- -
- 100%
- +
1991 год. Перестройка. Пустые полки магазинов, талоны, безденежье. Счастье, что дочь кормят в детском саду, потому что вечером на ужин только макароны. Мужу надоело так жить и он решил променять меня - обычную учительницу на молодую обеспеченную любовницу, у которой отец – капитан дальнего плавания, ходит за границу. Максим продался за заграничные шмотки. Забыл меня и ребенка. Это моя история. История о предательстве, силе духа и выживании в эпоху перемен, когда человеческая жизнь порой не стоила ничего…
***
Реальная история одного развода. Шанс окунуться в прошлое.
Пролог. Самый страшный страх
Визуалы. Вера.
Визуалы. Максим
Глава 1. Пережить и жить дальше
Глава 2. Разбитая жизнь
Глава 3. Жестокий ультиматум
Глава 4. Измена по расчёту
Глава 5. Ледяная пустыня
Глава 6. Дорога искушений
Глава 7. Работа мечты
Глава 8. Мутный образ
Глава 9. Слон и Моська
Глава 10. Под каблуком у тёщи
Глава 11. Хлебное место
Глава 12. Хороший отец
Глава 13. Истеричка
Глава 14. Защита от тирана
Глава 15. Запретные желания
Глава 16. Корректировка плана
Глава 17. Предатели
Глава 18. Яблоко раздора
Глава 19. Развод
Глава 20. Злая ложь
Глава 21. Позорный счёт
Глава 22. Царица Тамара
Глава 23. Любимчик Фортуны
Глава 24. Цена гордости
Глава 25. Гора гостинцев
Глава 26. Чужие руки.
Глава 27. Оплата по бартеру
Глава 28. Нехилый расклад
Глава 29. Красный петух
Глава 30. Что скажут люди?
Глава 31. Турецкий ширпотреб
Глава 32. Голос интуиции
Глава 33. Коммунальный ультиматум
Глава 34. Шаг в неизвестность
Глава 35. Чужой праздник жизни
Глава 36. Страшное пророчество
Глава 37. Первый вечер в коммуналке
Глава 38. В ловушке обстоятельств
Глава 39. Что и требовалось доказать
Глава 40. На счётчике
Глава 41. Возвращение урки
Глава 42. Странный разговор
Глава 43. Встреча на рынке
Глава 44. Затишье перед бурей
Глава 45. Цена спасения
Глава 46. Второй шанс
Глава 47. Машина, квартира, шуба...
Глава 48. Крупная рыба
Глава 49. Выкуп
Глава 50. Первая ласточка
Глава 51. У разбитого корыта
Глава 52. Одиночество
Эпилог
Пролог. Самый страшный страх
Вера
Перестройка. Мы все ждали западного изобилия, высоких зарплат, частной собственности на жильё, поднятия железного занавеса, возможности выезжать на отдых за границу и много ещё чего, недоступного до этого времени простым гражданам.
А получили…
Получили пустые полки магазинов, дефицит товаров первой необходимости, лекарств, нормальной одежды, отсутствие денег и разгул бандитизма.
Я не разбираюсь в политике, но то, что в перестройку люди были поставлены на грань выживания – правда.
Мы не голодали благодаря тому, что мои родители жили в деревне и держали небольшое подсобное хозяйство – корову, кроликов и кур. Животных тоже было нечем кормить: летом – трава, зимой – сено и веники для кроликов, картошка, турнепс. Достать настоящие корма было невозможно, поэтому сажали много корнеплодов.
Родители привозили нам мясо, и тогда был настоящий праздник. Я забивала морозилку нарезанными кусками крольчатины и спокойно ложилась вечером спать, не мучаясь, что готовить завтра и из чего.
Думала, что нашей семье повезло – мы живём легче, чем другие. Пока не случилось страшное…
***
Обычный вечер. Анютка играет с куклой в комнате, а я на кухне помешиваю макароны, готовлю ужин.
Важно не переварить, вовремя откинуть на дуршлаг, иначе слипнутся в один склизкий комок.
Настоящего сливочного масла в доме нет, только Воймикс. Но и это за счастье. Кину кусочек в макарошки, перемешаю, посыплю сахарным песочком – и можно есть.
Вспоминаю про банку тушёнки из гуманитарной помощи, которую на работе выдавали, но это для супа. Расходую экономно, держу в морозилке. Сегодня без мяса обойдемся.
Слышу, как поворачивается в замке ключ: Максим вернулся с работы. Выглядываю из кухни:
– Привет! Ты сегодня рано.
