- -
- 100%
- +
Карантинмейстер
Пеццай сделал привычное движение плечами, чтобы потереться о спинку кресла. Невралгия. Стрела Артемиды. Послание от туманности Ориона. Тогда экспедиция, посланная для изучения переменной яркости Беллатрикс, гаммы Ориона, самой ближней к Солнцу звезды этого загадочного созвездия, по возвращении была, как обычно, автоматически переведена на орбиту для прохождения карантина. Но поведение экипажа было совсем необычным. На экране мелькали лица, раскрашенные на манер протоисторических дикарей, испускавших нечленораздельные воинственные крики. Совет показал Пеццаю запись этих переговоров и приказал готовить команду.
По профессии Пеццай был эпидемиологом. При подготовке диссертации он провел очень удачное исследование генерации вирусов примитивными формами жизни, и Университет рекомендовал его для работы в Агентстве. Мирная профессия. Лаборатория, образцы первичных тканей, химические растворы, маска, шапочка и белый халат. Его подвело юношеское увлечение кибернетикой. Уже тогда инженеры Агентства работали над систематизацией ошибок преобразования информации в управляющих системах космических кораблей. И когда в сауне, после двухчасового напряженного матча по сквошу, его партнер, инженер-математик, поделился, с каким постоянным упорством автоматика зондов, посылаемых в созвездие Ориона, да, это была та же самая Беллатрикс, молодая женщина-воин, воспроизводит ошибки, вечером, после сауны, уже один, со стаканом виски, он набросал на листе бумаги алгоритмы ошибок автоматики, то его лоб покрылся потом от предчувствия удачи. В базе данных этой информации быть не могло, поэтому он подошел к книжному шкафу и нашел там свои заметки о динамике распространения вирусов в Первую Космическую Эпоху. Машинально вспоминая, что уже тогда он перестал доверять электронным носителям информации и записывал самые важные формулы на бумаге, он открыл страницу с математикой вируса летучих мышей, положил тетрадь рядом с листом бумаги, достал из бронзовой подставки, антиквариат, подарок от Ученого Совета Университета в день защиты диссертации, двухцветный красно-синий карандаш, тоже антиквариат, той же Первой Космической Эпохи, подарок Лидии, и отметил двумя цветами идентичные реперные точки. Он и точил этот карандаш еще одним подарком Лидии: «Это складной ножик моего пра-прадеда, когда он придумал свою теорию, то вышел в сад и этим ножиком вырезал на стволе сосны имя моей пра-прабабушки, говорят, такие ножи до сих пор делают в горных кантонах Швейцарии.»
По словам Лидии, именно этим карандашом ее пра-пра, сколько там было этих пра-пра, он так никогда и не узнал, поскольку они тонули в глубоких поцелуях, этим карандашом ее пра-пра набросал эскиз первой термоядерной установки. Правдивость слов Лидии подтверждали антикварные фотографии на бумажном носителе. Былинная черно-белая реальность, огромный лоб, слегка вздернутый нос, образ, доступный сегодня во всех цифровых музеях, а рядом, как все-таки им удавалось так укладывать волосы, уже немного подернутое морщинами, но все же лицо его Лидии.
Пеццаю никогда не удавалось рассмотреть внимательно эти фотографии, поскольку они висели в комнате Лидии над ее кроватью. Потом, после этого нелепого случая в зоопарке, он поехал в тот дом именно за этой антикварной фотографией. Ему тогда показалось, что все цифровые образы Лидии эфемерны, ему хотелось удержать в руках что-то материальное. Но ее тетка не пустила его даже на порог, это за твоим попугаем она побежала в зоопарк, будь ты проклят, пусть тебя также ужалит змея.
Она и ужалила. После того, как Пеццай показал свои расчеты другу, тот сразу передал их своему руководству – смотрите, вирус автоматики ведет себя точно также, как и протобиологические вирусы. Реакция была незамедлительной. Пеццая ввели в Санитарную команду. Когда космические корабли возвращались из путешествия, их переводили на орбиту. На карантин. Формально – чтобы исследовать, не принесли ли путешественники вирус, опасный для человечества. Не формально – не произошли ли какие-то изменения в работе автоматики и – в психике экипажа.
И Пеццай стал путешествовать. На удачу он взял с собой в космос складной нож. Как талисман, который был всегда с ним во внутреннем кармане куртки.
