Пацана не коснулось

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. РАЙОН

Глава 1. Сигареты кончились

Первое, что надо знать про наш район: чудо тут держится три дня, а на четвёртый становится бытом. В январе у Витьки из сорок второй загорелась рука, и полдвора сбежалось смотреть. В феврале Витьку уже посылали разжигать мангал.

Я сидел на лавке у второго подъезда и всё это видел. Место было с обзором.

Жека Семёнов проснулся в тот вторник от того, что во рту было пусто.

Он полежал, пересчитал на потолке трещины, которые пересчитывал года четыре, и признал очевидное. В пачке на подоконнике оставалась одна, и он извёл её вчера у гаражей, стоя, пока Толян в третий раз подходил к рассказу про свою фамилию.

Мать ушла в шесть. На кухне под сахарницей лежала записка и двести рублей: «Хлеб. Ключи не теряй». Почерк у неё был лаборантский, с наклоном, каким пишут в журнале дежурств.

Жека сунул деньги в карман, поглядел на сахарницу и подумал, что двести рублей — это хлеб. Просто хлеб, и всё. Ещё в мае на них можно было думать.

Двор в семь утра стоял пустой и белый от жары. Ковёр бабы Зины висел на балконе третьего этажа и слегка шевелился, хотя ветра не было. Ковёр у неё работал вместо телефона: если что-то случилось в первом подъезде, к обеду об этом знал пятый.

— Женя, — сказал ковёр голосом бабы Зины. — У Громовых ночью форточку открывали.

— Слышал, — соврал Жека.

— Ты не слышал. Ты только что вышел.

С ковром спорить было бесполезно, и Жека пошёл со двора.

Улица Энергетиков в то лето выглядела так: слева пятиэтажки, справа забор ГРЭС, между ними асфальт, положенный при Брежневе и с тех пор ни разу не потревоженный. На заборе кто-то написал белым «СССР», а кто-то другой приписал ниже, помельче: «а чё сразу я». Обе надписи держались с зимы.

У остановки «Пятая линия» стояла бочка с квасом, и очередь к ней уже собралась человек на двенадцать. Люди стояли молча, с бидонами и трёхлитровыми банками, и никто в очереди не колдовал. Колдовать в очереди считалось последним делом. За полгода двор успел выработать по этому поводу целую систему приличий, о которой в газетах ничего не писали.

Магазин номер семь открывался в восемь. Жека пришёл в семь сорок и сел на бордюр у крыльца.

Через дорогу на столбе висело объявление, отпечатанное на машинке: «Печати бытовые. От тараканов, от очереди, от свекрови. Ларёк „Союзпечать“, Пятая линия. Накладные в порядке». Слово «накладные» кто-то обвёл шариковой ручкой два раза.

В восемь ноль три дядя Гена открыл дверь изнутри и сказал в пространство: «Заходим по одному, не в клуб».

Магазин номер семь был длинный, тёмный и пах хозяйственным мылом, которого там не продавали лет пятнадцать. Слева стоял холодильник «Ока» с надписью «НЕ РАБОТАЕТ», приклеенной на скотч ещё при советской власти. Справа тянулся прилавок, а за прилавком, на витрине, лежало то, ради чего Жека сюда шёл.

Блок «Космоса». Десять пачек, синие с белым, с ракетой, летящей куда-то вверх и вправо.

Марка была старая, союзная, и брали её плохо: рядом лежали турецкие «Магна» и «Бонд» в целлофане, и молодёжь тянулась к целлофану. Дядя Гена держал «Космос» из упрямства. Он вообще многое держал из упрямства, в том числе весь магазин.

Про цену надо сказать сразу, потому что дальше она будет считаться в минутах.

«Космос» на область в последний раз отгружали в марте. Потом фабрика перестала, и никто не объяснил почему: то ли табак, то ли договор, то ли просто некому стало отгружать. Что успело разойтись по магазинам — то и осталось на всю область, и цену на это дядя Гена держал не по прейскуранту, а по тому, что второй такой партии не будет. Турецкие в целлофане возили каждую неделю, и стоили они вчетверо дешевле.

За что и брали турецкие. И зря.

— Здоров, — сказал Жека.

— Здоров, — сказал дядя Гена. — Хлеб привезут к десяти.

— Я не за хлебом.

— Я догадался. — Дядя Гена посмотрел на витрину, потом на Жеку, потом опять на витрину. — Девяносто пачка.

Жека посчитал. Двести рублей. Две пачки и двадцать рублей сдачи, которые уже ничего не значили. И хлеб, за которым его послали.

В магазине, кроме них, стояли двое. Женщина в халате поверх платья брала соль, сразу три пачки, как берут при слухах. И дядя Коля из шестнадцатой квартиры, который в это время суток стоял везде.

Жека положил двести рублей на прилавок, аккуратно, придавив ладонью, чтобы не сдуло вентилятором.

Потом протянул руку через прилавок и взял с витрины две пачки.

Та, что брала соль, перестала считать мелочь.

— Э, — сказал дядя Коля. — Ты чего это.

— Две пачки, — сказал Жека. — Не блок.

Он говорил спокойно, глядя дяде Коле в лоб. Одну пачку он сунул в карман, вторую вскрыл, вытянул сигарету и взял её в зубы. Спички у него были свои, и он чиркнул, прикрыв огонёк ладонью, хотя в магазине никакого сквозняка не было. Прикурил.

Не затянулся.

Дядя Коля был мужик крупный, работал на элеваторе и в спорных вопросах привык обходиться без слов. Он шагнул и взял Жеку за плечо.

Точнее, он повёл рукой к плечу, и рука дошла до плеча и там кончилась.

Ладонь остановилась, будто уперлась в притолоку, которой не было. Дядя Коля посмотрел на свою ладонь так, как смотрят на весы в мясном отделе, когда стрелка показывает не то. Потом попробовал ещё раз, уже двумя руками и от души.

Жека стоял. Сигарета у него в зубах тлела ровно, крошечным оранжевым кружком, и дым шёл вверх, никем не потревоженный.

— Ты чего делаешь-то, — сказал дядя Коля.

— Ничего, — сказал Жека. — В том и дело.

Женщина в халате взяла соль и вышла, не дожидаясь сдачи. Это в нашем районе означало высшую степень тревоги.

Дядя Гена стоял за прилавком и смотрел без выражения. Он видел за свою жизнь достаточно, чтобы не подпрыгивать. Потом он взял двести рублей, посмотрел на них, положил в кассу и выбил чек. Чек он оторвал и оставил на прилавке, придавив гирькой.

— Хлеб к десяти, — сказал он.

Жека кивнул и пошёл к двери. Дядя Коля постоял, потрогал воздух перед собой ещё раз, уже без надежды, и сказал в спину то, что говорят все:

— А если бы я с ножом?

— Тогда бы тоже, — сказал Жека, не оборачиваясь.

Это была правда, и от неё легче не становилось.

На крыльце он сощурился. Солнце уже поднялось над забором ГРЭС, и асфальт начинал плыть. Жека посмотрел на сигарету у себя в зубах.

Она сгорела на треть.

Тут надо объяснить, потому что дальше без этого нельзя.

У Жеки Семёнова не было Фарта. Совсем. Ни черета. На весь район он был такой один, и Профессор потом составил по этому поводу целую тетрадь, из которой ничего не следовало.

А было у него другое. Пока во рту тлела сигарета, Жеку нельзя было тронуть. Ни рукой, ни кастетом, ни печатью. Ничем.

Держалось это ровно столько, сколько горела сигарета. «Космос» горел пять минут, если не дёргаться. Турецкий «Бонд» — четыре, потому что бумага у турок тонкая, и вообще с турецкими сигаретами у него не сложилось с первого раза.

И работало это при одном условии, о котором на районе знали трое, а понимали двое.

Жека не курил.

Он брал сигарету в зубы, прикуривал и давал ей истлеть. Ни разу за всё лето он не затянулся. Ни разу за ту зиму. Он вообще не знал, какой у «Космоса» вкус, и не собирался узнавать, потому что подозревал — и правильно подозревал, — что в тот день, когда он затянется, всё кончится навсегда.

Сила у него была ровно в том, от чего он отказывался. Такая вот вышла арифметика.

И был ещё один пункт, который Жеку злил больше всего.

Пока горит сигарета, его нельзя тронуть. И он никого не может тронуть тоже. Пацан первой ступени не проводит удар: Фарт в нём глохнет на выходе. А бить кулаком того, кого держит печать, всё равно что бить кулаком по расписанию электричек. Расписание от этого не меняется.

Пять минут абсолютной обороны. И ноль возможности что-нибудь сделать.

Жека дошёл до угла, встал в тень и постоял, глядя, как оранжевый кружок подбирается к фильтру. Когда осталось на два пальца, он вынул сигарету, обтёр фильтр о джинсы и аккуратно затушил о подошву. Окурок положил в спичечный коробок — на потом, если совсем прижмёт.

Двадцать рублей сдачи остались в кассе у дяди Гены. Хлеба он не купил.

Жека пошёл обратно во двор, соображая, что скажет матери, и по дороге сообразил только одно: правду говорить нельзя, потому что правда была короткая и никуда не годилась.

Я в это время всё ещё сидел на лавке. Мимо меня он прошёл, глядя в асфальт, и не поздоровался.

Глава 2. Двор

Гаражи у нас стояли за домом двадцать четыре, в два ряда, и назывались гаражами по привычке. Машина была в третьем боксе у Пантелеева и в девятом у зубного. В остальных держали банки, лыжи, рассаду и то, о чём не спрашивают.

Между рядами получался проход метров на сорок, и вот там жил весь район младше двадцати.

Толян сидел на перевёрнутом ящике из-под молока и чистил зубной щёткой рукав олимпийки. Олимпийка была синяя, называлась «Адидас» на груди, а полоски на рукаве шли криво, и вторая уходила к подмышке.

— Здоров, — сказал Жека.

— Здоров. Смотри. — Толян поднял рукав на свет. — Две полоски. Видишь? Третьей нет вообще.

— И чего?

— Того. — Толян говорил медленно и обстоятельно, как человек, который уже всё обдумал и теперь делится результатом. — Полоска — это контур. Три полоски — три контура: удар, слово, сглаз. Так положено. А тут две, и обе кривые. Значит, у меня из трёх контуров работают удар и слово, а на сглаз я голый. Понимаешь, что это значит?

— Что тебя обманули на рынке.

— Что меня обманули на рынке, — согласился Толян. — Дальше слушай. Ударить я всё равно не могу, потому что первая ступень. И говорить я не умею. Получается, у меня работают ровно те два контура, которыми я не пользуюсь, а третий не нашили вовсе. Вот это меня и гнетёт.

Он положил олимпийку на ящик и посмотрел на неё с уважением.

— Зато сидит хорошо.

Толян был здоровый. По габаритам ему давали четвёртую ступень, и незнакомые на рынке уступали дорогу, а потом узнавали, что он такой же пацан первой, и начинали к нему хорошо относиться. Он этим не пользовался. Он вообще ничем не пользовался и мечтал только об одном — о кожанке. Кожанка — броня четвёртой, и до неё ему было как до Москвы пешком, и он про это знал.

— Слушай, — сказал Толян. — Я тебе не рассказывал, какая у меня фамилия?

— Рассказывал.

— Не рассказывал. Ты каждый раз так говоришь, а я не рассказывал. У меня фамилия хорошая. Подходящая. Вот прям под меня, понимаешь, как будто сначала меня посмотрели, а потом уже записали.

— Ну и какая?

Толян открыл рот.

— Тихомиров идёт, — сказал кто-то от угла.

Профессор шёл вдоль гаражей со скоростью человека, который читает на ходу. В руках у него была общая тетрадь в клеточку, под мышкой вторая, и ещё одна торчала из сумки. Очки он поправлял мизинцем, потому что остальные пальцы были заняты.

— Господа, — сказал Профессор.

Он всех звал господами с января, когда решил, что так теперь правильно, и никто его не поправил, потому что было лень.

— Семёнов, ты мне нужен. Дай руку.

Жека дал. Профессор взял его запястье двумя пальцами, посмотрел на часы и постоял так секунд двадцать, шевеля губами.

— Ноль, — сказал он. — Опять ноль. Ты понимаешь, что это статистически невозможно?

— Понимаю.

— Ничего ты не понимаешь. — Профессор сел на ящик рядом с Толяном и раскрыл тетрадь. — Фарт есть у всех. Строго говоря, Фарт есть даже у бабы Зины, и в количестве, которое меня пугает. У новорождённых он есть. У покойников он держится сорок дней, и это единственное, в чём попы оказались правы, что мне до сих пор неприятно. А у тебя ноль. При прочих равных ты должен быть мёртвый уже полгода.

— Я живой.

— Я вижу, и это меня и раздражает.

Профессор перевернул страницу. На развороте у него был график, нарисованный по линейке, и половина клеточек была закрашена карандашом.

— Двадцать три замера с февраля. Ровная линия по нулю. — Он захлопнул тетрадь. — И при этом у тебя есть печать, которой нет ни у кого, и которая работает без Фарта. Я не могу это объяснить, а я много чего могу объяснить.

— Может, ты не всё знаешь, — сказал Толян доброжелательно.

— Это, Анатолий, я знаю про себя лучше всех.

Тут от четвёртого подъезда пришла новость.

Пришла она в виде Егорки Пряхина из шестого подъезда, который влетел в проход между гаражами, затормозил подошвами и сообщил, дыша через раз:

— У Громовых!

— Форточку открывали, — сказал Жека. — Знаю.

— Не форточку! Бумаги!

Профессор снял очки.

Про Громовых на районе знали столько, сколько положено знать про соседей, и ни на слово больше. Дед, Пётр Матвеевич, работал в конторе инженером. Какая контора — не уточнялось, а не уточнялось потому, что за тридцать лет никто ни разу не сказал вслух её название, и все привыкли, что она просто контора. Умер он в восемьдесят девятом. Пенсию за ним оставили министерскую, и на эту пенсию жила теперь вся семья, и в девяносто втором это выглядело уже смешно, потому что министерская пенсия к июлю стоила примерно как два ведра картошки.

А внучка у него была Саня.

— И что бумаги, — сказал Профессор ровно.

— Перерыли. Всё перерыли. Тётя Валя говорит, чертежи какие-то валялись, схемы. И шкаф отодвинут.

— Взяли что?

— В том и дело. — Егорка перевёл дух. — Ничего не взяли. Телевизор стоит. Деньги в серванте лежат. Только бумаги на полу.

Профессор надел очки обратно и записал что-то в тетрадь, не глядя в неё.

— Плохо, — сказал он.

— Почему плохо-то? — спросил Толян. — Ничего же не взяли.

— Потому, Анатолий, что вор, который ничего не взял, унёс главное. Он унёс то, что посмотрел.

Толян подумал над этим и покивал.

К десяти Жека пошёл за хлебом.

Хлеб привезли в двадцать минут одиннадцатого, и очередь стояла до угла. Жека отстоял, взял буханку и полбуханки, и когда расплачивался, дядя Гена молча выложил на прилавок двадцать рублей сдачи — те самые, со вторника, с утра.

— Не надо, — сказал Жека.

— Надо. — Дядя Гена придвинул монеты пальцем. — У меня касса.

Он ушёл в подсобку за мелочью, и дверь осталась приоткрытой. Жека стоял и смотрел, потому что ничего другого делать было нельзя, а стоять в чужую подсобку смотреть у нас никогда не считалось преступлением.

В подсобке было темно, окошко под потолком, ящики. И на подоконнике, придавленная гирькой от весов, лежала тысяча.

Одной бумажкой. Новая, хрустящая, из тех, что в июле только пошли.

Она лежала на самом виду, в подсобке магазина, где ночью бывает кто угодно, и лежала явно не первый день, потому что уголок у неё выгорел на солнце.

Дядя Гена вернулся, увидел, куда Жека смотрит, и закрыл дверь плечом.

— Хлеб не роняй, — сказал он.

Во двор Жека вернулся к одиннадцати. Он поднялся на свой третий, положил хлеб на стол, поставил чайник и не стал его зажигать.

Потом подошёл к окну.

Дом двадцать шесть, где жили Громовы, стоял торцом, и от Жекиного окна был виден весь их подъезд, скамейка и три метра асфальта перед дверью.

На скамейке сидел человек.

Молодой, лет двадцати, в белой рубашке с коротким рукавом, при галстуке. В такую жару галстук на нашем районе носили двое: покойники и работники загса.

Он сидел прямо, положив ладони на колени, лицом к подъезду. Ни книжки, ни сигареты, ни интереса к чему-нибудь ещё в радиусе двора.

Жека постоял у окна минут десять. Человек за это время не поменял позу ни разу.

Про этого парня у нас потом сложилось много всего, и почти всё было неправдой.

Глава 3. Пятая линия

Остановка «Пятая линия» стояла на отшибе, между забором ГРЭС и пустырём, и автобус к ней ходил два раза в час по расписанию и один раз в час по факту. Павильон был бетонный, с крышей-козырьком, и на стене изнутри висел эмалированный щит с надписью «Берегись поезда», хотя поезда там не было с семидесятого года.

Жека пришёл туда в третьем часу, потому что дома делать было нечего, а на лавке у подъезда сидел я, и разговаривать со мной он в тот день не хотел.

Саню он увидел раньше, чем троих.

Она шла со стороны рынка, быстро, с двумя сумками, и по тому, как она шла, было понятно, что сумки тяжёлые и что она скорее оторвёт себе руки, чем поставит их на землю передохнуть.

Троих Жека заметил, когда они отделились от павильона.

Двое были мелкие, лет по одиннадцать, стриженые, в одинаковых серых рубашках, застёгнутых на верхнюю пуговицу в тридцатиградусную жару. У каждого на груди сидела звёздочка. Тяжёлая, с алой эмалью, из тех, каких в «Детском мире» отродясь не держали, и эмаль эта на солнце втягивала свет в себя вместо того, чтобы его отдавать.

Третий был постарше, лет восемнадцати. Белая рубашка, брюки, портфель. Тот самый, что утром сидел на скамейке у подъезда двадцать шестого дома, или другой такой же — у них это было устроено так, что различить их можно было только со второго раза.

— Александра Петровна, — сказал третий.

Саня остановилась.

Никто на районе не звал её Александрой Петровной. Мать звала Сашкой, двор звал Саней, а на рынке звали «девушка, отойдите от весов».

— Чего надо, — сказала она.

— Уделите три минуты. — Комсомолец говорил ровно, с одинаковым нажимом на все слова, и было слышно, что фразы эти он выучил и повторяет не в первый раз за день. — Речь идёт о вашем дедушке, Громове Петре Матвеевиче. У нас есть основания полагать, что часть его личного архива представляет общественный интерес.

— Дедушка умер.

— Мы знаем, и мы скорбим. — Он сказал это так, что было ясно: он и правда скорбел, честно, отработанно и по расписанию. — Именно поэтому архив следует передать в надёжные руки, а не оставлять его в квартире, где живут женщины и никто не дежурит.

— В квартире, где живут женщины, — повторила Саня.

— Вы неверно поняли интонацию.

— Я верно поняла. — Она поставила сумки. Всё-таки поставила. — Слышь, ты. Отойди от меня на два шага, и мы разойдёмся, и никто не пострадает. Это я тебе по-хорошему говорю, зайчик.

Комсомолец повернул голову, и один из мелких сделал шаг вперёд и взялся пальцами за звёздочку.

Дальше вот что.

Он повернул её. Как выключатель, на четверть оборота. И из середины звезды пошёл луч.

Светить он не светил. Тонкий, красноватый, толщиной в спицу, он лёг Сане на плечо и там остался, и в воздухе от него не было ни следа, ни дыма, только эта одна ровная линия от звёздочки к плечу, как если бы кто-то натянул между ними нитку.

Саня дёрнула плечом. Нитка не порвалась.

— Александра Петровна, — сказал комсомолец. — Октябрёнок первой ступени не может причинить вам вреда. Он вас просто держит на учёте. Это административная процедура.

Саня была третьей ступени. На районе её ставили выше половины взрослых, и адидас у неё был чёрный, настоящий, дедовский подарок из восемьдесят восьмого, и три полоски на нём были все три, без фломастера.

Она развернулась и провела рукой сверху вниз, коротко, от плеча. Это был «С разворота» — расклад, который у нас показывали пацанам как первый серьёзный, и от него взрослый мужик садился на асфальт.

Воздух между ней и мелким прогнулся и пошёл рябью, как над трубой котельной.

И остановился, не дойдя.

Луч держал. Мелкий стоял, взявшись за звёздочку, красный, губы поджаты, и его самого шатало от натуги, но линия от эмали к её плечу не сдвинулась ни на волос.

— Стаж, — сказал комсомолец спокойно. — У него полтора года. У вас, простите, полгода. Арифметика.

Второй мелкий тоже взялся за свою звезду.

Тут Жека и вышел из павильона.

Он вышел просто потому, что стоял ближе всех, и потому, что ноги пошли раньше головы, и потом он сам не мог внятно объяснить, чего он рассчитывал добиться. Пацан первой ступени в такой ситуации не может ровным счётом ничего.

Он достал пачку. Вытянул сигарету, взял в зубы, чиркнул спичкой и прикурил, прикрыв огонёк ладонью.

И встал между Саней и мелкими.

— Молодой человек, — сказал комсомолец. — Отойдите. Вас это не касается.

— Не касается, — согласился Жека.

Он стоял и молчал. Сигарета в зубах у него шла своим ходом.

Луч упёрся ему в грудь и на этом кончился. Он дошёл до Жеки и там перестал существовать, как перестаёт существовать очередь, когда закрывают окошко.

Мелкий крутанул звёздочку ещё на четверть. Ничего.

Второй мелкий пустил свой луч. Тоже ничего.

Комсомолец поставил портфель на асфальт. Впервые за весь разговор Жека перестал быть для него пунктом и сделался человеком, и это было заметно по лицу.

— Фамилия.

— Семёнов.

— Семёнов, вы понимаете, что вы сейчас препятствуете?

— Понимаю.

— И что вы намерены делать дальше?

— Стоять, — сказал Жека.

Вот это, если хотите знать, и есть весь его боевой арсенал за то лето. Он стоял. Больше он ничего не умел.

Комсомолец подумал. Он честно взвесил ситуацию, как его учили: трое на двоих, из них двое на учёте, объект недоступен, время работает на кого угодно. Автобус к «Пятой линии» шёл в пятнадцать сорок и в шестнадцать десять, и оба раза мимо.

— Вы, вероятно, полагаете, что это надолго, — сказал он.

— Я ничего не полагаю.

— У вас сигарета.

— Есть такое.

— Она кончится.

Жека промолчал, потому что комсомолец был прав, и оба они это знали, и Саня за спиной у Жеки тоже это знала, и от этого у неё сделалось лицо, которое я потом видел у неё много раз и всегда по одному и тому же поводу.

Прошло минуты две.

Комсомолец поднял портфель.

— Сворачиваемся, — сказал он мелким.

Луч убрали. Мелкие отпустили звёздочки и сразу стали похожи на детей, которых во дворе полно, и один из них тут же зачесался под воротником, потому что рубашка в такую жару — это рубашка.

— Александра Петровна. — Комсомолец слегка наклонил голову. — Мы придём ещё. Не в порядке угрозы, а в порядке уведомления. Вопрос государственный, а государство не обижается.

Он пошёл к дороге. Мелкие потянулись следом. Метров через десять комсомолец обернулся.

— Семёнов. Вы ведь понимаете, что вы сейчас никого не защитили. Вы просто отложили.

— Понимаю, — сказал Жека.

Когда они скрылись за поворотом, он вынул сигарету изо рта. Она догорела до самого фильтра, и последние секунды он держал её на честном слове.

Саня подняла сумки.

— Ты чего сделал-то? — спросила она.

— Ничего.

— Вот и я про то. — Она перехватила ручки поудобнее. — Ты хоть понял, что там было? Он на тебе учёт открыл. Не на мне. На тебе.

— Как это?

— А вот так это, солнышко. Луч у него не пропал. Луч у него в тебя ушёл. — Она посмотрела на него, и на секунду в лице у неё было что-то, кроме злости. — Теперь они знают, где ты живёшь, и знают, чем ты дышишь. Вернее, чем ты не дышишь.

Она пошла к дому. Через десять шагов остановилась.

— Спасибо, — сказала она в сторону забора ГРЭС, чтобы никто не подумал, будто это кому-то адресовано.

И пошла дальше.

Автобус в тот день так и не приехал, и я об этом узнал ещё до вечера, потому что ковёр у бабы Зины работал без выходных.

Глава 4. Семки