Муж скидывает растоптанные ботинки и, не снимая куртки, проходит ко мне. Прикрывает за собой кухонную дверь.
– Вер, нам нужно поговорить, – садится на колченогий табурет, опирается спиной о стену, откидывает голову и стукается затылком.
– Говори, – промываю макароны холодной водой из-под крана, помешивая ложкой. – Иди, мой руки, у меня почти готово.
Но муж не двигается с места:
– Я не буду ужинать.
Чтобы Родионов отказывался от еды – не припомню такого. Заболел, что ли?
Закидываю макароны обратно в кастрюлю, добавляю ложку Воймикса и быстро перемешиваю, пока не слиплись.
– Вера, не суетись! Сядь! – раздражённым голосом командует муж.
Накрываю кастрюлю крышкой, сверху полотенцем, чтобы ужин не остыл, и присаживаюсь за стол напротив Максима.
– Чёрт! Не знаю, как начать… – нервно теребит рукой волосы и смотрит в пол. – Короче, Вер, я ухожу.
– Куда уходишь? – все ещё не понимая юмора, хмурю брови и пытаюсь оценить шутку.
– Буду жить в другом месте, – смотрит в глаза виновато, а у меня внутри всё обрывается.
Я не понимаю, что случилось. Ещё вчера все было нормально. Макс ночью покатался, привёз немного денег, Анютке вафельку «Кукуруку» где-то раздобыл. Лёг в постель, прижал меня к себе, поцеловал плечо. А сегодня вдруг решил бросить?..
– Ты… У тебя… Кто-то появился? – наконец, озвучиваю свой самый страшный страх.
Люблю его. Как увидела в поезде семь лет назад, так и втюхалась. Влюбилась без оглядки. Никого больше не видела. Только он – единственный свет в окошке.
Мой. Надежный, нежный, ласковый. Порой строгий, раздражительный, может и голос повысить, но всё равно хороший.
И без Максима я пропаду…
Мы с Анюткой пропадем...
Я не умею жить одна, без мужа. Совсем…
Да и на что мы будем жить?
Зарплаты мне не платят, задерживают уже три месяца. Выдают по чуть-чуть, чтобы с голоду не умереть. По талонам не успеваю отовариться, потому что товары выбрасывают с утра, а я в это время на работе. Бабушек пенсионерок, которые могли бы с утра очередь занять, у нас нет.
Муж – наш кормилец. У них на комбинате тоже зарплату задерживают, но он вечерами подрабатывает частным извозом на служебной Волге. Водкой, купленной по талонам, приторговывает. На эти деньги мы и живём…
Из проносящихся в голове чёрных мыслей меня выдёргивает голос Максима:
– Да, Вер. Я ухожу к другой. На развод сам подам. Квартиру придётся разменять, но это позже, пока живите здесь.
Смотрю на свои трясущиеся, сложенные на столе в замок руки.
Нет сил на мужа смотреть. Кажется, что это всё не со мной происходит.
Разве может он, мой Максим, быть таким жестоким? Резать меня ножом по живому, клинком прицельно сердце колоть? Смотреть, как истекаю кровью, и продолжать убивать?..
– Макс, почему? – только и могу из себя выдавить, превозмогая боль.
Слёзы капают на клеенку. Смотрю на рисунок – маленькие потёртые незабудки, расплывающиеся голубыми пятнами, и кажется, что это я растворяюсь в океане свалившегося горя.
Исчезаю, вместе с верой во всё доброе, светлое, хорошее. В семью, в мужа, в нас…
– Вер, ты не виновата. Просто устал так жить. Хочу по-другому. Ты не думай, я буду вам помогать. И деньгами, и вещами. Там, у Лариски, мать универмагом заведует, отец загранку ходит, шмотки привозит импортные. Буду толкать и вам отстёгивать от навара. Лучше заживем, Вер! Я ведь и для вас это делаю! – накрывает мои трясущиеся руки своей теплой ладонью.
А у меня внутри лёд. Сковывает сердце незримым панцирем, заставляет его остановиться, замереть.
Больше не стучать, не качать кровь.
Поставить точку в моей нелепой жизни…
Для нас?.. Он сказал – для нас?! Изменил, предал, для нашего же с дочкой блага?!
Вот же… Как всё вывернул…
Поднимаю глаза на Родионова.
Чего греха таить – он хорош. Крепкий, ладно сбитый, рост выше среднего. Густые тёмные волосы, умные серые глаза с длинными ресницами. Ямочка на подбородке…
Когда-то я влюбилась в эту ямочку. А теперь её целует другая…
Да как он смеет жертву из себя строить?! Оправдывать свой гнусный поступок благими намерениями?..
Хочется заорать, вскочить, разбить что-нибудь, чтобы выплеснуть боль и ярость.
Схватить кастрюлю с макаронами и на голову ему надеть, чтобы опомнился. Я уже посматриваю на плиту и выбираю: пустой сковородкой шарахнуть или пожертвовать ужином?
Но в этот момент дверь открывается и в кухню заходит дочка:
– Папа, ты пришёл! Принес мне что-нибудь?
Мелкая бесцеремонно, как обезьянка, взбирается на колени к Максиму и обнимает за шею. Он достаёт из внутреннего кармана куртки три карамельки «Дюшес»:
– На, держи. Только одну оставь, завтра в садике Дину угостишь.
Это подружка Анютки, дочка Сашки Разникова – друга Максима. Те натурально бедствуют: Марина в декрете сидит с третьим, а Сашка в пожарной охране работает по сменам, и ещё ночным сторожем в садике подрабатывает. Сигареты из Москвы возит, на толкучке торгует ими. Короче, крутится, как может, но на большую семью денег все равно не хватает…
– Спасибо, – целует папу в колючую щёку. – Мам, мы скоро кушать будем? Хочу быстрее конфетку съесть.
Аня знает, что сладкое можно только после еды.
Прокашливаюсь, чтобы убрать хрипоту из голоса и как можно ласковей обращаюсь к дочке:
– Да, малышка, иди мой ручки и садись за стол, у меня всё готово.
Счастье, что ребёнок не заметил моих слёз. Я медленно встаю, достаю три тарелки, на автомате ставлю на стол, а потом одну убираю.
Он ведь теперь не здесь столуется.
В богатом доме на ужин уж точно не макароны с сахаром…
– Уходи, Максим. Собери вещи, пока мы ужинаем. Не хочу, чтобы дочка видела, как ты своё добро пакуешь… – роняю полушепотом, пока в ванной журчит вода.
– Вер, да там и забирать особо нечего, сама знаешь.
Сгребаю волю в кулак. Стараюсь не скатиться в бабскую истерику.
Я обязательно поплачу, но потом…
Раскладываю макароны по тарелкам, поднимаю глаза и твёрдо прошу Родионова:
– Уходи и не возвращайся. Мы сами как-нибудь. Без тебя. Выживем…
Визуалы. Вера.
Вера Алексеевна Родионова (Махонина), 25 лет, учительница младших классов.
Спокойная, ответственная, исполнительная. Любит мужа и дочь.
Точнее, любила мужа до его предательства…
Жила за мужем, как за каменной стеной.
Но оказалось, что стена с гнильцой, и теперь Вере придётся научиться жить самостоятельно. Нести ответственность за себя и маленькую дочку.
Визуалы. Максим
Максим Антонович Родионов, 28 лет.
Днем работает водителем директора лесодеревообрабатывающего комбината (ЛДК), ночью занимается частным извозом (таксует).
Серьезный, ответственный (или безответственный), предприимчивый.
Мечтает раскрутить свой бизнес.
Глава 1. Пережить и жить дальше
Вера
Анютка опять неправильно держит ложку, но я не поправляю. Ем и не чувствую вкуса. Слёзы капают в тарелку, я их незаметно вытираю тыльной стороной ладони, не поднимая глаз.
Дочка замечает моё разбитое состояние:
– Мама, ты плачешь? Тебя папа обидел?
– Все нормально, малыш. Ешь. Сделать тебе бутербродик к чаю? – спрашиваю, чтобы отвлечь ребёнка. Еще не хватало её втянуть в наши разборки.
– Сделай с коричневым песочком, – просит егоза, болтая ножками.
Беру кусочек белого хлеба, смачиваю поверхность крепким чаем из заварочного чайника, сверху посыпаю щепоткой сахара. Вот такой бюджетный бутерброд.
Аня с удовольствием лопает хлеб и спрашивает с набитым ртом:
– Мам, а Дина сказала, что они летом в деревню переедут. Там «лес прокормит». Грибы и ягоды будут собирать, её папа на рыбалку возьмёт, а дедушка там вот такую рыбу ловит.
Выдумщица широко расставляет руки и показывает размер огромных мифических рыб.
Жена Разникова тоже из деревни, у её родителей большой дом, и они давно поговаривали, что надо перебираться в село. Там с голоду не умрёшь: свой огород, картошка, лес, река. Да и пенсии пока не задерживают. Нынче старики детям и внукам помогают. У пожилых родственников занимают до получки и часто в гости ходят просто поесть.
– Вер, я пошёл, – заглядывает в кухню муж.
Щёлкает пальцем дочку по кончику носа:
– Нюся, не скучай! Буду к вам заезжать. С подарками.
Аня смотрит на папу удивлённо, но растерянно молчит, а Родионов быстрее убегает, пока дочь не начала задавать неудобных вопросов.
Слышу, как хлопает входная дверь.
– Мам, папа на работу пошёл?
Смотрю на своё сокровище и не знаю, что ответить. Сволочь Родионов оставил меня разбираться с последствиями его измены. Размышляю, какие слова подобрать, чтобы не ранить дочь.
– Малыш, папа пока поживё в другом месте.
– Почему? Ему с нами плохо, что ли? – недоумевает пятилетка.
– Не знаю. Спроси потом у него сама, ладно? – собираю со стола грязные тарелки и суетливо начинаю мыть посуду, чтобы Аня не видела, как гримаса боли исказила лицо.
Закусываю до крови губу, зажмуриваю глаза, поднимаю подбородок и сглатываю колючий ком в горле.
Только не реви, Вера! Ты ребёнка напугаешь! Уснёт, тогда поплачешь.
Анютка с шумом слезает в табуретки, подходит сзади и обнимает меня. Прижимается щекой.
– Мам, ты только не плач. Он вернется. Папа ведь меня любит, я знаю. И тебя любит.
Всё. Не могу. Слёзы градом срываются вниз. Выключаю воду, поворачиваюсь к дочке, приседаю и прижимаю её к себе.
– Не буду, маленькая. И знаешь, даже если папа не вернётся, мы с тобой и одни хорошо проживём. Будем твоей кукле платья шить, я ей свяжу кофту из своего старого свитера, и шапочку, и брючки.
Аня осторожно высвобождается из объятий. Строго смотрит мне в глаза:
– Нет, мама. Без папы нам плохо будет. Ты же сама говорила, что он наш кормилец. Я не хочу, как Маша Фадеева, в садик в рваных колготках ходить и одном и том же платье.
Перспектива скатиться в нищету ужасает, но я верю, что мы не пропадем:
– Аня, у тебя никогда не будет рваных колготок. И платья будут, красивые и разные. И куплю их тебе я, а не папа. Обещаю, солнышко.
Малышка пристально рассматривает моё лицо, потом кивает головой и уходит.
А я сажусь на пол, опираюсь спиной на кухонный шкафчик, подтягиваю к себе коленки и снова начинаю беззвучно плакать, зажимая зубами край ладони.
Господи, дай мне сил все это пережить…
Глава 2. Разбитая жизнь
Вера
Когда кухонное полотенце становится мокрым от слёз, прекращаю себя жалеть. Делать это можно бесконечно, а у меня ребёнок. Анютке пережить уход папы будет ещё сложнее, поэтому я должна взять себя в руки и думать в первую очередь о дочери...
Разведёнка – такое унизительное клеймо. Почему-то мужчин в разводе все жалеют, для них этот статус почти такой же привлекательный, как завидный холостяк.
В то же время на разведённую женщину смотрят с подозрением. Считают, что с ней что-то не так, раз не смогла сохранить семью. Изъян есть какой-то, что ли…
Завидной невестой назвать ни у кого язык не повернётся. А если ещё и ребенок есть, то прослывёт «разведёнкой с прицепом». Оскорбительная и обидная печать.
Встаю, умываюсь холодной водой и иду в спальню посмотреть, что забрал с собой муж.
Открываю шкаф, прохожусь по полкам и понимаю: Родионов взял только новые, добротные вещи. Те, что лежали «на выход». Все старьё дома оставил.
Правильно – в новую жизнь налегке отправился, только самое лучшее с собой захватил. Богатая невеста оденет, обует, причешет и заставит под свою дудку плясать.
Взгляд выхватывает со стены нашу свадебную фотографию: я в белом платье и шляпе с розочками, в кружевных перчатках. Максим в чёрном костюме, белой рубашке с галстуком. Смотрим друг на друга влюблёнными глазами.
Подхожу, снимаю рамку и прячу в комод. Теперь этот снимок кажется верхом лицемерия.
Любил ли он меня? И если любил, то куда делась эта любовь?
Неужели желание вкусно есть и сладко спать пересилило высокое чувство?
Сколько стоит любовь в наше непростое время? Пару импортных курток? Блок заграничных сигарет?
Как там говорят: «Любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда»?
Ладно, какой смысл сейчас искать причины подлого поступка Родионова. Надо думать, как дальше жить.
Он сказал, что придётся разменять квартиру. Нашу двушку в лучшем случае можно разменять на крохотную однушку и комнату в коммуналке.
Не запихнёт же он меня с маленьким ребёнком в какую-нибудь общагу к алкашам? Или окончательно потеряет совесть и поселит в комнатушку два на три в старой коммунальной квартире с запахом кошек и ободранными обоями?
Мне сложно предугадать следующие шаги Максима. Понимаю, что он неминуемо попадёт под влияние любовницы и её родителей.
Жить в примаках – не сахар, но Родионов сам сделал свой выбор.
Получается, я совсем его не знала. Думала, что выхожу замуж за героя, а на деле оказалось, «герой – штаны с дырой»…
Мне обидно и страшно. Страшно представить, что ждёт впереди. Но я же деревенская, а значит, от природы сильная.
Бабушка в детстве говорила: «Верочка, ты босиком ходи да на земельке лежи, в небо смотри. Земля – она силу даёт. А небушко – оно от невзгод прикрывает, мудростью да покоем одаряет».
И когда я летом падала на лугу в траву, вдыхала запах цветущих растений, смотрела на проплывающие облака – в груди появлялось тёплое, щемящее чувство единства со всем живым.
Накрывало ощущением, что Бог близко. Там, наверху, приглядывают за мной. Боженька улыбается и будто шепчет: «Посмотри, Верочка, какую я красоту придумал. Сколько жизни вдохнул в этот мир. Радуйся ему, береги, люби так же, как я…»
И я любила каждого жучка-паучка, каждую травинку, пробивающуюся через щель в старых мостках. Берегла покой ласточек, устроивших гнездо под нашей крышей. Просила папу сколотить скворечники для скворцов и наслаждалась по весне их мелодичными трелями.
Всё это наполняло меня природной силой. Давала ощущение поддержки, дружелюбия. Показывало: любой честный труд обязательно принесёт плоды. Созидание и есть источник всех благ.
Но почему-то замужем я забыла об этом. Отдала ответственность за свою жизнь в руки Максима. А он…
Он взял, и разбил щедрый дар. Играючи, уронил его на асфальт и растоптал грязными, тяжёлыми ботинками…
Перед сном читаю дочери сказку, но вижу, что она почти не слушает. О чем-то думает сосредоточенно, хмурит тонкие светлые бровки.
– Мам, – перебивает меня, – а вы теперь разведётесь с папой?
Вопрос ставит в тупик. Интересно, откуда она знает про такие вещи?
Впрочем, в садике дети стараются разделить свою боль с другими, чтобы стало легче.
– Возможно. Но это ничего не меняет: папа любит тебя, малышка, – глажу по мягким светлым волосикам, улыбаюсь через силу.
– Нет, мама. Он теперь нового ребёнка родит и будет любить его. А меня забудет, как папа Вадика, – с дрожащими ресницами и полными слёз глазами просвещает меня дочь.
Не могу подобрать слов, чтобы успокоить Аню. Врать не хочу, а сказать правду язык не поворачивается.
Кто знает, может, эта Лариса уже беременна и потому Родионов решил нас бросить?
Мысль как пуля прошивает сердце навылет. В груди полыхает пожар, на спине бегут табуном ледяные мурашки.
Возможно, Максиму не оставили выбора…
Но это все равно не оправдывает его измену.
И развод, да, неминуем. Простить я его не смогу…
Глава 3. Жестокий ультиматум
Максим
Два дня гоняю в башке, что сказать Верке и как уйти из дома. Лариска поставила ультиматум: или – я, или – она.
Выбора у меня нет. И не потому, что я до усрачки влюблён в Еремееву. Денег её бате должен. Много.
Когда занимал, думал, что выкручусь. Деня Самодов обещал привезти из Москвы два видика и сигарет на продажу. Сказал, у него там надёжный человечек есть. Уехал и не вернулся. Хрен знает, где его теперь искать. Может, и в живых уже нет...
К отцу Дениса заезжал, но тот пьёт, не просыхает. Дома как в бомжатнике. Мужик вообще вряд ли помнит, что у него есть сын.
А потом парни сказали, что Деня много у кого занял и свалил. Кинул, как лохов.
И чего я повелся, кретин? Хотел бабла поднять, Верке новое пальто на зиму купить. Ходит в школу в своём старом. Норковый воротник уже моль поела, рукава вытерлись.
Правда, и другие учителя нарядами не блещут. Зарплату только по праздникам и видят…
Вот папаша Ларискин меня и прижал. Сказал: «Войдёшь в нашу семью, – как сыр в масле будешь кататься. Торговать на толкучку пойдёшь заграничными шмотками, жвачкой, видеокассетами. Долг быстро отработаешь. На работу тебя нормальную устроим. Глядишь, через годик машину купишь. Да не тяни. У Лариски характер вспыльчивый, может и от ворот поворот дать».
Ну и куда мне деваться?
А так, глядишь, и Верке с Аней стану деньжат и шмоток подкидывать. Хоть мои девки сыты-одеты-обуты будут.
Но на деле семейка Еремеевых сразу берёт меня в тиски. Стоит только переступить порог их квартиры, как мне моментально указывают на мое место.
Звоню в дверь, Ларка уже поджидает. Открывает и сразу мне на шею кидается.
– Макс, пришел! Там всё? – заглядывает в глаза, проверяя, не совру ли.
– Всё, Лар. Ушёл. Сказал, что разводимся, – стягиваю с ног ненавистные ботинки. Кроссы бы купить нормальные, а то в этих говнодавах выгляжу как лох. А уж рядом с разодетой Лариской и подавно на бомжа смахиваю.
– Наконец-то! Я уж думала, ты от своей нищебродки никогда не отлипнешь. Ужинать будешь?
– Да, не стал там есть, – снимаю потёртую старую кожанку и устраиваю на вешалке рядом с аляской будущего свекра.
Мне бы такую куртку… Надеюсь, Силантич подгонит, прибарахлит зятька.
Иду за Ларкой в её комнату, по пути заглядываю в гостиную. Хозяин дома вальяжно сидит на диване, смотрит какой-то фильм по телеку.
– Добрый вечер, Александр Силантьевич, – здороваюсь сдержанно. – Вот, к вам перебираюсь, – показываю спортивную сумку.
– Ну, ну. Что-то вещей у тебя маловато? Жене решил всё оставить? – подначивает с усмешкой.
– Всё своё ношу с собой. Не в шмотках счастье, – отшучиваюсь сквозь зубы. Чувствую себя при этом каким-то опущенным.
– Не мели ерунды. Всегда по одежке встречали. Оборванцу ни один начальник руки не подаст. А уж на работу и подавно не возьмёт, – учит жизни новый родственник.
Ни слова не говоря, скрываюсь в комнате Ларки. Она открывает шифоньер, а там все полки доверху забиты тряпками. Поджимает губы, задумчиво стучит по ним указательным пальцем.
– Места совсем нет. Так, а тут у нас что? – открывает второе отделение. Там тоже под завязку всё: на вешалках висят две шубы, пальто, плащи, платья, кофты. Внизу коробки с обувью, на шкафу тоже до самого потолка разноцветные коробки, ещё и подписаны: «Сапоги парадные на шпильке», «Босоножки на танкетке», «Ботфорты»…
Похоже, меня не особо ждали. Даже не удосужились прикинуть, куда я своё шмотье положу.
– Ладно, давай пока твою сумку под кровать запихнём. Потом я подумаю, куда можно пристроить вещи.
Лариска бесцеремонно подталкивает ногой мой скарб. Сумка скользит по паркету. Теперь мне всякий раз придётся вставать на колени и доставать сумку, чтобы найти, что надеть на работу. Рубашки будут мятые. Единственный пиджак как из жопы вынутый.
Спасибо, любимая, с распростёртыми объятиями приняла…
Глава 4. Измена по расчёту
Максим
– Пошли на кухню, – командует Ларка.
Плетусь через большую комнату, мимо Силантьевича. Слышу, что в кухне мать Лариски посудой гремит. Тёща у меня будет классическая: ведьма и язва, ещё и с гонором.
С первого дня меня недолюбливает. Да я и особо не жалую Галину Аркадьевну. Уж больно язык у неё острый: при каждой встрече «комплименты» отвешивает, не знаю потом, как унести.
Дородная дама с высокой прической на гордо посаженной голове моет посуду и складывает на сушилку в шкафчик. Лариска усаживает меня за стол: