Ждать нельзя проститься
- -
- 100%
- +
* * *
Это было в позапрошлом мае. «Камри» директора рыбзавода, капот и крыша, белый перламутр — самый капризный цвет, какой бывает. Директор просил к пятнице: в пятницу у него свадьба дочери, и на «Камри» должны были везти молодых.
В среду вечером Филипп зашёл в покрасочную камеру. Влад стоял у капота и ничего не делал.
— Ты чего стоишь?
— Жду.
— Чего ждёшь? Тебе в пятницу отдавать.
— Второй слой сохнет.
— Так поставь сушку посильнее.
— Пап. — Влад даже не обернулся. — Если я поставлю сильнее, будет шагрень. Он будет у дочки на свадьбе стоять, и все будут думать, что у него капот из апельсиновой корки.
— Никто не будет думать. Никто не смотрит на капоты на свадьбе.
— Я смотрю.
— Ты не идёшь на эту свадьбу.
— Я не про эту свадьбу. Я вообще смотрю.
— Влад, человек ждёт. Он заплатил. Мажь давай.
Тогда Влад обернулся. Он был в респираторе, сдвинутом на лоб, с пятном перламутра на щеке, и Филиппу на секунду показалось, что сын сейчас скажет что-то очень обидное. Влад сказал:
— Пап, я не мажу. Я крашу.
И снова отвернулся к капоту.
Филипп вышел из камеры злой. Позвонил директору и сказал, что машина будет в субботу утром. Директор орал. В субботу в семь утра Влад отдал машину, и директор, увидев капот, перестал орать на полуслове и сфотографировал его на телефон. Потом привёз Владу коньяк. Влад не пил коньяк. Он отдал его Филиппу и сказал:
— Это тебе. За то, что ты ему позвонил.
* * *
Вечером цех опустел. Мастера ушли в шесть, Оля в семь, Игорь задержался до восьми, сделал пятую карточку, сам посмотрел на неё и сказал, что ему надо подумать. «Шкода» так и стояла на площадке у ворот, без двери. Дверь Игорь снял, выправил, загрунтовал, и она висела в покрасочном боксе на стойке и ждала цвета.
Филипп остался.
Он не знал, зачем. Он не был колористом. Он тридцать лет назад начинал с карбюраторов, потом были двигатели, потом своё дело, и за это время он научился отличать плохую покраску от хорошей, но не научился делать хорошую. Это умел Влад. Это нельзя было передать по наследству, как автоцентр.
Он подошёл к двери «Шкоды» на стойке. Дверь была серая от грунта, ровная, Игорь вычистил её хорошо, тут не придерёшься. Филипп провёл по ней ладонью — привычка, как у Влада, проверять поверхность рукой, а не глазами. Влад говорил, что глаз врёт, а рука нет. Рука ничего не сказала Филиппу. Дверь как дверь.
Он зашёл в смесительную. Включил свет и вытяжку, снял с полки свой респиратор, которым не пользовался, наверное, год, и вставил в него новые фильтры из Владовой коробки — Влад всегда держал запас и ругался, если кто-то брал без спроса. Банки с пигментами стояли на полках рядами, с номерами на крышках. Где-то тут был тот, который Влад добавлял, когда «зеленит». Филипп не знал какой. Он брал банки, открывал, смотрел на цвет пасты на крышке, ставил обратно. Даже через респиратор пахло растворителем.
Он взял формулу Игоря, взвесил базу, как учили. Добавил каплю чёрного. Подумал, добавил каплю чего-то фиолетового с номером на крышке, потому что фиолетовый показался ему противоположностью зелёного. Размешал. Налил в пистолет, брызнул на чистую карточку. Пистолет плюнул, карточка покрылась пятнами, как леопард.
Он вымыл пистолет. Попробовал ещё раз. Вышло ровнее.
Первую, леопардовую, карточку он хотел выбросить и уже донёс до бака. Потом вернулся, нашёл в подсобке скотч и приклеил её на дверь, под надпись «ЦВЕТ — ЭТО НЕ КРАСКА» и под чужое «А ЧТО?». Ответом это не было. Но хоть что-то там теперь висело.
Вторую карточку он высушил под лампой, вынес на улицу, к фонарю, приложил к крылу «Шкоды», которую Игорь так и не закатил обратно.
Было темно, и при фонаре синее было вообще никаким. Серым. Филипп понял, что это глупо — проверять цвет ночью, — и всё равно стоял.
Потом вернулся в цех. Свет в смесительной он оставил включённым, а в самом цеху погасил, и в полутьме цех был большой и гулкий, как пустой бассейн. Компрессор отключился, остывал, тикал. Где-то капало. Пахло растворителем.
— Пап.
Филипп остановился.
Это было сказано не громко. Обычно — так, как Влад говорил, когда звал из камеры: «Пап, глянь», «Пап, подай», «Пап, иди сюда, посмотри, что они сделали». С ударением на «а», чуть врастяжку. Из угла, где стояла покрасочная камера.
Компрессор щёлкнул клапаном и выпустил воздух. Длинно, с присвистом.
Филипп стоял и слушал. Больше ничего не было. Капало. Тикал остывающий металл. В смесительной гудела лампа.
Он знал, что это клапан. Компрессору было двенадцать лет, клапан меняли в ноябре, и новый свистел ещё сильнее старого, все жаловались. Он знал это так же твёрдо, как знал, что картон под фонарём серый, а не синий.
И всё равно он стоял и ждал. Минуту. Две. Может быть, дольше.
Потом пошёл к камере. Открыл дверь. Внутри было пусто и чисто, решётка на полу, лампы под потолком. На стене висел старый Владов респиратор — запасной, с треснувшим ремешком, который Влад всё собирался выбросить и не выбрасывал. Филипп снял его с гвоздя, подержал. Повесил обратно, тем же ремешком наружу.
Он никому об этом не скажет. Ни Инге, ни Ринату. Инге — потому что Инга спросит, что именно он слышал, и запишет. Ринату — потому что Ринат не станет спорить, и от этого будет ещё хуже.
Он выключил свет в смесительной, закрыл цех и поехал домой.
Дома было темно, Инга спала. На кухонном столе стояла пачка молока — она купила сама. Записка рядом: «Купила. И.». Он постоял над запиской, потом убрал молоко в холодильник. Ящик стола открывать не стал.
* * *
Утром Игорь пришёл раньше всех и ждал его у ворот, ещё в куртке, с термосом, как дед из очереди.
— Филипп Георгиевич, я там видел, вы ночью мешали. Карточки остались.
— Остались.
— Ну… — Игорь помялся. — Ну, это не то. Фиолетового много. Оно в другую сторону ушло.
— Я знаю.
— Я не в обиду.
— Я знаю, Игорь.
— А на двери подсобки — это вы приклеили? Пятнистую?
— Я.
— Петрович уже видел. Говорит, наконец-то кто-то ответил по существу.
Филипп не улыбнулся, но Игорь, кажется, понял, что тот был близок.
Игорь помолчал. Посмотрел на «Шкоду», на дверь на стойке, на свои ботинки.
— Филипп Георгиевич, — сказал он наконец, — колориста нового бери. Очередь на месяц. Я не вытягиваю, я честно говорю. Люди в Анапу уходят. Вчера трое звонили, я сказал — через три недели. Они сказали — нам в Анапе сделают на этой неделе.
Филипп молчал.
— Ну, вы подумайте, — сказал Игорь и пошёл в цех.
Филипп остался у ворот. Он думал о том, что в Темрюке нет колористов. Есть в Анапе, есть в Краснодаре, есть хороший в Новороссийске, но он у дилера, и к дилеру его не переманишь. Он думал, что нового колориста придётся пустить в смесительную, к полкам, к весам, к двери подсобки с надписью маркером. И что новый колорист, наверное, первым делом спросит, где тут у прежнего записи.
И что ответить будет нечего. Блокнота нет. Он пропал вместе с Владом — Филипп думал так с января, когда проверил пустые карманы комбинезона, и не думал иначе.
Глава 4. Абонент временно недоступен
Ты выехал? — 15:42
Где ты? — 19:10
Влад. — 22:37
— Сообщения Алины
Первые сутки Алина злилась. Этого она себе потом простить не могла — что первые сутки злилась.
Злилась она с утра, ещё ничего не зная, просто на всякий случай. Влад уехал вчера утром. Перед отъездом написал коротко, как всегда: на пару дней, вернусь — увидимся. Без смайликов, без «скучаю». Она ответила: «Хорошей дороги». Тоже без смайликов, из принципа. Принцип у неё был такой: если человек не ставит смайлики, ты тоже не ставишь, иначе выходит, что ты бежишь, а он идёт.
Весь вчерашний день, пока он ехал, он молчал. Это было понятно: дорога. Вечером тоже молчал. Это было уже менее понятно, но она решила, что он устал, и легла спать с телефоном под подушкой, как в девятом классе. Она хотела написать «Доехал?» — и не написала. Пусть сам. Это тоже был принцип. А сегодня он должен был выезжать обратно.
В реабилитационном центре на Ленина у Алины было семь пациентов до обеда и четыре после. Первой пришла Зоя Николаевна, семьдесят один год, новое колено, характер старый. Зоя Николаевна считала лечебную физкультуру издевательством над пожилыми людьми, а Алину — лично ответственной за то, что колено не гнётся.
— Ещё раз, — сказала Алина. — Медленно. Носок на себя.
— Я и так на себя.
— Это не на себя. Это в сторону Анапы.
Зоя Николаевна фыркнула и потянула носок. Алина любила таких. С ними было честно: они ругались, но работали. Гораздо хуже были те, кто улыбался, кивал и дома ничего не делал.
Между Зоей Николаевной и мужчиной после инсульта Алина посмотрела в телефон. Ничего. Между мужчиной после инсульта и мальчиком со сколиозом — тоже ничего.
В обед она сидела в ординаторской с йогуртом и думала о том, что полгода — это вообще-то мало. Полгода — это когда ещё можно отступить, не потеряв лица. Её подруга Кристина говорила, что мужчины остывают на четвёртом месяце, а на шестом уже ищут повод. Алина тогда сказала, что Кристина судит по своему Денису. Кристина сказала, что все одинаковые.
В 15:42 Алина написала: «Ты выехал?»
Сообщение ушло. Ответа не было.
Она убрала телефон в карман халата и пошла к мальчику со сколиозом.
* * *
Полгода назад, в июне, он подошёл к ней на набережной и спросил, где тут можно купить нормальный кофе, а не то, что продают в киосках. Она сказала: нигде, это Темрюк. Он сказал: тогда покажите ненормальный, но хотя бы с видом. Она показала. Кофе был ужасный, вид хороший.
Он был не похож на тех, кто у неё был раньше. Те говорили о себе. Влад говорил о машинах, о красках, о каком-то деде, который умер давно, но всё равно, кажется, был жив у него в голове. Он не дарил цветов — один раз подарил, тюльпаны в июле, где-то же достал, — зато однажды приехал к ней в шесть утра и без предупреждения повёз смотреть, как рыбаки на лиманах выбирают сети. Она была в пижаме под курткой и злилась всю дорогу, а потом не злилась.
В сентябре он повёз её в Архыз. Перепутал дорогу ещё на въезде, свернул не туда и полчаса вёз её по гравийке, уверяя, что так короче. Короче не было. Был обрыв, туман и корова посреди дороги, которая смотрела на «Ниву» так, будто «Нива» ей должна. Влад вышел и долго разговаривал с коровой, пока Алина фотографировала его со спины. Потом он фотографировал её — на фоне гор, на фоне облаков, на фоне той же коровы.
Вечером, у костра на турбазе, он рассказывал про деда. Как дед учил его грести на Волге, как говорил, что весло надо класть поперёк бортов, а не бросать на дно, потому что вёсла обижаются. Как у деда была собака Мэри, которая не любила свою будку.
— Я тебе покажу, — сказал Влад. — Где научился грести. Там дом. Он старый, но крепкий.
— Когда?
— Покажу, — сказал он и подбросил в костёр ветку.
Она тогда решила, что это одно из тех обещаний, которые мужчины дают у костров. А в октябре он привёл её к своим родителям — ужин, мама, которая всё время предлагала добавку и сама ничего не ела, отец, который молчал, и маленькая собака, которая сначала облаяла Алину, а потом уснула у неё на коленях. Мама сказала: «Кими так ни с кем не делает». Алина поняла, что это комплимент, но не поняла кому.
Второй раз она видела их, когда Влад высаживал её у своей калитки, а мама смотрела из окна. Алина помахала. Мама кивнула. До декабря больше они не встречались.
* * *
В 19:10 Алина написала: «Где ты?»
Она была уже дома, в своей съёмной однушке у рынка. Сидела на диване, ела гречку из кастрюли и смотрела на первое сообщение, под которым ничего не появлялось. Значит, он едет и там нет связи. На трассе бывают дыры по сто километров. Или сел телефон. У Влада вечно садился телефон, он заряжал его от машины и вечно забывал провод.
Или он просто не хочет.
Она отложила кастрюлю. Подумала, не позвонить ли. Позвонила. «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети». Женский голос, вежливый и равнодушный, как администратор в гостинице, где нет мест.
Можно было позвонить его маме. Номера у неё не было, но можно было написать Майе — Алина была подписана на неё, они даже переписывались однажды, когда Майя хотела заказать для Алины подарок, спросила размер и потом передумала. Можно было написать Майе: «Привет, это Алина. Влад не выходит на связь, вы не знаете, всё в порядке?»
Алина представила, как это прочитает Майя. Как Майя покажет маме. Как мама — та самая, которая кивнула из окна, — посмотрит на экран и скажет: «Это та девочка? Полгода, а уже бегает». Или не скажет, а только подумает, что ещё хуже. Как Влад вернётся, ему перескажут, и он посмотрит на неё так, как смотрят на человека, который устроил скандал из-за пустяка.
Она не написала Майе.
Она написала Кристине: «Он не отвечает со вчерашнего утра».
Кристина ответила через минуту: «Ну я же говорила. Шестой месяц».
Алина положила телефон экраном вниз и пошла мыть кастрюлю. Мыла долго, тщательно, с содой, хотя кастрюля была чистая.
* * *
В 22:37 она написала: «Влад».
Просто имя. Без точки, без вопроса. Потом подумала и поставила точку. «Влад.» С точкой это было уже не имя, а претензия. Она хотела, чтобы он это почувствовал.
Ответа не было.
Она легла. Не спала. Думала то одно, то другое. Он разбился. Нет, если бы разбился, ей бы уже кто-нибудь сказал. Кто? Кто бы ей сказал? Она ему никто. Не жена, не невеста. Даже в телефоне у него, наверное, записана просто «Алина». Она не знала, как он её записал. Она ни разу не посмотрела.
Потом она думала, что он у кого-то. Что «пара дней» — это не дела, а женщина, и что она, Алина, просто последней узнаёт. Эта мысль была невыносимая, и поэтому, наверное, она в неё почти поверила. С этой мыслью было легче. В ней хотя бы было кого ненавидеть.
В 23:51 зазвонил телефон.
Номер был незнакомый. Алина смотрела на него три гудка. На четвёртом взяла.
— Алина? — Мужской голос, низкий, хриплый, будто человек долго молчал. — Это Филипп. Отец Влада. Номер мне Майя дала. Вы извините, что поздно.
Она села на кровати.
— Он… Он у вас? Он не… Он вам не звонил?
Пауза. Длинная.
— Значит, и вам не звонил, — сказал Филипп.
И в этот момент — она потом вспоминала это много раз, — в эту самую секунду злость кончилась. Не постепенно, не так, как кончается обида, когда человек просит прощения. Просто кончилась, как кончается свет при отключении. Секунду назад она злилась, а теперь ничего не было, и на месте злости стоял холод.
Филипп говорил коротко. Влад был под Волгоградом, в доме у деда. Собирался сегодня закончить ремонт и выехать. Не приехал. Телефон недоступен. Соседка ходила с фонариком — машина стоит, дом заперт, света нет. Они с другом выезжают сейчас. Если Влад ей напишет — пусть она сразу позвонит. Сразу. В любое время.
— Под Волгоградом, — повторила Алина.
— У деда. Там дом.
Где научился грести, подумала она. Он туда поехал. Он мне не сказал.
— Можно я с вами? — спросила она.
— Не надо, — сказал Филипп. Не грубо. Просто так, как говорят, когда уже некогда объяснять. — Я позвоню.
Он отключился. Алина сидела на кровати с телефоном в руке и смотрела на свои три сообщения. Все три стояли без ответа. Последнее, с точкой, теперь казалось ей самым страшным, что она когда-либо писала.
Она нажала на него и удалила точку. Сообщение уже ушло, точку нельзя было удалить из того, что ушло. Она удалила всё сообщение — у себя. У него, если он когда-нибудь включит телефон, оно останется.
Утром она пошла на работу. Можно было позвонить, сказаться больной, — никто бы не спросил. Но дома был телефон, который не звонил, и кастрюля, которую больше нечем было мыть.
Зоя Николаевна пришла первой, как всегда, и с порога сообщила, что колено ночью ныло из-за Алины.
— Носок на себя, — сказала Алина.
Зоя Николаевна потянула носок и посмотрела на неё снизу.
— Что с лицом?
— Ничего.
— У меня внук так говорит «ничего», когда двойку получил. Что с лицом, я спрашиваю.
Алина сказала. Коротко, в трёх словах, не глядя: человек пропал, её человек, вчера. Зоя Николаевна ничего не ответила. Она не сказала «найдётся» и не сказала «держись». Она молча сделала все двадцать повторений, без единой жалобы, первый раз за месяц. Потом сделала ещё десять, которых Алина не просила. Потом встала, взяла палочку и ушла, не попрощавшись.
На следующий день она принесла Алине банку мёда и поставила на стол так, будто это был не мёд, а претензия к администрации.
* * *
Через три дня ей позвонила Инга.
Голос у Инги был ровный, деловой, как у человека, который читает с листа. Нужна фотография для ориентировки. Свежая. Те, что есть у семьи, — двухлетние: Влад не любил фотографироваться, а те, где он есть, — с коллективом автоцентра, в каске, на корпоративе. Может быть, у Алины есть что-нибудь недавнее.
У Алины было сто сорок фотографий. Сочи, июль: Влад в белой футболке, щурится на солнце, держит две кукурузы — одну себе, одну ей. Кукурузу продавала бабушка на пляже, и Влад торговался с ней десять минут, не ради денег, а потому что бабушка торговалась с удовольствием. В конце бабушка дала вторую бесплатно и сказала Алине, что такого надо брать, пока не увели. Архыз, сентябрь: со спины, разговаривает с коровой. Набережная, август: просто стоит и смотрит на неё, не позирует, не улыбается, просто смотрит.
Она выбрала сочинскую. Обрезала кукурузу. Потом посмотрела, как он без кукурузы держит руку у груди, неловко, будто клянётся, и вернула одну. Отправила Инге два варианта.
Инга ответила через минуту: «Спасибо. Возьмём первую». Первая была без кукурузы.
Через день эта фотография была везде. На остановках. На двери «Пятёрочки». В группе города, в чате волонтёров, у неё в ленте, у Кристины в ленте, у Зои Николаевны в «Одноклассниках». Влад щурился на солнце со всех экранов, и под каждым экраном люди писали «держитесь», «найдётся», «вот увидите». Никто из них не знал, что в другой руке у него кукуруза. Это знала только Алина.
Через неделю после ориентировки ей написал незнакомый номер. Мужчина, вежливый, грамотный, без единой ошибки, что почему-то пугало больше всего. Он сказал, что знает, где Влад. Что Влад жив, но у него проблемы, и что за информацию нужно перевести сорок тысяч, — не ему, конечно, а «человеку, который рискует». Алина держала телефон двумя руками и минут десять верила. Потом позвонила Инге. Инга выслушала, не перебивая, и сказала: «Перешлите мне номер. Это третий за неделю». Голос у неё не изменился. Алина поняла, что Инга за эту неделю научилась тому, чему сама Алина ещё не научилась: не верить сразу. И что эта наука, наверное, стоила дороже сорока тысяч.
Новый год она встречала у Кристины. Там был Денис, Денисов друг, чей-то торт и телевизор, который никто не смотрел. В двенадцать все обнимались. Алина обнималась тоже — с Кристиной, с Денисом, с другом Дениса, которого видела впервые. Потом вышла на балкон и посмотрела в телефон. Ничего не пришло. Она и не ждала. Она просто посмотрела, как смотрят на часы, которые давно стоят.
Кристина вышла следом с двумя бокалами и не сказала про шестой месяц. Ни тогда, ни потом. Алина это запомнила.
* * *
В апреле потеплело. В чате волонтёров, где Алина состояла с декабря и где почти ничего не писала, координатор выложил короткое сообщение: водолазы отработали береговую зону и затоны в районе дома. Результата нет. Ниже — сорок семь реакций в виде сердечек и одна в виде свечки. Алина посмотрела на свечку долго. Потом нашла, кто её поставил, — незнакомая женщина из Камышина, — и почему-то возненавидела её больше, чем кого-либо за всю зиму.
В тот же вечер она сделала то, чего не делала с декабря, потому что боялась: нашла статистику.
Она знала, что найдёт. Она давно знала эти цифры по обрывкам чужих разговоров, по заголовкам, мимо которых проходила. Теперь прочитала полностью. Крупный поисковый отряд писал, что если искать в первые сутки, большинство людей находят живыми — почти всех. К третьим суткам — уже примерно половину. Там было много оговорок: речь в основном о тех, кто потерялся в лесу, в поле, на природе, — о грибниках, о стариках с деменцией, о детях. Алина оговорки прочитала. А потом закрыла страницу и помнила только цифры.
Тот день. Она потратила его на то, чтобы злиться. Чтобы мыть чистую кастрюлю. Чтобы ставить точку после имени.
Она понимала: Филипп узнал бы о пропаже всё равно в тот же вечер. Она понимала, что её звонок в семь вечера, скорее всего, ничего бы не изменил. Что дом был заперт и «Нива» стояла у калитки ещё утром, когда она даже не начала злиться. Она это всё понимала головой.
Родителям Влада она так и не сказала. Ни про сообщения, ни про точку, ни про то, что весь тот день злилась и думала про другую женщину. Инга звонила ей несколько раз — уточнить, спросить, не вспомнила ли она чего-нибудь, — и каждый раз Алина собиралась сказать и не говорила. Это было бы похоже на исповедь, а Инга не была священником. Инга была матерью, которой и так хватало.
Иногда Алина хотела спросить про Кими: как она, спит ли, ест ли. И тоже не спрашивала. Ей казалось, что она не имеет права спрашивать про собаку человека, с которым даже не жила.
* * *
На следующий день в ординаторской медсестра Лена спросила, как она.
Лена была хорошая. Лена приносила ей домашнее печенье и спрашивала искренне.
— Нормально, — сказала Алина.
— Слушай, а ты вообще… — Лена помялась. — Ты не слишком? Ну, в смысле, ты так переживаешь. Вы же даже не жили вместе.
Алина посмотрела на неё.
Она не знала, что ответить. На это не существовало ответа. Не жили. Полгода. Не невеста. Ни один документ в мире не подтверждал, что она имеет право на то, что чувствует. Если бы его нашли — живым или нет, — её бы не позвали первой. Её бы, может, не позвали вообще. Она ему никто, это правда. Это было единственное в этой истории, что было правдой абсолютно точно.
— Не жили, — сказала Алина. — Не успели.
Лена покраснела, извинилась и ушла за печеньем, хотя печенье лежало прямо на столе.
Вечером дома Алина открыла чат волонтёров. Там было новое сообщение — не от координатора, от какой-то женщины, ник «Ольга_Помогаю». Фото: вокзал, зал ожидания, скамейка. На скамейке мужчина в тёмной куртке, капюшон, сидит боком, лицо наполовину видно. Подпись:
«Саратов, сегодня, 14:20. Похож?»
Алина положила телефон на колени. Взяла снова. Подумала, что надо переслать Инге, и тут же — что Инге уже переслали, наверное, двадцать человек. И что Филипп, наверное, сейчас смотрит на эту же фотографию.
Алина увеличила фотографию. Потом ещё. Капюшон, щетина, руки в карманах. Профиль. Влад так не сидел — Влад никогда не сидел, сложив руки в карманы, он всегда что-нибудь крутил: ключи, телефон, крышку от бутылки. Но это была фотография с плохой камеры, издалека, и профиль был похож. Подбородок был похож. Может быть.
Она смотрела на экран и не могла отвести глаз.
Глава 5. Командировка в Краснодар
Проверяем. Пока без результата.
— Сообщение координатора в чате волонтёров
Похожий оказался похожим. Это было самое страшное слово, которое Филипп выучил этой весной. Инга узнала его чуть позже — в шесть сорок утра, из чата.
Она проснулась рано, как теперь просыпалась всегда, и первым делом, ещё не открыв глаза как следует, взяла телефон. Это было как проверить, дышит ли ребёнок в кроватке. Вчерашняя фотография из Саратова висела в чате третьей сверху, под ней — сто двадцать сообщений: «похож», «не похож», «подбородок его», «он так не сидит», «вы не видите, это же старик», «надо проверить». Ночью саратовские добровольцы съездили на вокзал. Мужчины на скамейке уже не было. Дежурный по залу сказал, что тот, кажется, ушёл в сторону привокзальных улиц. Личность установить не удалось. Координатор написал под этим коротко: «Проверяем. Пока без результата».
А ниже, в шесть двенадцать, координатор написал ещё одно:
«Отец Влада выехал в Саратов, будет к обеду. Саратовские, просьба держать с ним связь».
Инга прочитала это дважды. Потом положила телефон на одеяло экраном вниз и полежала, глядя в потолок.
Вчера в восемь вечера Филипп сказал ей, что едет в Краснодар. По делу, по поставщикам, там переночует, завтра к вечеру вернётся. Взял сумку, которую она ему не собирала. Поцеловал её в висок — раньше он так не делал, так целуют больных. Она ещё подумала тогда: странно, что в Краснодар на ночь. Но не спросила. Она перестала спрашивать его, куда он ездит, ещё в марте, когда нашла записки. Решила: у человека должно быть место, куда он ездит без отчёта. Она тогда, кажется, даже гордилась этим своим решением.