Угасание поневоле

Глава 1. Двойная утрата

Мистер Садовник, которого в городе Полиграфе на планете Обджектов почтительно именовали Великим, отставил лопату и выпрямился. Спина неприятно ныла, что случалось с ним всякий раз после третьего часа непрерывной работы. Он снял очки — старомодные, круглые, с трещинкой на левом стекле — и принялся старательно протирать их уголком собственного белоснежного бока.

Мистер Садовник был буквой «Й». Не той броской, с жирной точкой и претензией на значительность, а скромным, даже застенчивым «И Кратким», который в любом слове норовит юркнуть на вторые роли. Белый, чистый, без единой засечки — только плавный изгиб да маленькая чёрная точка сверху, похожая на крошечную шляпку. Руки и ноги у него были вполне обыкновенные — тонкие, чёрные, с лёгким типографским блеском. Он не носил одежды — разумеется, ведь он был буквой, а буквы в Полиграфе обходятся без подобных излишеств, — но в его манере держаться чувствовалось нечто, что у людей назвали бы старомодной аккуратностью. Каждая его чёрточка была на месте, каждый изгиб выверен. Даже сейчас, после трёх часов на кладбище, он выглядел так, будто только что сошёл со страниц хорошо изданного фолианта.

Кладбище, на котором он трудился, простиралось на добрых четверть мили к северу от железнодорожного вокзала — единственной достопримечательности Полиграфа, если не считать двух десятков серых хрущёвок, собранных вокруг пустыря. Здесь, среди невысоких холмиков и покосившихся табличек, покоились буквы, чья жизнь окончилась прежде, чем они успели устареть, а они, как известно, не старели вовсе - они просто исчезали. Иногда постепенно, и в этих случаях их хоронили с почестями, а иногда внезапно, и тогда могила становилась последним пристанищем неразгаданной тайны. В нашей истории, к сожалению, фигурировал второй случай.

Мистер Садовник вздохнул и устремил взгляд на свежий холмик слева. Земля на нём ещё не успела осесть, хотя минуло уже два дня.

— Бедный Зело, — произнёс он вслух, ибо имел привычку разговаривать с покойными — привычку, которую в Полиграфе считали чудачеством, но ничуть не осуждали. — И никто ведь до сих пор не понял, что же с тобой стряслось.

Он надел очки, огляделся по сторонам и, удостоверившись, что на кладбище никого нет, позволил себе погрузиться в воспоминания.

Нельзя сказать, чтобы он любил это занятие. Воспоминания о том событии двухдневной давности были сродни старой ране, которая не болит, но не даёт забыть о себе. Однако мистер Садовник был, помимо прочего, буквой наблюдательной, а наблюдательность в его профессии — вещь необходимая. Ибо кто, как не он, знал, какие секреты хранит земля?

Вздохнув ещё раз, он закрыл глаза и позволил событиям того вечера развернуться перед внутренним взором — медленно, подробно, со всеми теми мелкими деталями, которые ускользают от невнимательного наблюдателя, но в которые цепляется настоящий сыщик.

Вечер две недели назад выдался на удивление тёплым — по крайней мере, по меркам Полиграфа, где проживали в большинстве своём буквы и несколько обджектов, переехавших сюда для участия в шоу. Температуру здесь чаще измеряли не в градусах, а в количестве цветных капель, упавших с букв под воздействием солнечных лучей.

Квартира номер семнадцать в доме номер девять по улице Глаголической гудела, как потревоженный улей. Повод для собрания был из ряда вон выходящий: старые буквы кириллицы, которых не видели в Полиграфе многие десятилетия, вдруг объявились на железнодорожном вокзале с небольшими чемоданами и выражением растерянности на всех своих изгибах.

С момента их ухода прошло минимум сто лет, однако они выглядели и двигались как маленькие энергичные дети. Компания "блудных" симболаров была весьма колоритной: Юсма и Юсбо — два братца, похожие друг на друга как две капли воды, если бы вода могла принимать форму причудливых славянских литер. Оба лавандовой, нежно-фиолетовой расцветки, как цветы, что росли на пустыре за вокзалом. Оба были одного роста, не только между собой, но и по сравнению со всеми остальными, ибо буквы в Полиграфе, за редчайшим исключением, были примерно одного размера в высоту. Этим самым исключением был Ять — высокий, тёмно-синий, возвышавшийся над толпой на целую голову, с достоинством истинного аристократа. Он был мрачен и немногословен, а после прибытия в пункт назначения вообще не издал ни единого звука, кроме скрипа чемоданов, в отличие от своих собратьев. Третьей гостьей Полиграфа была Фита — круглая, сиреневая, похожая на воздушный шарик, который вот-вот улетит. Она стояла рядом с Ятем и нервно перебирала пальцами, отчего замки на её сумках звонко бились друг о друга. Грозный и хладнокровный, он заставлял невольно дёргаться многих букв, стоило им только оказаться в близком контакте с ним. За Фитой поспела энергичная Ижица — напротив, маленькая, юркая, с хитрой складочкой на перекладине, которая, к слову, не мешала ей прыгать и крутиться. Прибытие было любимой частью любой поездки этого симболара: как только поезд останавливался, она тут же собирала все свои большие сумки и радостно вылетала из вагона, огибая все железные перекладины рядом с ней. Заканчивалась эта церемония пафосным падением на землю и обьятием земли и близлежащей растительности. Фита находила это странным и всегда сравнивала свою сестру по алфавиту с космонавтом, который прилетел на родную планету псле долгой экспедиции, уставший от звёзд и бесконечного тёмно-синего пространства.

Всю эту процессию замыкал уже упомянутый ранее Зело.

Об этом персонаже следовало бы сказать особо. Это была буква необычная уже хотя бы потому, что сохранила в своём имени интригующее звучание — «зело», что раньше выполняло роль наречия и означало «весьма» или «очень». Болотно-зелёный, продолговатый, с лёгким изгибом, напоминавшим улыбку, Зело смотрел на мир с выражением человека, который слишком много видел и слишком мало из этого одобрял. Тем не менее, это не мешало ему быть общительным и заводить новые знакомства. Из всех забытых симболаров он был самым вспоминаемым и любимым. Руки его были расслаблены, ноги расставлены на ширину плеч — поза человека, который никуда не спешит и ни о чём не жалеет.

— Господа! — провозгласил Юсма, вскинув правую руку. — Мы вернулись! Вернулись, чтобы напомнить вам о тех славных временах, когда алфавит был полон, а жизнь — осмысленна!

— А теперь? — осведомился кто-то из угла.

Юсма замялся, почесал затылок — невидимую точку на пересечении перекладин.

— А теперь — ну... мы тоже вернулись!

Радость была всеобщей и, как показалось многим в тот момент, искренней. Буквы обнимались, хлопали друг друга по спинам, издавали возгласы, которые при иных обстоятельствах можно было бы счесть нечленораздельными. Впрочем, в Полиграфе к возгласам относились снисходительно. Всё это сопровождалось танцами, смехом, весельем и нескончаемыми беседами, темы для которых копились всё то время, что провели гости дома в скитаниях.

Посреди этого столпотворения на подоконнике, чуть в стороне, расположился Аз.

Он был прямой, стройный, медово-оранжевый, как конфета-петушок на палочке. Его лицо, обрамлённое двумя параллельными засечками, носило выражение постоянной лёгкой насмешки. Он сидел, скрестив ноги по-турецки, и лениво покачивал ступнёй. Руки он сложил на груди — жест, который у других букв означал бы сосредоточенность, а у Аза был чистейшей воды демонстрацией превосходства.

— Аз, — окликнула его проходившая мимо Ёшка, — ты чего не с нами?

Ёшка была маленькой, светло-фиолетовой, как сирень в сумерках. Две её точки — одна над другой — смотрели на мир с неизменной добротой, как и глаза. Она переступала с ноги на ногу, теребя край собственной перекладины — нервная привычка, которую она не могла побороть.

— С вами? — переспросил Аз, не меняя позы. — Милая Ёшка, я с вами ровно настолько, насколько вообще нахожусь в этой комнате. Но не ждите от меня прыжков и восторженных криков. Зрелище возвращения старых букв, знаете ли, не из тех, что вызывают у меня энтузиазм.

— Почему? — удивилась Ёшка, наклоняя голову. — Это же так интересно! Они из другого времени!

— Из другого времени, которое, к счастью, прошло, — поправил её Аз. Он поднял правую руку и медленно провёл ею в воздухе, словно перечёркивая невидимый список. — Посмотри вон... - Аз бегло окинул взглядом гостей в попытке выбрать удачный пример и сделал выбор. - ...на Юсму и Юсбо. Когда их в последний раз использовали в тексте? Триста лет назад? Пятьсот? И что они могут нам дать сейчас, кроме головной боли и вопросов вроде «а куда вы дели нашу любимую букву?»

— Но они же не виноваты, что устарели, — возразила Ёшка. Она присела на корточки рядом с подоконником, подперев голову рукой.

— Вот именно, — кивнул Аз. — Времена изменились. А они остались. И теперь будут ходить по Полиграфу, рассказывать всем желающим и нежелающим, как хорошо было раньше, и портить статистику частотности! — Он помолчал, глядя на Зело, который как раз шёл к столу. — Вот Зело, например. Зачем он понадобился? Красивое имя, приятное звучание — и ни одного случая принесения реальной пользы. Какую функцию он выполнял? Число шесть, если мне не изменяет память. Вот и всё. Шесть.

— Но число шесть и сейчас пишется как шесть, — робко заметила Ёшка. Она знала, что Аз грубо ошибается, утверждая, что Зело был цифрой, однако не хотела устраивать длительную дискуссию, ибо он тяжело воспринимал критику своих слов.

— Именно, — торжествующе заключил Аз и щёлкнул пальцами. — Именно поэтому Зело и не нужен! Шесть было, шесть и осталось! А его самого... вычеркнули. Раз — и нет. И вот, пожалуйста, стоит, улыбается, делает вид, что ничего не случилось. - Он ухмыльнулся и посмотрел на Зело, мирно жевавшего эклер и запивавшего его чаем. Еда и напитки на столе привлекали его гораздо больше, чем разговоры с братьями по алфвиту. - Удивительная способность — не помнить унижений! - иронично покачал головой Аз.

Ёшка вздохнула. Спорить с Азом было бесполезно — она знала это по опыту. Вздохнув, буква поднялась и отступила обратно в толпу, где её тут же подхватил под руку добряк Юлька.

Юлька был буквой «Ю» — нежно-розовой, круглой, с мягкими чертами лица. На голове его красовались кошачьи ушки — пушистые, розовые в тон основному цвету, которые он никогда не снимал. Говорили, что он сам их сделал из старой тетради. Он прижимался к Ёшке, потёрся щекой о её плечо и тихо произнёс:

— Мяу. Не обращай внимания, Ёшка. Он всегда такой мяу. Это у него... ну, знаешь, натура такая мяу. Колючая.

— Я знаю, — сказала Ёшка и погладила его по ушкам. — Но иногда он бывает прав.

— Иногда, — согласился Юлька и снова мяукнул. — Но не сегодня мяу. Сегодня праздник. И мы не дадим его испортить мяу.

— Не дадим, — улыбнулась Ёшка.

И они погрузились обратно в весёлый гул.

Ближе к столу, вокруг стула, на котором восседал Краткий, собралась небольшая группа. Краткий был буквой «Й», и не простой. Лососевый — нежный розовато-оранжевый оттенок, напоминающий закат над типографией, — он сидел, откинувшись на спинку, и задумчиво вертел в пальцах воображаемую ручку. Точка над ним была не просто точкой — она была жирной, броской, слегка съехавшей набок, словно даже она не могла усидеть на месте от переизбытка энергии. Ростом Краткий был как все, но держался так, будто был выше на голову.

— Господа, — говорил Краткий, обводя окружающих значительным взглядом, — я рад, что вы все собрались. Рад до глубины... гм... до глубины засечек. Но позвольте задать вам один вопрос, и попрошу отнестись к нему со всей серьёзностью.

Вопрос повис в воздухе. Присутствующие почтительно замолчали.

— Кто из вас, — продолжал Краткий, понижая голос до драматического шёпота, — хоть раз думал о завтрашнем дне?

Ёшка, стоявшая неподалёку, наклонилась к Юльке:

— Опять начал. Мне уже страшно.

— Мяу, — согласился Юлька. — А что? Он же у нас продюсер. У него амбиции мяу.

— У него мания величия, — поправила Ёшка, но беззлобно.

— О чём ты говоришь, Краткий? — спросил, приблизившись, Бука.

Бука — буква «Б» — был прямой противоположностью Азу. Шоколадно-коричневый, твёрдый, непоколебимый, он казался высеченным из цельной плитки горького лакомства. Его лицо не выражало ничего, кроме спокойной уверенности. Стоял он ровно, руки по швам, ноги вместе — даже отдыхая, он выглядел так, будто стоит на параде. Реже он упирал их в боки или скрещивал на груди, но только в том случае, когда что-то вызывало у него раздражение.

— Я говорю о том, Бука, — ответил Краткий, подаваясь вперёд, — что мы теряем время. Пока мы здесь празднуем возвращение наших коллег трёхсотлетней давности, кто-то уже давно строит карьеру, завоёвывает аудиторию, создаёт себе имя, которое останется в веках! А мы? Кто мы? Набор разноцветных букв, которые используют для скучных слов и неинтересных текстов!

— Фактически, буквы и не делают карьеру, — спокойно заметил Бука, даже не шелохнувшись. — Буквы служат языку. А язык служит людям.

— О, какое высокопарное утверждение! — Краткий едва не подскочил на месте. Он вскочил со стула, прошёлся туда-сюда, энергично жестикулируя. — Из какой это газеты пятидесятилетней давности вы его выкопали, с... сударь? (Последнее слово он протянул мерзким тоном, стараясь выбить оппонента из колеи, но тщетно)

— Из себя, — невозмутимо ответил Бука. — Потому что я — буква, которая не меняет своих принципов в зависимости от обстоятельств. В конце концов, имена, оставшиеся на века, составлены из таких же букв, как мы.

— Принципы? — Краткий хмыкнул и остановился, уперев руки в бока. — Принципы — это то, что мешает буквам жить. Вот вы все, — он обвёл рукой комнату, — живёте прошлым. А я живу будущим. Я, между прочим, запустил было реалити-шоу. Проект «Испытание На Миллион Тысяч».

— И где это шоу? — подал голос из угла Аз, не упускавший случая вставить замечание.

Краткий помрачнел.

— Шоу отложили. На два года, если быть точным.

— По какой причине?

— Бюджет урезали, — сквозь зубы процедил Краткий. — Ведущие... ну, ведущие не сошлись во взглядах. Неважно. Важно другое — я потерял шанс на успешное будущее! Хотя кому я это говорю! Вас всех, в частности, и его, беспокоит совсем не это!

Он кивнул в сторону Зело, который как раз проходил мимо с эклером в руках. Тот поймал взгляд, усмехнулся и махнул рукой:

— Не обращайте на меня внимания. Я просто

— Видишь? — тихо сказал Бука Краткому. — Он не строит карьеру. Он просто рад, что существует. Может, нам стоит поучиться у него этому умению?

— Философия слабых! — фыркнул Краткий и отошёл в сторону, демонстративно отвернувшись.

И тут в разговор вмешалась Зара.

До этого момента буква «З» находилась в полудрёме на подоконнике — это был другой подоконник, не тот, на котором сидел Аз. Зара расположилась на нём поперёк, свесив ноги вниз, и лениво покачивала ими в такт какой-то мелодии, слышной только ей одной.

Зара была темно-малиновой, насыщенной, сочной — как варенье из чёрной смородины. Её изгибы были смелы и вызывающи, а центральная перекладина имела прогиб, который в приличном обществе постарались бы не заметить. Глаза её были полуприкрыты, губы сложены в бантик. Она жевала воображаемую жвачку — и делала это с такой самоотдачей, будто от этого зависела её жизнь. Бука отвернулся: эта буква ему не нравилась от слова совсем из-за её неприличного поведения и разгульного образа жизни. Однако Зара не собиралась меняться из-за этого, так как мнение Буки её совсем не беспокоило.

— Ой, ну хватит, а? — протянула она, не открывая глаз. — Краткий, ты такой ску-учный... Всё работа да работа, карьера да карьера... А ты отдохнуть в последний-то раз когда пробовал?

Краткий обернулся к ней с выражением лица человека, который только что наступил на что-то липкое.

— Зара, придержи язык. У меня кризис.

— А что я такого сказала? — Зара приоткрыла один глаз, блеснувший из влажной глубины её малинового тела. — Ты, главное, о шоу своём рассказываешь-рассказываешь, а что толку-то? Его всё равно никто не смотрит! У меня вот три фолловера в Буквограммике! - Она демонстративно повертела своим телефоном перед буквами. - Три, понимаешь? Это человеческих три, не наших. Я, может быть, единственная в Полиграфе, у кого человеческие обожатели имеются!Она перешла на диван и прогнулась как кошка, так, что чуть не упала с него.

— Три? — хором переспросили Шилич и Щищ. Эти двое сильно отличались друг от друга внешне - окраска Шилича напоминала мутную дождевую воду с водорослями, Щищ же был терракотовый и сверкал, как только что сорванный с ветки апельсин - но характер и манера поведения были одни и те же, что и стало поводом для их дружбы. Они вообще редко говорили по отдельности, предпочитая действовать дуэтом, и всегда удивлялись, услышав любую информацию о жизни Зары. Она же давно заметила, что у неё есть такие поклонники, и поэтому преподносила любые новости о себе как сладкий яблочный пирог, давая слушателям вдоволь насладиться ароматом.

— Именно три, — подтвердила Зара с таким видом, будто речь шла о миллионе. Она села, поправила воображаемые волосы. — Только один из них — бот. Щищ и Шилич могли рассеяться над Зарой из-за этого, поэтому она быстро приукрасила значение своего неоднозначного "поклонника".- Но бот — это тоже подписчик! Он же лайкает, он комментит, он делает репосты...- Репосты! - восхищённо повторили друзья.- Правда, комменты у него странные — одни эмодзи... но, в конце концов, кто без недостатков? - сказала Зара.

— Без недостатков никто, — заметил Бука. — Но два живых подписчика и робот — это не повод называть себя звездой, Зара.- Все мы немножко лошади! - вставила Ижица, что задело малиновую букву.

— А я с тобой и не разговариваю, — обиделась Зара, хмыкнув в сторону Буки, и отвернулась. — Ты весь такой правильный, Бука. Стоишь ровно, никуда не гнёшься. И в словах у тебя всё по полочкам. А жить-то интересно? А? Можешь себе позволить прийти на вечеринку и... ну, не знаю... упасть с дивана? Поваляться?

— Я не падаю, — сухо ответил Бука. — И не валяюсь.

— Ой, всё, надоел! - отмахнулась Зара. - Скучно с тобой, — заключила она и снова легла, отвернувшись к стене. — Скучно-о-о...

Ёшка тем временем обходила гостей, предлагая разные угощения. Она была ассистентом Краткого — должность, которую никто не понимал, но все уважали. Ёшка вообще была буквой, которую все любили.

— Угощайтесь, — говорила она, подходя то к одному, то к другому. — У нас тут... ну, ничего нет, если честно. Но атмосфера, надеюсь, неплохая.

— Атмосфера отличная, — ответил Юлька, который всё время держался рядом с ней, словно боялся потеряться. — Мяу.

— Юлька, осторожнее, — ласково сказала Ёшка, когда увидела, как тот побежал в сторону Фиты и Ятя, активно что-то обсуждавших — Буквы хотят спокойно поговорить!

— А я не мешаю! Мяу!, — обиженно произнёс Юлька. — Я прижимаюсь. Это разное! мяу.

Юлька часто прижимался к разным объектам — то к столбу, то к стене, то к другим буквам, которые проходили мимо. Ему было тепло от прикосновений, и он хотел делиться теплом.

В дальнем углу, у стены, стоял Яори и грыз печеньку с джемом.

О Яори, если честно, мало кто говорил. Он был чёрный, как смоль, с ярко-белым лицом, напоминающим театральную маску. Тихий, незаметный, с вечно опущенной головой, он не участвовал в громких разговорах, не вступал в споры, не привлекал к себе внимание. Всё, что он делал - только стоял, смотрел и слушал. Иногда он вздрагивал, если кто-то его неожиданно окликал. Особенно он боялся Аза — тот однажды сказал ему: «Ты, Яори, молчи. Твоё дело — стоять и не мешаться. А будешь мешаться — отрежу хвостик».

С тех пор Яори старался не мешаться абсолютно никому и сильно мандражировал даже когда с ним собирались поговорить дружелюбные буквы, на Аза совсем не похожие.

Но сегодня он смотрел на Зело с каким-то особенным выражением. В его чёрных глазах, на белом лице, читалась не просто тревога — в них был ужас.

Зело, заметив это, подошёл к нему.

— Что, Яори, невесел? — спросил он, слегка наклонившись. Болотно-зелёный цвет его тела казался особенно мрачным в полутьме угла.

— Я... я не знаю, — ответил Яори, понижая голос почти до шёпота. — Мне кажется, что что-то будет.

— Что-то всегда будет, — пожал плечами Зело. — Вопрос в том, хорошее или плохое.

— А ты не боишься? — почти прошептал Яори, и белое лицо его стало ещё белее.

Зело задумался. Он поднял руку, почесал затылок.

— Знаешь, — сказал он наконец, — когда тебя вычёркивают из алфавита, ты перестаёшь бояться. Не потому, что становишься смелым. А потому, что понимаешь: самое страшное уже случилось. Дальше — лишь вариации на одну и ту же тему.

Он посмотрел на часы — круглый циферблат, плавающий в воздухе над его головой.

— Мне пора, — сказал он. — Ижек должен прийти. Я встречу его внизу, а то он вечно теряется в подъездах.

— Ижек? — переспросил Яори: он совсем не ожидал прихода этого симболара, так как тот обычно не посещал вечеринки. — Он... так долго?

— Сказал, что подойдёт к девяти. Я обещал встретить его, а сейчас без десяти, как я погляжу. Так что — спускаюсь.

Он махнул на прощание рукой, кивнул Ёшке, которая как раз проходила мимо, и направился к двери.

— Я скоро! — бросил он через плечо.

Дверь за ним закрылась. В комнате стало чуть тише.

Время шло. Буквы продолжали свой праздник.

На часах, висевших на стене (настоящих, а не плавающих), пробило девять. Затем половина десятого. Затем десять.

Ижек не появлялся.

Зело не возвращался.

— Странно, — заметил Ять, отвлёкшись от увлекательной дискуссии с Фитой на тему полезности нецензурных ругательств. Стоит отметить, что оба симболара маты презирали и совершенно не переносили тех, кто произносил их чуть ли не после каждого сказанного слова.

— Что странно? — отозвалась Фита и схватила лимонную корзинку со стола. У неё появилось нехорошее предчувствие, что произошло что-то ужасное. В этих случаях её рецепторы сильно просили чего-то кислого.

— Зело и Ижек. Их до сих пор нет. А вышли они, то есть, нет, Зело, более часа назад! - Ять глянул на часы и убедился в точности своих расчётов.

Аз, примостившийся на подоконнике, хмыкнул:

— Может, они в подъезде стоят и разговаривают, как вы. О жизни там, о судьбах алфавита. Ты же знаешь, Зело любит поговорить.

— Но уже поздно, — возразил Яори. Он отошёл от стены и сделал шаг к двери.

— Поздно? — Аз пожал плечами. — Для нас, букв, понятие «поздно» довольно условно. Мы не обязаны ложиться спать в десять, как люди. Мы — вечные, забыл?

— Мы не вечные, — тихо сказал Бука. — Мы просто не стареем. Но умереть можем.

В комнате повисла неловкая тишина. Юлька, нарушая её, тихо мяукнул — но как-то неуверенно, словно извиняясь.

— Ладно, — сказал Аз, — давайте не будем о грустном. Наливай!

Ёшка согласился со своим коллегой по алфавиту и разлил новую порцию клубничного лимонада по стаканам, случайно уронив один из них. По счастью, это был стакан Юльки, а его совершенно не раздражали подобные инциденты. Он их решал парой движений языком по скатерти. Последовавшее за этим действием радостное причмокивание успокоило Ёшку.

Но Яори уже не танцевал. Он стоял у окна и смотрел на тёмную лестничную клетку, желтеющую в свете единственной лампочки на площадке.

— Я схожу, — сказал он наконец и тихо вышел в подъезд.

— Куда ты? — забеспокоился Ёшка.

— Посмотрю, что с ними.

Яори открыл дверь и шагнул в подъезд.

Он спускался медленно, переставляя ноги с одной ступеньки на другую. Сердце его колотилось где-то в районе центральной перекладины, между двумя нижними палочками и отверстием. Лампочка на первом этаже мигала — то разгоралась ярче, то почти угасала, оставляя площадку в дрожащем полумраке.

Поворот.

Ещё один.

Яори вышел на площадку и замер. Там, где перила сходились железный стык, о который можно было легко ушибиться, лежало нечто, по размерам схожее с самой чёрной буквой.