Поначалу Пеццай занимался обычным делом. Брал анализы крови, мочи и спермы. Но за обедами в кругу Санитарной команды он так или иначе втягивался в обсуждение аномалий автоматики.
Одна экспедиция, вторая, третья. Во время четвертой экспедиции, той, которая провела на карантине больше двух лет, ему удалось выяснить причину окисления запасных электронных плат, помещенных в вакуумное пространство, в то время, когда основные электронные платы всего оборудования корабля начинали самовозгораться. Причину самовозгорания он установить не смог, но идентификации причины окисления запасных плат для Агентства оказалось достаточно. Пеццай был переведен на должность карантинмейстера.
И его стали бояться. Старшина карантина – должность более, чем особенная. Его решение не может оспорить даже сам Совет. А решение это заключалось не только в том, сколько новоприбывшему кораблю предстоит крутиться вокруг Земли на орбите, но и в том, кто из Санитарной команды должен остаться на нем. В распоряжении карантинмейстера были человеческие ресурсы всех подразделений Совета – от молекуляров, микробиологов Антарктиды, до реконструкторов реальности Силиконовой долины и неоалхимиков Тибета. Поэтому возвращение любого корабля во многих домах на всех континентах земного шара воспринималось с тревогой.
Агентство не было гуманным, скорее, циничным, именно поэтому семейных в Санитарную команду не зачисляли. В прошлые времена с ними было много хлопот. Многие этим пользовались, и чтобы избежать заточения, однажды на это потребовалось семь лет, в кругу полусумасшедших космонавтов и таких же сдвинувшихся механизмов, старались поскорее жениться или выйти замуж. Много позже Пеццай понял, что в политике Агентства был явный смысл. Естественный отбор самых выдержанных. Поэтому в ту, пятую, его первую самостоятельную экспедицию, он отобрал Зенона и Ингу. Эстонка тогда еще только начинала работу микробиологом на антарктической станции, но у ней за спиной была студенческая практика детского стоматолога в джунглях Центральной Африки, где сохранились протоисторические общности аборигенов, девственный организм которых не знал, а потому отрицательно, вплоть до летального исхода, реагировал на малейшее медикаментозное воздействие, что запрещало вводить обезболивающее и успокоительное. А грек уже тогда прославился нейрохирургическими опытами над гималайскими обезьянами, когда исследовал их шоковые реакции при трепанации черепа.
Инга и Зенон сразу возненавидели друг друга, но именно их взаимная ненависть спасла тогда жизнь Пеццаю. Прибыв на корабль, вернувшийся из созвездия Ориона, они обнаружили на нем полный хаос. Морг буквально был забит трупами, а оставшиеся в живых, разодрав свою одежду, что потом обернуть ее на манер набедренных повязок, гонялись друг за другом, вооруженные самодельными копьями и луками. И конечно, как могло быть иначе после возвращения из системы Беллатрикс, ими верховодила женщина. Талантливый биохимик, отсекшая себе правую грудь, чтобы было удобнее натягивать и спускать тетиву. Ощущение предстоящей опасности подсказало Пеццаю усилить тогда Санитарную команду «морскими котиками». Времена менялись, но «котики» оставались «котиками», как и в Первую Космическую Эпоху, когда они выкрадывали образцы оружия массового уничтожения из-под носа диктаторов всех мастей. Они быстро скрутили, усыпили и подключили всех сумасшедших к аппаратам искусственного жизнеобеспечения, Пеццай тогда сразу сказал – всех на два года, потом посмотрим, кроме их предводительницы. Перед отключением ее было необходимо допросить.
Десантники занялись перегрузкой трупов из морга корабля на шаттл, инженер санитарной команды, тогда это еще был Нугоа, приступил к копированию баз данных, Пеццай махнул ему рукой, читать будем дома, а командир «котиков» привел эту женщину в кают-компанию, где ее уже ожидали Зенон и Инга. Когда Пеццай вошел, они уже спорили, с трудом сдерживая ту самую взаимную ненависть. Они оба выразили готовность остаться на корабле на все время карантина. С этой женщиной. Чтобы провести над ней свои опыты. Цель была одна – обнаружить вирус, заразивший экипаж. Но средства предлагались совершенно разные. Эстонка считала, что периодическая бомбардировка пучком нейтронов мозга этой женщины позволит вывести на экран молекулярную структуру вируса. Грек был категорически против, что вы, молекуляр, понимаете в работе мозга? Его предложение было очень неожиданным. Ее мозг, говорил Зенон, представляет собой уже закостеневшую структуру. А вот тело… Чтобы понять, что с ней произошло, ее надо оплодотворить, я готов предоставить для этого образец своей спермы, получить образец эмбриона, еще лучше, новорожденного, и вот у него следует вскрыть мозг. Инга процедила сквозь зубы, конечно, нашему неоалхимику надоело трахать своих обезьян в задницу. Вот он здесь и начнет натягивать нашу одногрудую амазонку.
Они обсуждали это, совершенно не стесняясь присутствия той, которой предстояло стать на два года подопытным кроликом. Но, пока они спорили, Пеццай обратил внимание, что женщина, она сидела на стуле, командир десантников стоял у нее за спиной, стала переводить взгляд – туда-сюда – с Инги на Зенона. Пеццаю даже показалось, что в ее взгляде проскользнуло что-то сознательное. Тогда он еще про себя подумал – такое услышишь, сразу отрезвеешь от всех доисторических мифов. Пеццай решил пока не принимать ни чью сторону и повернулся, чтобы выйти из кают-компании. Искусственное жизнеобеспечение стирает информацию, вот почему эстонка и грек настаивали на сохранении этого образца. Он уже взялся за ручку двери, как услышал за спиной – Инга, ну вы и сука – и шум отодвинувшегося стула. Моментально сработало – грек не вынес оскорбления. Тело карантинмейстера автоматически стало разворачиваться, чтобы удержать мужчину от непоправимого поступка. Как вдруг – тихий свист и удар в плечо. Вот он, укус змеи. Несмотря на удар, его тело закончило свой оборот и увидело резкое движение руки командира «котиков». Как и его тело, тело десантника тоже сработало автоматически. Точный удар в подзатылочную часть, и женщина упала со стула, продолжая держать в уже мертвых руках миниатюрный арбалет.
«Простите, – командир десантников наклонился и поднял арбалет, – она это прятала между ног, вот резинка, под набедренной повязкой. Моя ошибка, что я не обыскал ее. А удар… Понимаете, это произошло автоматически. Я сейчас спрошу своих ребят, может быть, они не всех успели усыпить? А вы, старшина, счастливчик, – продолжил он, подходя к Пеццаю. – Если бы вы не обернулись, то… А так, стрела прошла вскользь. Я сейчас сам быстро наложу вам шов.»
В этот момент Инга вскочила со стула: «Какой шов, у нас всего минута на дезинфекцию, а то его придется оставить с остальными.» У Пеццая тогда поплыло в глазах, сквозь туман он увидел в руках эстонки шприц, откуда она его выудила, наверное, тоже из интимного места. Укол: «Вот так, маэстро, двадцать две секунды, можно даже не докладывать Совету, у меня этот шприц всегда в правом кармане халата. Вас сейчас потянет в сон, и мы уложим вас.» Но сначала в глазах прояснилось, и Пеццай увидел, как Инга, повернувшись к Зенону, слегка надавила на шприц, оттуда брызнули остатки молекулярного дезинфектанта, и сказала: «А в левом кармане – тоже шприц. Но с молекулярным стерилизатором. Отшибает все – боль, память. Даже непроизвольную эрекцию. Остается только спонтанная дефекация.»
Конечно, Пеццай доложил об этом инциденте Совету и был вынужден провести три месяца в санатории, уже на земном карантине. Маленький вулканический остров в Тихом океане, пение птиц за пределами силового поля, дельфины в бухте, тоже за пределами силового поля, никаких контактов ни с флорой, ни с фауной, искусственный газон и такие же искусственные пальмы уже в пределах силового поля, зато мощный компьютер с автономным питанием и 360-градусным виртуальным экраном, на котором крутились видеокниги и видеофильмы всех прошедших эпох, и целый склад самых изысканных продуктов и напитков. Удаленным доступом он скачал свой видеоархив и проводил все вечера с Лидией – в утонувшей в весеннем цвету Праге, кружка пива под Карловым мостом, в таком же весеннем, также утонувшем, но теперь в половодье, Париже, Сена тогда поднялась почти до колен маленького зуава, да, это тоже был мост, Пон дАльма, и уже не кружка пива, а бокал вина, опять мост, на этот раз Ватерлоо, невероятной плотности туман, чья-то фигура, расплывшаяся в несуществующем внутри земного спектра такого желтого отблеска уличных фонарей, смотри, Лидия шутливо прижималась к нему, это Джек Потрошитель идет за нами по пятам, фляжка с Лагавулином в заднем кармане, малыш, на, махни чуть-чуть.
По возвращению из санатория он позвал Нугоа, Зенона и Ингу на рабочее совещание – в город своих предков. Он еще хотел пригласить командира «котиков», но тот был на задании, уже с другим карантинмейстером и на другом корабле. Для совещания он выбрал «Захер», как еще он мог отблагодарить своих коллег, за то, что они невольно спасли ему жизнь. А Нугоа… Его огромная голова, растопыренные уши, невероятно белые на черном лице белки глаз, не просто толстые, а очень толстые губы, сжимавшие соломинку венского коктейля словно мундштук саксофона его родной Луизианы… Пеццай и выбрал его однажды за его жизнерадостность. В присутствии этого вечно улыбающегося негра даже грек с эстонкой становились друг другу теплее.
Как и Лидия, Нугоа погиб совершенно нелепо. Во время очередной экспедиции он перекачал базу данных корабля с орбиты на свое рабочее место в Агентстве. Эта процедура должна была пройти три файерволла, и все три, со всеми своими антивирусными программами, пропустили ее. В то лето на Земле стояла страшная жара, кондиционеры работали, не переставая. Но Нугоа было этого мало. Ему нужен был щемящий болотный запах Миссисипи, ниспадающей ажурной дельтой в Мексиканский залив. И он поставил на полу в своей лаборатории детскую игрушку – маленький надувной бассейн с искусственным крокодилом и разноцветными рыбками. Вооружившись удочкой с магнитом, пока базы данных обрабатывались, он вылавливал этих рыбок и торжествующе размахивал удочкой с рыбкой на магнитном крючке. Нугоа не был пижоном, но очень любил все протоисторическое. Он улыбался, раздвигал губы, и оттуда выливалось, да, можно было понять женщин той эпохи, когда юбки сами задирались под такие звуки: Винта-аж.. Поэтому, нарастив корпус дополнительными блоками, он сохранил компьютер своего прадеда. Но зато над экраном красовалась – не целлулоидная, а настоящая стальная пластинка с изображением надкусанного яблока.
Победный взмах удочки – и магнитный крючок прикипел к этой пластинке. Но удочка была – мокрая. Сколько там случилось вольт, никто так и не узнал. Электрики сказали, что это было посильнее раз в сто любой молнии. Напротив бесформенной массы обуглившегося компьютера по креслу расползлась такая же бесформенная обуглившаяся масса. Из этой массы торчала, нет, это уже нельзя было назвать рукой, уродливая капля, облитая ручейками расплавленной пластмассы детской игрушки.
Детальный анализ резервной копии показал, что в момент копирования магнитное поле в радиусе одного метра должно быть абсолютно постоянным. Абсолютно. Таковы были правила на той утонувшей в магнитных бурях планете, откуда вернулся полный сил, здоровья и оптимизма экипаж, который Пеццай, сопровождаемый молчаливыми улыбками своей команды, определил на минимальный срок карантина.
Поэтому сегодня, готовясь к вылету на корабль, прибывший ниоткуда, точнее из Второй Космической Эпохи, сто пятьдесят шесть лет безмолвия должны были что-то значить, Пеццай связался по видеоконференции с молодым, розовощеким, кудрявым программистом из Силиконовой долины и сухим тоном распорядился прибыть в его распоряжение завтра утром.
Уравнение Кёрнера
– Итак, мы имеем следующее, – Эрик аккуратно расположил на виртуальном экране, зависшем над столом, файлы с информацией. – Туристический корабль Терра Нова был запущен на орбиту Луны. – В то время, – здесь Эрик показательно недоуменно пожал плечами, – было очень модно менять обзор темной стороны Луны на, так его называли в рекламных проспектах, восход Земли. По свидетельствам очевидцев, это опять из информации рекламных проспектов, зрелище настолько завораживало, что люди были готовы смотреть его еще и еще. Поэтому коммерческая составляющая этого бизнеса в буквальном смысле строилась на оборотах. Самым дешевым был опцион одного оборота на шаттле без дозаправки на орбитальных станциях. Он обычно пользовался популярностью у молодоженов.
Здесь Эрик не смог сдержать усмешки. «Мальчик, выросший без родителей. Он действительно циник, – подумал Пеццай, – именно такой, какой мне нужен в этой экспедиции.»
Когда карантинмейстер узнал об обстоятельствах предстоящей миссии, он даже подумал, что не взял бы Нугоа на такое. Негр был высококлассным специалистом, поэтому ему прощалась его излишняя чувствительность. И когда Пеццай узнал о парне, который просчитал спасение экипажа звездолета, зависшего в ядовитой атмосфере Венеры ценой жизни двух спасателей, он сразу сделал свой выбор.
– По видеоинформации, представленной Советом, – здесь молодой человек сделал полупоклон головой в сторону Пеццая, – во время очередного облета темной стороны Терра Нова провалилась в «кротовую нору», в которой и проторчала, по расчетам ее экипажа, немногим больше одного года. Такой вывод сделал командир корабля, который тогда, – Эрик опять усмехнулся, – был еще в сознании. Подтвердить эту информацию невозможно. Сто пятьдесят лет назад сёрчеры еще не существовали, а зонды той эпохи никакой аномалии не зарегистрировали. Эту информацию по видеосвязи представил доктор, один из немногих, опять-таки, по его словам, кто сохранил дееспособность. Командир уже находился в коме.
– Подождите, – Зенон поднял руку, – вы хотите сказать, что вся информация, которая сегодня доступна, заключена в видеоблоке? А что насчет удаленного анализа баз данных?
– Первичный мониторинг баз данных, – парень немного надул щеки, – как и перевод на орбиту, был осуществлен в автоматическом режиме после получения сигнала бедствия. Когда звездолет неожиданно вышел на связь. Извините, – здесь Эрик неожиданно густо покраснел, – меня тогда еще не было в составе экспедиции, поэтому я могу представить сегодня только отчеты этого автоматического мониторинга.
– Давайте, – грек откинулся на спинку стула, – выводите их на экран.
– А выводить – то особенно нечего, – Эрик опять густо покраснел. – Базы данных корабля заблокировали входящий запрос, как и все последующие команды удаленного копирования.
– А почему – доктор? – спросила Инга. – Где были остальные члены экипажа?
– Терра Нова принадлежала к классу круизных комических кораблей расширенного радиуса. Все управление было автоматизировано. В ее штатном расписании значатся один инженер и один доктор. Все они – на всякий случай. Но зато в этом штатном расписании есть еще два официанта, две горничные, массажист, парикмахер и спортивный инструктор. У них там большой спортивный зал и сауна. И, конечно, командир, он же навигатор. Который в настоящий момент находится в коме. Причины в ходе видеосеанса рассказаны не были. Остальные члены экипажа, кроме доктора, потеряли дееспособность. Что это значит, также не было объяснено.
– И что, – прищурилась эстонка, он там один – дееспособный?
– Не один, – парень перестал краснеть и на его губах заиграла насмешливая улыбка. – По словам доктора, дееспособность сохранили два туриста. Один мужчина и одна женщина.
– А почему вы улыбаетесь, – Зенон наклонился к столу и сложил на нем руки, – вы находите в этом что-то забавное?
– А сколько всего остальных, как вы говорите, недееспособных? – эстонка явно не хотела отдавать лидерство в этом допросе.
– Недееспособными их называю не я, а наш источник, – Эрик вызывающе поднял голову, и на его щеках заиграли желваки. – Их всего тридцать четыре. Что же касается моей усмешки, то простите, это немного профессиональное. Если вам приходилось моделировать виртуальную реальность в условиях неопределенности, то вы наверняка сталкивались с уравнением Кёрнера.
– Молодой человек… – грек приподнялся со стула, но тут вмешался Пеццай и жестом руки указал Зенону его место.
Инга немного отодвинула стул, закинула ногу на ногу, вопросительно взглянула на карантинмейстера, тот кивнул головой, и женщина достала из кармана тонкую многоразовую сигарету, включила ее, сделала затяжку и покачало головой:
– Оптимальное всегда остается оптимальным. Я, кажется, вспомнила. Вы хотите сказать…
– Да, мужчина, сохранивший дееспособность – это сам Кёрнер.
– Подождите, – грек все-таки не удержался и встал со стула. – Это что, тот самый корабль?
Эстонка была удовлетворена тем, что догадалась первая. Она презрительно прищурилась сквозь кольца искусственного табачного дыма на своего коллегу. Но больше всего произведенным эффектом был доволен Пеццай. Именно ради этого эффекта они и поручил юноше сделать вступительный доклад.
Карантинмейстер не был ханжой, он позволял Инге курить с самого начала. Еще во время первой их встречи он буквально физически почувствовал ее внутреннее напряжение. Напряжение женщины, настолько презиравшей мужчин, что она считала ниже своего достоинства делиться с ними своим сокровенным. Даже своим телом. Уже во время первого собеседования с карантинмейстером она откровенно, без малейшего стыда, призналась в этом: «Так что, если, старшина, вы возьмете меня в команду, я думаю, что вы не из этих, кто подсматривает, вам будет лучше выключать аудио и видеонаблюдение моей каюты на время отдыха, а то мои сэлф-мэйд распугают всю галактику.»
И Пеццай понимал, точнее, знал по себе, что и работа может возбуждать организм. Поэтому у него везде, в ящике рабочего стола, на тумбочке в каюте, и, конечно, в кармане куртки, лежало такое же успокоительное – трубка и кисет. Но не с синтетическим табаком.
Еще во время их первой совместной экспедиции, когда они с Нугоа, покопавшись в архиве, сидели над расчетом динамики распространения вируса в инженерных системах транспортного корабля из туманности Андромеды, негр брезгливо поморщился – старшина, что за гадость вы курите? Агентство не просто разрешало употребление синтетического табака, он входил в неприкосновенный запас любого корабля, и – маленькой пачкой, вместе с папиросной бумагой – в стандартный пакет жизнеобеспечения. В космосе натуральный табак был запрещен, к тому же, его и на Земле практически не осталось. Но во время следующей экспедиции, когда они также вдвоем сидели за расчетами, и Пеццай достал трубку, негр загадочно улыбнулся и протянул другу пакетик сухого мыла. Карантинмейстер открыл его, снял со свертка внутреннюю обертку из фольги, а там оказался – табак. Нугоа еще раз улыбнулся: «У меня с детства небольшой кожный зуд, врачи мне прописали специальное сухое мыло, но кто на досмотре полезет его распаковывать? Это с моей плантации.» Оказалось, что Нугоа досталось в наследство от прадеда не только ретрокомпьютер, но и небольшой земельный участок в Луизиане, засеянный табаком: «Попробуйте, это настоящий перик. А я пока пойду, приглушу анализаторы воздуха. Зачем Агентству знать про мою плантацию? Еще прикроют. А у меня там пасется добрая половина музыкантов Нового Орлеана.»
Так у них и повелось. В каждую последующую экспедицию Нугоа брал с собой несколько пакетиков сухого мыла и после старта вырубал анализаторы воздуха в кабинете и каюте Пеццая. А по возвращении на Землю все помещения их спасательного корабля вычищались до нуля, так что никаких следов перика не оставалось. Маленькая уловка двух одиноких мужчин, ходящих, как на прогулку, по краю бездны. И когда один из них устал ходить по этому краю, то завещал другому, Пеццаю тогда принесли все официальные бумаги, позаботиться о музыкантах Нового Орлеана.
Поэтому сейчас Пеццай понял и сжатые ноги эстонки, и закуренную сигарету. Это позволяет снять напряжение. Кёрнер – это серьезно.
– Да, это тот самый звездолет, – Эрик тоже был доволен произведенным эффектом. – И, как вы знаете из всех официальных биографий Кёрнера, это не было подарком. Он тогда был никому не известным математиком, перебивавшимся случайными заработками. Для хозяев Терра Новы он рассчитал оптимальность сокращения экипажа при катастрофе, кстати, именно ее я использовал для расчета спасения экипажа, исследовавшего нижние слои атмосферы Венеры, вот они и наградили его туристической поездкой.
– Значит, Кёрнер жив? – грек повернулся к Пеццаю и хотел что-то еще сказать, но тут Инга выключила сигарету и громким голосом перебила Зенона: