет брака Филипп выучил её сигналы, а она — его. Третьего сигнала в его словаре не было. После второго он обычно глушил мотор, долго сидел, а потом шёл в дом сам. Так что время у неё ещё было. Минуты три.

Она надела туфлю и пошла проверять газ.

Газ был выключен. Она проверила его в шесть утра, потом в восемь, потом когда мыла чашки. Окна закрыты. Кран в ванной не капал, но она всё равно подкрутила его посильнее. Утюг стоял на полке холодный. Утюгом она не пользовалась неделю, но провела ладонью по подошве. На всякий случай.

В доме было тихо. Непривычно, неправильно тихо. Никто не цокал когтями по ламинату, не бежал за ней из комнаты в комнату проверять, не собирается ли она уйти без него. Кими увезли утром.

Алина приехала в девять, ровно, как договаривались. Инга вынесла ей пакет: корм, две миски, плед, любимую резиновую утку без пищалки, которую Кими любила именно за то, что та не пищала. И поводок. И отдельно — пакетик с лакомствами.

— Не больше трёх в день, — сказала Инга. — Она будет просить. Она умеет смотреть так, что кажется, будто её неделю не кормили. Не верь.

— Хорошо.

— Три. Даже если сядет на задние лапы.

— Я поняла.

— Она садится на задние лапы, и это очень… Три.

— Инга Матвеевна, — сказала Алина, — я поняла с первого раза.

Инга кивнула. В машине у Алины Кими устроилась на переднем сиденье, как будто всю жизнь только туда и садилась, и даже не обернулась. Через двадцать минут Инга написала Алине сообщение: «Три в день». Алина ответила смайликом. Каким именно, Инга разбирать не стала.

Теперь можно было идти.

Филипп предлагал уехать с весны. Сначала на море — она тогда сказала, что они и так живут у моря, и он засмеялся, но предлагать не перестал. Потом в горы. Потом «хоть куда, Инга, хоть на три дня». Она каждый раз отвечала «потом». В пятницу вечером он спросил снова, не поднимая глаз от телефона, как спрашивают о погоде. Она сказала: «Давай». Он так удивился, что переспросил.

Она дошла до двери — и свернула в коридор.

Дверь в комнату сына была открыта. Она давно не закрывала её, ни днём, ни ночью. В закрытой двери было что-то окончательное, а в открытой — только то, что человек вышел.

Инга не вошла. Она остановилась на пороге, как останавливаются в чужом доме.

Кровать застелена. Покрывало без единой складки: Кими всё это время делала всё, чтобы складки появлялись, а Инга всё это время их разглаживала. На полке стоял флакон одеколона, тёмное стекло, наполовину пустой. Дверца шкафа была приоткрыта, и в щели виднелся рукав — тёмно-синий, новый, с острой магазинной складкой. На рукаве болтался картонный ярлык.

Она подошла и закрыла дверцу. Постояла. Потом снова приоткрыла — на ту же ширину, как было.

На кухне на столе лежала тетрадь. Толстая, в клеёнчатой обложке, раздутая от вклеенных бумажек. Инга взяла её, подержала, положила обратно. Ровно посередине стола. Подумала и сдвинула на край, чтобы никто случайно не поставил на неё кружку.

Записку она написала ещё вчера вечером. С третьего раза. В первом варианте было полстраницы: когда они вернутся, что лежит в холодильнике, что Кими у Алины, телефон Алины, телефон Тамары Павловны, телефон соседки слева на случай, если отключат свет. Во втором — пять строчек. В третьем осталась одна.

Инга вышла на крыльцо, закрыла дверь на оба замка и подёргала ручку. Сложила записку вчетверо и вместе с ключом убрала в пакетик с застёжкой, от дождя.

Если вернёшься раньше нас, ключ под цветочным горшком.

На крыльце стоял горшок с геранью. Герань была от отцовской — отросток, который Инга когда-то увезла из дома под Волгоградом в пластиковом стаканчике. У отца ключ всегда лежал под геранью. Все это знали: соседи, почтальон, наверное, и воры. Маленький Влад, приезжая к деду на лето, первым делом лез под горшок проверить, на месте ли ключ. Будто проверял не ключ, а деда.

Лет двадцать назад Инга тоже однажды оставила ключ под горшком, на час, сбегать в магазин. Вернулась — ключ на месте, а рядом записка свекрови, ровным почерком: «Инга, ключ под горшком — первое место, где ищут воры. Н. Э.». С тех пор Инга так не делала. Ни разу.

Она наклонила горшок, положила пакетик на блюдце, под донышко, и поставила горшок на место. Поправила, чтобы стоял ровно, как раньше.

Филипп смотрел на неё из машины. Мотор он заглушил. Значит, собирался идти в дом сам. Значит, у неё оставалась минута.

Она не стала тратить эту минуту. Спустилась с крыльца, прошла по дорожке мимо «Нивы» — Филипп заводил её каждое утро, и капот ещё не остыл, — и открыла дверцу.

— Газ? — спросил он.

— Выключила.

— Утюг?

— Я им неделю не пользовалась.

— Значит, выключила, — сказал Филипп и завёл мотор.

Выехали за ворота. Инга посмотрела в боковое зеркало. Дом ещё был виден, и горшок с геранью стоял на своём месте. Потом дорога повернула.

На светофоре у рынка Филипп сказал, не поворачивая головы:

— Ты записку под горшок положила.

— Да.

— А в записке написано, что ключ под горшком.

— Да.

— Так если он её читает, он ключ уже нашёл.

— Я знаю, — сказала Инга.

Филипп кивнул, как будто она объяснила что-то совершенно разумное. Светофор переключился.

Влад пропал почти два года назад. Его так и не нашли. Его ключи пропали вместе с ним.

Часть первая

Ждать

Можно утешить ребёнка, потерявшего куклу. Но чем утешить мать, у которой пропал сын?

Глава 1. Рядом со мной

Был одет: тёмно-синяя куртка, джинсы, серые кроссовки. При себе мог иметь телефон и связку ключей.

— Из ориентировки

— Мам, его оставлять?

Майя держала ручку над списком гостей.

Инга не сразу поняла, о ком речь. На плите закипал чайник, на сковороде шипела картошка, и вопрос прозвучал так, как звучат на кухне вопросы про укроп: класть или не класть. Филипп у раковины воевал с банкой огурцов. Банку закатывала Нелли Эдуардовна, а Нелли Эдуардовна закатывала так, чтобы потом открыть могла только она сама. Под столом Кими стояла на задних лапах перед Эриком и смотрела на сыр в его тарелке. Эрик держался. Он приходил к ним на субботние обеды всего полгода и ещё верил, что собаке со стола нельзя.

— Кого? — спросила Инга.

— Влада.

Филипп перестал крутить крышку.

Чайник щёлкнул и выключился. Стало слышно, как тикают часы над дверью, — Инга не слышала их, кажется, с осени. Кими опустилась на четыре лапы, подумала и снова встала на две. Сыр её интересовал больше, чем пауза.

Списков у Майи с Эриком было три. Два в телефонах — у каждого свой, и они расходились человек на пять. Третий, общий, бумажный, Майя распечатала ещё в октябре и с тех пор носила в прозрачном файлике, как паспорт. На бумажном было удобно черкать. Черкали все. Эрик вписывал новых двоюродных, Майя вычёркивала их обратно, Нелли Эдуардовна по телефону требовала вписать какую-то Людмилу Карловну, которую, кроме неё, никто не помнил.

На второй странице, в столбике «Наши», между Русланом и тётей Светой из Саратова, стояло: «Влад + 1». Почерк был Владов. Он вписал себя сам, ручкой, которая плохо писала, и поэтому обвёл букву «В» два раза.

Инга помнила тот вечер. Октябрь, эта же кухня, Майя с файликом.

— Плюс один пиши, — сказал тогда Влад.

— Кто плюс один?

— Девушка. С которой всё серьёзно.

— У серьёзной девушки имя есть?

— Скажу, когда рассадишь тётю Свету с дядей Валерой так, чтобы они не подрались.

Майя сказала, что тогда не узнает имени никогда. Влад засмеялся, отобрал у неё ручку и вписал себя сам. Инга в это время резала хлеб — тогда она ещё пекла его по субботам — и подумала только одно: «серьёзно» у Влада бывало и раньше. Серьёзно он собирался учить испанский, серьёзно бросал курить, серьёзно копил на свою покрасочную.

Девушку звали Алина. До декабря Инга видела её два раза. Один раз за ужином, где Алина почти ничего не ела и всё время благодарила. Второй — из окна: Влад высадил её у калитки, а она поцеловала его в щёку, быстро, как будто опаздывала.

— Ресторану до понедельника нужно примерное число, — сказала Майя. Голос у неё был деловой, риелторский, каким она разговаривала с клиентами, которые хотят у моря и за бесценок. — Не окончательное, рассадку согласуем в августе. Сейчас — чтобы держать зал. До шестидесяти — малый. Больше — большой, а в большом колонны. Я колонны не хочу.

— С нашей стороны тридцать четыре, — сказал Эрик. — Мама говорит, это она ещё скромно.

— Твоя мама вчера прислала ещё троих.

— Это не ещё. Это те же, просто она вспомнила, что у них есть дети.

Кими воспользовалась тем, что Эрик повернулся к Майе, и положила обе передние лапы ему на колено. Эрик посмотрел на неё сверху вниз — длинно, по-инженерски, как смотрят на конструкцию, которая не должна держаться, а держится.

— Не давай, — сказала Инга.

— Я не даю.

— Ты думаешь, что не даёшь. Она считает иначе.

Майя положила список на стол и разгладила его ладонью.

— Мам, я серьёзно. С тётей Светой я разберусь: посажу их через стол, обоих лицом к сцене, им будет не до ссор. Я про Влада.

Тётя Света и дядя Валера развелись восемь лет назад, но на все семейные праздники приезжали из Саратова вместе, одним поездом, в одном купе, и всю дорогу не разговаривали. За один стол их сажать было нельзя. За разные — обидно обоим. Эту задачу семья решала на каждой свадьбе и каждых похоронах с две тысячи семнадцатого года, и Инга сейчас отдала бы что угодно, чтобы Майя спрашивала её про тётю Свету.

— Можно ведь пока оставить, — сказал Эрик. — А потом пересадить, если что…

Он услышал своё «если что» на полсекунды позже, чем все остальные. Инга увидела, как у него покраснели уши — сначала левое, потом правое. Майя под столом толкнула его коленом. Эрик открыл рот, чтобы поправиться, понял, что поправлять нечего, и закрыл.

В эту секунду Кими сняла с его тарелки сыр. Аккуратно, двумя зубами, не задев огурец. И ушла под стол, не торопясь, с достоинством.

— Эрик, — сказала Майя.

— Я не давал.

— Я видела.

— Она сама взяла. Это разные вещи.

— Для неё — нет, — сказала Инга. — Теперь она думает, что ты её.

Раньше Инга звала Кими «Владовой крысой». Влад притащил её щенком, размером с варежку, и сказал, что это ненадолго, пока друг не найдёт ей хозяев. Друг ищет хозяев до сих пор. Крыса спала у Влада на подушке, ела с Владовой вилки и при Инге демонстративно делала вид, что не понимает команды «место». Теперь Кими вылезла из-под стола, облизнулась и пошла к Инге — проверить, нет ли чего у неё. Инга ничего не дала. Кими села рядом и прислонилась к её ноге боком, тёплая, лёгкая, как батон из пакета.

— Может, перенесём? — сказала Майя.

Она сказала это в стол, в файлик, не поднимая головы. Сказала быстро, будто давно держала во рту и наконец выпустила.

— Не надо, — сказала Инга.

Она сказала это спокойно. Она вообще говорила спокойно — на работе, дома, у следователя, по телефону с волонтёрами. Но все за столом услышали «надо». Даже Кими подняла ухо.

Филипп так и стоял у раковины с банкой. Инга видела его спину в домашней клетчатой рубашке и знала, что сейчас он будет молчать. Он молчал по-разному. Когда не знал, что сказать, — смотрел в окно. Когда знал, но не хотел, — что-нибудь чинил. Сейчас он снова начал крутить крышку.

— Перенесём, если тебе так легче, — сказал Эрик. Он говорил медленно, будто проверял каждое слово на прочность, прежде чем наступить, и всё равно проваливался. — Мне всё равно — сентябрь, май… Правда. Только… ну, ради тебя. Не ради… — он поискал слово, не нашёл лучше и сказал как есть: — Не ради чужой вины.

Майя подняла на него глаза.

Инга почувствовала, как у неё горит лицо. «Чужой». Она понимала, что Эрик не про неё. Или не только про неё. Скорее всего, он вообще ни про кого — он говорил так, как говорят инженеры о нагрузке на конструкцию: сначала посчитать, кому её нести. Но «чужая вина» сидела за этим столом, и сидела она на её стуле.

Крышка щёлкнула. Банка открылась.

— Не переносим, — сказал Филипп.

Он поставил банку на стол, вытер руки о полотенце и только тогда обернулся.

— Он бы не простил, что из-за него.

— Пап, ты за него не решай.

— Я и не решаю. Я его знаю.

Инга подумала: а я? Я его не знаю? Двадцать семь лет. Знаю, что он ест хлеб с горбушки и оставляет чашку на столе, а не в раковине. Что он не всегда предупреждает, если задерживается. Что он мог бы, наверное, за месяц до свадьбы сестры позвонить откуда-нибудь и сказать: «Мам, ну вы чего, я же…»

Дальше она не додумала. Дальше она не додумывала уже три месяца.

— Значит, не переносим, — сказала Майя. — Тринадцатое.

— Тринадцатое, — сказал Эрик.

— Тринадцатое, — сказал Филипп.

Инга кивнула.

Решили вместе. И каждый был недоволен — это было видно, как видно погоду в окне. Майя крутила ручку. Эрик разглядывал огурец. Филипп снова отвернулся к раковине, хотя банка была открыта и делать там было нечего. А Инге стало легче. И за это она была недовольна собой больше всех.

На сковороде запахло. Она встала, перевернула картошку. Снизу пригорело, но не сильно — так, как Влад любил, с корочкой, и Майя тоже любила, и вообще все любили, просто никто никогда не признавался, что любит пригоревшее.

— Внимание, — сказал Филипп за её спиной. — Ставриди выходит к сковороде. Опасный момент. Лопатка… Удар! И картошка… картошка у самого края! Вратарь в падении!

Майя фыркнула.

Это была старая игра. Когда дети были маленькими и ругались из-за пульта или из-за того, кто первый в ванную, Филипп начинал комментировать — что угодно, как матч: как Инга режет салат, как Майя завязывает шнурки, как Влад несёт мусорное ведро, «мяч у Ставриди-младшего, он проходит по флангу, калитка, ветер в лицо, до бака остаётся три метра…». Дети смеялись, ссора забывалась. Влад потом сам научился и в пятнадцать лет довёл Филиппа до икоты, откомментировав, как тот паркуется.

Инга обернулась. Филипп смотрел не на неё. Он смотрел на дочь. Он делал это для Майи — и Майя это знала, и улыбалась, и вытирала глаза тыльной стороной ладони, будто от лука.

— Мам, — сказала Майя. — Так сколько?

— Чего сколько?

— Мест. Шестьдесят или шестьдесят два? Мне в понедельник звонить.

Эрик начал считать вслух, загибая пальцы: «Тридцать четыре с нашей, двадцать шесть с вашей — это шестьдесят. Тётя Света с дядей Валерой уже внутри. Людмила Карловна под вопросом. Плюс два…» На «плюс два» он замолчал и так и не сказал, чьи это два. Филипп включил чайник ещё раз, хотя тот только что вскипел.

Вчера Инга полтора часа объясняла второму курсу, чем особое производство отличается от искового. В особом производстве нет спора. Нет истца и ответчика. Есть только факт, который нужно установить. Она чертила на доске схему, студенты фотографировали её на телефоны, одна девочка с первой парты спросила, будет ли это на экзамене. Будет, сказала Инга. Всё будет на экзамене.

Шестьдесят или шестьдесят два.

Инга знала, сколько лет нужно ждать по закону и в каком суде подаётся заявление. Знала, какие бывают формулировки и где в них ставят запятую. Знала, куда звонить по понедельникам и четвергам, когда у следователя приём. Знала наизусть номер координатора волонтёров. А сколько мест заказать на свадьбу собственной дочери — не знала.

— Я не знаю, — сказала она.

— Ты всегда знаешь, — сказала Майя. Без упрёка. Просто как факт.

— Сейчас не знаю.

— Мне не точно надо. Примерно.

— И примерно не знаю.

— Ладно, — сказала Майя. — Тогда другое. Если оставляем — его куда сажать? К молодёжи, с Русланом? Или к вам, за родительский?

— Рядом со мной, — сказала Инга.

Она сказала это сразу, не думая, так же быстро, как минуту назад не смогла сказать «шестьдесят» или «шестьдесят два». Сколько мест — она не знала. Где его место — знала точно. Слева. Справа Филипп, слева Влад — как на всех семейных праздниках с тех пор, как он вырос из детского стульчика и стал занимать за столом столько места, сколько хотел, и таскать у неё с тарелки огурцы, думая, что она не видит.

Эрик опустил руку, на которой так и остались загнутые пальцы. Майя посмотрела на мать. Подбородок у неё дрогнул — коротко, один раз, — и она ничего не сказала. Инга это видела. Она подумала, что Майя сейчас заплачет из-за брата, и потянулась погладить её по руке. Майя руку убрала — не резко, просто взяла ручку и поднесла её к строчке «Влад + 1», к букве «В», обведённой два раза. Подержала.

Не вычеркнула. И не исправила. Даже точку рядом не поставила.

— А плюс один — это же Алина, — сказала Майя, не поднимая глаз от строчки. — Её звать?

Никто не ответил. Эрик посмотрел на Филиппа, Филипп — в окно. Инга подумала, что даже не знает, как Алина записана в телефоне у Влада — полным именем, сердечком или как-нибудь ещё, как записывают в двадцать семь лет. У неё самой в телефоне стояло просто: «Алина (Влада)». Скобки она поставила в декабре и с тех пор не знала, что с ними делать.

— Потом, — сказала Инга.

— Потом — это когда?

— Майя.

— Ладно. Потом.

Майя убрала список в файлик, файлик положила на соседний стул.

— В понедельник им что-нибудь скажу, — сказала она.

Эрик молча подвинул ей свою тарелку — остаток сыра. Майя посмотрела на тарелку, на него, и вдруг засмеялась — коротко, удивлённо, как смеются, когда заканчиваются слёзы.

— Ты же сам его не ешь.

— Я его охранял.

— Плохо охранял.

У Майи пискнул телефон — десять процентов. Она полезла в сумку, вспомнила, что зарядку забыла в машине, а машину Эрик поставил за два дома.

— У Влада есть, — сказала она. — Моя. Свою он ещё летом потерял, а мою в ноябре забрал. Сказал — на неделю.

— Я схожу, — сказал Эрик и встал раньше, чем кто-нибудь успел возразить.

Инга пошла за ним. Не потому, что надо было показать, где. Он знал, где: комната была в конце коридора, дверь открыта. Просто пошла.

На пороге она остановилась.

Эрик вошёл в комнату так, как входят в чужой цех, — боком, ничего не задевая. Зарядка была воткнута в розетку у тумбочки, провод уходил под кровать. Эрик присел, вытащил его, смотал на ладонь аккуратными одинаковыми кольцами, как моряки сматывают трос. Мимо его ног прошла Кими, запрыгнула на кровать и устроилась на подушке — демонстративно, спиной к нему. Сыр она ему уже простила, но не до конца.

Инга подумала, что с декабря сюда никто не заходил, кроме неё и собаки. Она каждое утро поправляла здесь покрывало, а Кими каждую ночь его сбивала. А теперь здесь, у тумбочки, сидел на корточках почти чужой парень в носках с якорями, который в сентябре станет родственником. Комната выдержала.

— Эта? — Эрик показал зарядку.

— Эта, — сказала Майя у Инги за плечом. — Видишь, белая. А у него была чёрная.

— Сказал же — на неделю.

— Он всегда так говорил.

Эрик выпрямился и замешкался: провод был смотан, а положить его было некуда — не на Владову же тумбочку обратно. Он постоял с зарядкой в руке и отдал её Майе. Майя сунула её в карман.

— Владова крыса, — сказала Инга в сторону кровати.

Кими приоткрыла один глаз. Потом закрыла.

* * *

Вечером Майя и Эрик уехали. В прихожей, уже в куртке, Майя спросила:

— Мам, ты не обиделась?

— На что?

— Что я спросила. Про «перенести».

— Ты правильно спросила, — сказала Инга. И поняла, что это правда, только поздно: сказать это надо было там, за столом, при всех.

Майя кивнула — так, будто не до конца поверила. Обняла её коротко, как обнимают на остановке, когда подходит автобус, и вышла. Эрик задержался на секунду, хотел что-то сказать, но только кивнул — сначала Инге, потом Филиппу, — и пошёл за ней. Инга видела из окна, как он у машины забрал у Майи сумку, а Майя у него — ключи, и как они поспорили, кто поведёт, и как Майя победила.

Филипп лёг рано. Он теперь всегда ложился рано, а вставал в шесть, раньше будильника, и первым делом выходил во двор заводить «Ниву». Инга слышала из спальни, как она ворчит на холоде и как потом начинает играть радио — та самая волна, на которой его оставили. Филипп ни разу не переключил.

Инга сидела на кухне с телефоном. Филипп, проходя мимо в ванную, остановился в дверях.

— Опять с дверью разговариваешь, — сказал он.

Не спросил. Сказал. Он говорил это не в первый раз и, кажется, без злости — так говорят про человека, который ходит к морю зимой: не понимают, но и не отговаривают. Инга не ответила. Он постоял и ушёл.

Она набрала:

«Влад, привет. Сегодня три месяца. Папа говорит, что писать на твой номер — это как разговаривать с дверью. А я думаю: дверь хотя бы есть. Свадьбу не переносим. Ты в списке. Кими спит на твоей подушке. Мама».

Отправила. Посмотрела, как сообщение ушло. Больше ничего не произошло. Ничего никогда больше не происходило, но Инга всё равно смотрела.

Про подушку была правда. Инга сходила проверить. Кими лежала поперёк Владовой подушки, свернувшись так, что голова и хвост сошлись. Покрывало было сбито до середины кровати. Инга не стала поправлять. Утром.

Тетрадь лежала в ящике кухонного стола, под полотенцами. Толстая, в клеёнчатой обложке. Инга купила её в декабре в киоске на заправке под Волгоградом, в ту первую ночь, когда координатор волонтёров — молодой, усталый, в шапке с помпоном, на которую Инга почему-то всё время смотрела, — сказал ей:

— Записывайте всё. Вам кажется, что вы запомните. Не запомните.

Она тогда кивнула и подумала, что он ничего про неё не знает. Она преподаватель, она двадцать лет помнит наизусть статьи кодексов с номерами пунктов. Через неделю она не смогла вспомнить, в какой день звонил следователь, во вторник или в среду, и сидела над этим полночи, как будто от вторника или среды что-то зависело. После этого она начала записывать.

Она расчертила страницы сама, по линейке, на четыре столбца: «Дата». «Что сделано». «Кто». «Результат». Почерк у неё был ровный, лекторский, буквы стояли одна к одной. Декабрь занимал шестнадцать страниц. Январь — девять. Февраль — четыре. Записи становились короче, а промежутки между ними — длиннее, и это было хуже, чем если бы всё было наоборот.

Последняя запись была вчерашняя:

«Звонила в отдел — без изменений».

В столбце «Кто» стояло: «Я». В столбце «Результат» — прочерк.

Инга взяла ручку. Посидела.

Потом под этой строчкой написала: «13 сентября. Свадьба Майи».

И остановилась.

Тринадцатое сентября ещё не наступило. Ничего не было сделано. Никто ничего не делал. Результата не было и не могло быть.

Строчка вышла длинная и кривая, через все четыре столбца сразу, через линии, которые Инга чертила по линейке. Она посмотрела на неё. Потянулась было за линейкой — подчеркнуть, как подчёркивала всё.

И не стала. Закрыла тетрадь, убрала под полотенца и выключила на кухне свет.

Глава 2. Вместо обеда

Филипп, ты опять без обеда? И.

— Записка на контейнере

Филипп ходил в церковь каждый день, как на работу. Точнее, вместо обеда.

Но до обеда надо было ещё дожить, а день у него начинался с «Нивы».

Он вставал в шесть, раньше будильника, который всё равно ставил — на всякий случай, как ставят второй замок. Тихо, чтобы не разбудить Ингу, одевался в коридоре, брал ключ с крючка и выходил во двор. Мартовский холод в Темрюке был ненастоящий, сырой, с моря, но «Нива» его не любила. Она вообще была машина с характером. Влад говорил, что у неё не мотор, а мнение.

Филипп садился, выжимал сцепление, поворачивал ключ. Стартер крутил долго, потом «Нива» нехотя кашляла и заводилась. И сразу, без паузы, включалось радио.

Влад оставил его на волне, которую Филипп не слушал никогда в жизни. Там в шесть утра двое ведущих смеялись так, будто им за это доплачивают, потом ставили музыку, от которой у Филиппа сводило челюсть, потом снова смеялись. Филипп мог бы переключить. Кнопка была под пальцем. Он не переключал. Сидел десять минут, смотрел на капот, слушал, как двое незнакомых людей обсуждают, можно ли есть пельмени на завтрак, и ждал, пока стрелка температуры отойдёт от нуля.