- -
- 100%
- +
– Я же говорил… Там у Ларки отец загранку ходит, а «Альбастросе» отоваривается по чекам, я припрятал для Анютки немного, – с гордостью делится происхождением вкусностей «добытчик».
Мне становится так мерзко…
Значит, это подачки с барского стола. Милость семьи любовницы Родионова...
– Чтобы это было в первый и последний раз! Не смей кормить нашего ребёнка дерьмом, которое тебе наваливают. Сам ешь, если хочешь, а нам не носи. Мы не голодаем. И конфеты дома бывают, и печенье мы с Аней стряпаем. Слава богу, руки у меня откуда надо растут, – ядовито пеняю мужу, без пяти минут бывшему.
Потом делаю шаг и осторожно закрываю дверь в кухню.
- Пойдем в спальню, спросить кое-что хочу.
Оскорбленный в своих лучших чувствах Максим суёт руки в карманы и вальяжно идёт вперёд. В спальне падает спиной на кровать, закидывает руки за голову, будто и не уходил.
Хозяином себя чувствует, урод…
Я же переплетаю руки на груди, опираюсь спиной на дверцу шкафа и задаю вопрос в лоб:
– Обвинить меня в измене ты сам решил или кто надоумил? Зачем в заявлении на развод эту ложь написал?
Родионов хмурит брови, садится, упирается локтями в колени и сцепляет руки в замок.
– Мне сказали, что так разведут быстрее. Иначе могут время на примирение давать и раз, и второй, – признаётся покаянно.
– Надо же, как тебе приспичило скорее холостым стать! Что, любовница залетела или другая нужда заставляет? – ухмыляюсь издевательски.
Муж поднимает глаза и смотрит со злостью:
– Вера, хватит ехидничать. Тебе не идёт!
– А что мне идёт? Рога до неба? Или статус гулящей женщины, которым ты меня наградил? Клеймо разведёнки на лбу или невесты с прицепом?
Господи, что я несу?
В голове жужжит пчелиный рой вздорных мыслей и острых жал, которыми можно уколоть Родионова.
– Хватит! – резко поднимается на ноги. – Я сделал так, как нужно. Это временно, Вер. Годик поживём в разводе, а потом снова сойдёмся. Не воспринимай всё так болезненно.
Шокированно качаю головой:
– Максим, ты больной? Думаешь, я тебя прощу и буду ждать? Даже не мечтай! Я ещё не старая. Успею и замуж второй раз выйти, и ребёнка родить.
Слова из меня сыплются как горох. А Родионов на глазах становится пунцовым, сжимает кулаки, внезапно делает ко мне пару шагов и хватает за горло.
– Ты моя! Поняла?! Только моя и моей останешься! А вздумаешь с кем-то замутить, порешу обоих, так и знай, – шипит в лицо, прожигая свирепым взглядом.
– Ппппусти! – еле могу выдавить. Воздуха не хватает, голову кружит, в висках стучит пульс.
Муж резко разжимает руку, я падаю на пол и хватаюсь за горло. С шумом втягиваю воздух, а потом бросаюсь вперёд, хватаю Максима за ноги и впиваюсь зубами в икру.
Родинов, не ожидая от меня такого подвоха, с грохотом падает на пол, стукнувшись головой о деревянную спинку кровати.
– Ссссуууукаааа! – приглушённо ругается, вспомнив, что в квартире мы не одни. Затем вырывается из захвата и пинает меня со всей силы ногой в грудь.
Отлетаю в угол, больно ударившись спиной. Шиплю от боли, а потом начинаю смеяться.
Звонко. Раскатисто. В голос.
Наверное, это нервное.
Мне смешно оттого, что я увидела испуг в глазах Максима.
Муж меня испугался. Меня, серой, хлипкой, костлявой мышки...
Моська завалила Слона!
– Истеричка больная, – ставит диагноз поверженный враг, поднимается на ноги, задирает штанину и с отвращением смотрит на синие отпечатки моих зубов и кровь, текущую по ноге.
Выходит из комнаты, а я закрываю руками лицо и начинаю плакать. Смех переходит в рыдания, но я глушу их, зажимая рот.
Лишь бы Аня не услышала…
Лишь бы дочка не испугалась…
Глава 10. Под каблуком у тёщи
Максим
Возвращаюсь домой со смены просто никакой. Тёща уже на месте, явилась с работы пораньше, а может, и вовсе не ходила. Отгул какой или отпуск – мне не докладывает.
Губы поджимает, смотрит волком.
– Ну что, работничек, кишка тонка оказалась? Всё, на что тебя хватает, только баранку крутить? – уперев руки в бока, встречает в прихожей.
Скидываю ботинки, снимаю куртку:
– А вы сами там были? Видели, что со скотом делают?
– Не была. Но у меня мозги есть, чтобы ими зарабатывать. А ты без образования, умом не блещешь, эта работа как раз по тебе, – ехидно намекает на моё место за плинтусом.
Молча прохожу в ванную, раздеваюсь и встаю под душ. Тёплая вода хлещет по телу, избавляя от нервного озноба. Внутри всё бурлит от злости на Галину Аркадьевну. Эта язва теперь мне плешь проест своими подколками…
Надо же, как оперативно доложили, что отказался от работы…
Везде у старой грымзы связи, знакомства, нужные люди.
Жрать хочу, как собака, но зайти на кухню и налить себе тарелку супа совесть не позволяет.
Не заработал на еду…
Всё, надо с Силатьичем решать по шабашке. В выходные на толкучку ехать и торговать чем-нибудь. Надоело нахлебником себя чувствовать…
После душа иду в нашу с Лариской комнату, заваливаюсь на кровать. Ларка ещё в институте, у неё какой-то факультатив сегодня.
Беру её CD-плеер и надеваю наушники. Диск группы Pink Floyd взрывает тишину. Закрываю глаза, откидываюсь на подушку и представляю, как гоню по трассе на своей тачке. Ford Sierra стелет дорогу под колеса серой лентой. Лето, у меня открыты окна, ветер треплет по щекам, а по венам течёт голый адреналин...
Но сладкие грёзы прерывает противный голос тёщи:
– Чего разлегся? Иди поешь. Не зверь же я, голодом тебя морить.
Выключаю плеер, кладу на письменный стол и плетусь за «второй мамой» на кухню. На столе тарелка с пельменями. Похоже, Галина Аркадьевна сама лепила.
Надеюсь, не отравленные.
Добавляет в пельмехи ложку сметаны, пододвигает мне хлеб.
- Давай, ешь.
Себе наливает кружку чая, достаёт из шкафа шоколадные конфеты «Белочка» и садится напротив.
– Завтра в рыбный пойдёшь. Мясник из тебя, похоже, такой же, как забойщик. И только попробуй отказаться! Больно переборчивый...
Киваю, быстро работая челюстями.
– На развод уже подал или тянешь?
– Пока нет, не подал, – врать смысла не имеет, тёща всё знает. Наверняка и спросила-то для проформы.
– Завтра заявление отнесёшь. Да напиши, что это Верка твоя гуляет, мужик у неё другой есть. Так быстрее разведут.
Пельмень застревает в горле. Закашливаюсь, аж слёзы из глаз текут.
– Что ж ты нервный-то такой? С виду нормальный мужик, крепкий, а как девка едва в обморок не падаешь от неприятных житейских дел.
– Я не буду враньё про жену писать, – твёрдо отнекиваюсь.
– Будешь! – тёща сгребает со стола три фантика, отставляет чашку и встаёт со стула. – Иначе вылетишь отсюда пробкой, совестливый ты наш!
Ссссука!
Злюсь на себя. Если Силантьевич таким же дерьмом окажется, как его женушка, то это будет значить, что я просчитался. И сильно просчитался…
Ушёл от нормальной жены, бросил нормальную работу, а получил не только кукишь с маслом, но ещё и сволочных «родственников» в придачу.
Вечером является свекор в своей парадной капитанской форме. Похоже, куда-то «наверх» вызывали. Уж хоть бы не на пенсию отправили – проскакивает тревожная мысля.
Александр Силантьевич сияет, как начищенный самовар. Значит, всё пучком. Ларка тут же лисой начинает виться вокруг отца:
– Ну, папуля, рассказывай, что там? Зачем тебя в пароходство вызывали?
– Дай хоть переодеться и руки помыть. За ужином всё узнаешь, – треплет её по щеке довольный отец.
И я выдыхаю: ну хоть какие-то добрые вести в этот поганый день…
***
А новости сводятся к тому, что отца Ларки переводят на другое судно. Ходить будет в Германию с пиломатериалами. А это стопудово, что сможет иномарку притаранить. А может, и не одну…
– Ты, Максим, пока садись на мои Жигули, а я себе Опель Аскону привезу, – благосклонно хлопает меня по плечу Силантич. – Завтра доверенность сделаем, ключи тебе отдам от гаража и машины.
Сердце начинает неровно биться: вот оно – ради чего весь этот кипишь затевался!
– Спасибо, Александр Силантьевич! А как с товаром? Есть что на продажу? – решаюсь задать вопрос, который мучает уже несколько дней.
Мужик лицом добреет:
– Два блока «Мальборо» есть, джинсы, диски музыкальные, кроссовок две пары. Кстати, у тебя какой размер? Видел ботинки твои: в таких только на паперти стоять, надо приобуть тебя, ЗЯТЁК.
Последнее слово говорит с нажимом, будто намекает, что меня соизволили принять в семью Еремеевых, и теперь я должен нести звание Зятя гордо и с достоинством.
– Сорок третий, – опускаю взгляд в тарелку с котлетой.
Похоже, прилюдно унижать – это у них семейное. Но ссориться резона нет – надо долг отработать сначала, деньги Еремееву вернуть.
– Ладно, ешь, и пойдем, глянем, что там есть на тебя. Галя, ты шмотки из кладовки не убирала? Так в коробках и лежат?
Вижу, что Галина Аркадьевна не рада щедрости мужа.
– В чемодан переложила часть. Что-то продала, что-то осталось – надо смотреть. А на новую обувь ТВОЙ зять ещё не заработал. Пусть сначала денег в общий котел подкинет, а потом уже прибарахляется, – ворчит недовольно.
Лариска одёргивает:
– Мам! Ну ты чего? Я же с Максом в кино иногда хожу, в гости, в институт он меня отвозит. Мой жених должен прилично выглядеть!
Тёща встает из-за стола, начинает наливать всем чай:
– Да делайте что хотите! Но не дай бог твой Максим в «Океане» нос от работы воротить начнёт – я больше палец о палец не ударю, чтобы на хлебное место его пристроить.
Они обсуждают меня, будто я пустое место…
Хочется грохнуть кулаком по столу и попросить заткнуться, но приходится сдерживать ярость.
Ничего, будет и на моей улице праздник! Встану на ноги, денег на свой ларёк заработаю и свалю отсюда на хрен!
А пока надо терпеть. Стискивать зубы и терпеть подколки этой старой курвы…
Тёща опять достает из шкафа шоколадные конфеты, кладёт перед Лариской три «Белочки», себе на блюдце три, и по одной конфетке мне и мужу. Остальное возвращает на место.
«Что б ты подавилась этими конфетами, чувырла!» – мысленно желаю Аркадьевне «приятного аппетита».
А свою конфету прячу в карман. Складываю сладости в сумку, отнесу потом Анютке гостинец.
Скучаю по дочке, но пока мне нечем их порадовать…
Глава 11. Хлебное место
Максим
Рыбный магазин «Океан» на улице Воскресенской видно издалека. Большие стеклянные витрины с нарисованными морскими обитателями делают его узнаваемым.
Открываю дверь, и в лицо ударяет резкий запах свежей рыбы. Не скажу, что сбивает с ног, но возникает стойкое ощущение, будто попал в бочку с селёдкой.
Людей уже с открытия толпа. Очередь стоит от самого входа. Каждое утро покупатели ждут, что сегодня «выкинут». Для архангелогородцев рыба – почти второй хлеб. Потомки поморов выросли на треске, наваге, минтае, хеке, мойве…
Я проталкиваюсь поближе к кассе и прошу позвать старшего продавца, как велела Галина Аркадьевна.
Ко мне выходит дылда лет сорока, худая как палка, с поджатыми губами и светлыми рыбьими глазами в синем халате. Внешне смахивает на ледяную рыбу. Её сегодня и продают. Похоже, они нашли друг друга…
– Здравствуйте, я Максим Родионов. Вам Галина Аркадьевна звонила насчёт меня, – представляюсь.
– Что ж, Максим, идите за мной, – кивает женщина, а я ловлю себя на том, что мне нравится этот мелодичный голос. Хоть внешне она и не красавица, но голос… Наверняка поёт хорошо.
Проходим в подсобные помещения, затем по коридору в кабинет директора.
– Иван Абрамович, я вам нового работника привела, – открыв дверь без стука и разрешения, переступает порог старший продавец.
За массивным столом, обложенный бумагами, сидит мужчина лет пятидесяти. Немного толстоват, но ещё крепкий и довольно высокий. В приличном сером костюме, синей рубашке без галстука, с густыми тёмными волосами и цепким взглядом чёрных глаз.
Нос прямой, подбородок немного заостренный, гладко выбритый. При взгляде на женщину губы директора растягиваются в улыбке.
– Алла Николаевна, доброе утро, – ощупывает глазами тощую фигуру, и я сразу понимаю, что этих двоих связывает не только работа.
Ну, на вкус и цвет, как говорится…
А может, его тоже голос очаровал?..
– Ну, расскажите, откуда к нам пожаловал молодой человек?
– Это родственник Галины Аркадьевны Еремеевой. Помните, она нам наборы продуктовые на Новый год делала? Заведующая универмагом.
Директор делает вид, что задумался, но это всё игра. Он прекрасно помнит, кто такая Еремеева. Они тут друг друга все в городе знают. Работники торговли в наше время – настоящая элита. И наверняка тёща не только «наборы делала», но и другой дефицит в обмен на копченую рыбку и икру отпускала начальству «Океана».
– Надо бы его грузчиком устроить, – добавляет просительную интонацию Алла.
– Раз надо – устроим, но это Галине Аркадьевне стоить будет. Позже рассчитаемся. Веди его в отдел кадров, пусть оформляют, я приказ подпишу.
Алла Николаевна кивает, и мы удаляемся из кабинета, а у меня появляется стойкое ощущение, что старшему продавцу мое устройство на работу тоже будет стоить... чего-то там… Но похоже, она и не против рассчитаться с директором…
А дальше начинается работа: ящики с рыбой, холодильники, подай, принеси, убери, достань и так далее. Молодые девчонки-продавщицы поглядывают на меня с интересом. Кольца-то на пальце нет. Да я вообще парень без пяти минут холостой.
Ближе к вечеру ко мне подбегает Тонечка:
– Списание будешь брать? Сегодня мойва, ещё не пахнет. По три килограмма ледяной вам оставили и по две банки иваси.
Для меня пока их схемы – тёмный лес, но послушно киваю. Денег немного с собой есть. Тёща дала со словами: «Бери все, что будут предлагать».
Домой еду в машине тестя, багажник под завязку набит рыбой. И сам я благоухаю, как пересоленный матрос. Но настроение хорошее. Чувствую себя добытчиком, кормильцем, нормальным мужиком, а не прихлебателем.
В голове сразу появляется мысль: «Надо бы Верке рыбы закинуть». А затем её тормозит отрезвляющая: «Алла наверняка тёще доложит, сколько и чего я должен привезти домой. И если грымза узнает, что семье помогаю – моментом выставит за порог. Поэтому лучше не рисковать».
Дома Галина Аркадьевна раскладывает рыбу по дефицитным полиэтиленовым пакетам и садится на телефон обзванивать знакомых.
– Наташа, привет! Мойву брать будешь? Свежая, конечно. Есть еще килограмм ледяной, – слышу из прихожей, где стоит аппарат. При этом цену теща заламывает в три раза больше отпускной. А ведь эта мойва досталась ей совершенно бесплатно...
Вечером у нас гости один за другим, но никто их за чай не усаживает. Тёща раздает приготовленные пакеты, пересчитывает деньги, прячет в карман халата.
Я смотрю с тестем хоккей, а Ларка готовится в комнате к семинару. Ночью прижимаю её к себе, начинаю целовать, тискать, прижиматься стояком к горячему бедру, но Лариска морщит нос:
– Маааакс! От тебя рыбой воняет! Иди помойся, пожалуйста, а то меня сейчас стошнит.
Стопорюсь, с силой втягиваю воздух и сжимаю зубы.
Вот же суки! Сами меня с мамашей отправили в этот вонючий магазин, а теперь нос воротят.
Молча встаю и иду в душ. Там упираюсь лбом в кафельную стену и работаю кулаком.
Воняю, значит… Тошнит её, бедную, от запаха…
А когда иваси с картошкой за ужином уплетала, что-то не тошнило…
Стерва двуличная!
И так мне тошно становится… Так мерзко от этой семейки гнилой, от ситуации, от себя, полудурка…
Хочется собрать вещи, хлопнуть дверью и вернуться к Вере.
Но долг… Проклятые деньги держат крепче, чем железная цепь.
Заработаю, отдам и пошлю на хрен всех этих Еремеевых…
Глава 12. Хороший отец
Максим
Через две недели меня так всё достаёт, что когда на неделе выпадает выходной, я еду к своим. Рожа от счастья едва не трескается при мысли, что сегодня дома побываю.
Открываю дверь квартиры, прохожу по комнатам – никого.
Похоже, Верка на работе задержалась. Родительское собрание, что ли? Ладно, сам дочку из садика заберу. Прокачу на новой машине, ей понравится.
Малышка встречает меня тепло. С восторгом бросается на шею:
– Папа, ты пришёл! Я так соскучилась!
Подхватываю на руки егозу. Подросла, вытянулась, пока не видел.
– Я тоже скучал, Анютка. Смотри, что я тебе принес, – достаю из кармана куртки и показываю ей горсть шоколадных конфет и апельсиновую жевательную резинку пластинками.
Глаза ребёнка расширяются, губки изображают букву О:
– Ого! Как много!
Дома ещё есть кое-что вкусненькое. И кукла Синди в машине сидит.
– Синди!!! Папочка, я так тебя люблю!
Аня быстро спрыгивает с рук на пол и начинает одеваться. Садится на скамейку, натягивает на колготки рейтузы, обувает сапоги, но не на ту ногу. Переобуваю, потом достаю курточку и понимаю, что ребенку нужна новая – рукава уже короткие. Сам я в потёртой кожанке и джинсах, на ногах ништяковые кроссовки.
Чувак прибарахлился, теперь надо и о семье позаботиться.
Усаживаю дочку на заднее сиденье зеленых Жигулей. Она вертит головой, обращает внимание на рыбку с кудрявым длинным хвостом, сплетённую из крашеной зелёнкой медицинской капельницы. Игрушка висит на зеркале и смотрит на Аню своими красными глазами из бисера.
– Папа, а покажи рыбку? – просит дочь.
Снимаю висюльку, но предупреждаю:
– Осторожно, Ань, это не моя игрушка.
– А чья?
– Одного дяденьки.
– Дяденька в игрушки играет? – искренне удивляется. – Он что, маленький?
Оставляю вопросы без ответа и выруливаю на дорогу. Ехать совсем недалеко, но в голову залетает противная мысль: «А что, если Вера не на собрании, а на свидании? Вдруг какого-нибудь хмыря себе завела?»
Меня словно током прошибает. Двести двадцать вольт все волоски на теле ставят дыбом. Руки впиваются в цветную оплётку руля, нога непроизвольно давит на газ и машина ускоряется.
Честно говоря, когда я решил уйти от жены, мне даже на ум не пришло, что она может замутить с кем-нибудь. Она же домашняя, покладистая, верная…
Ей это вообще на хрен не надо. Вера меня любит. Я её первый и единственный. Страдает, небось. Ночами в подушку ревёт, ревнует меня до умопомрачения...
Немного успокаиваюсь и сбавляю скорость. Не хватало ещё ребёнка напугать.
Дома отдаю Ане куклу, на кухне вываливаю из сумки на стол другие подарки.
Малая не верит своему счастью. Сколько я слышал этих разговоров про Синди и Барби. Аня, как и все девочки в садике, давно мечтала о такой кукле, но считала эту мечту несбыточной. Потому что стоит игрушка бешеных денег. И я отвалил немало, но чего ради дочки не сделаешь…
Всё-таки отец я хороший, сам себе удивляюсь.
Другим мужикам, когда из семьи уходят, дети становятся по боку. Я не такой. Забочусь о дочери. Надо было и жене что-нибудь купить, но сначала отношения наладить.
Может, даже в койку затащить… Соскучился по ней, слов нет! Вера моя…
Все ради тебя, дорогая. Увидит сегодня, как поднялся, сколько всего дочери принёс, сразу простит. Сердце матери – оно такое, мягкое…
Деньги у меня теперь есть. Тесть в рейс ушёл, а я стал торговать на толкучке.
Рыбу в обход тёщи начал продавать – ещё один источник дохода. Завёл свои нужные знакомства, с фарцовщиками на Туче перезнакомился. Уговорил Лариску, чтобы отпускала ночью таксовать. А там и сигареты можно толкнуть, водяру, про рыбу намекнуть – телефон нового клиента взять.
Если честно, отношения у нас с Ларкой стали портиться. Она мечтала, что я её золотом осыплю, но на кой хрен мне это надо? У принцессы родители богатые есть, вот пусть они и кормят-поят-одевают. А мне деньги нужны на открытие ларька.
Короче, кручусь как белка в колесе, но напряжение копится. Все чаще хочется кого-нибудь прибить.
Дома не расслабишься: две стервозные бабы постоянно с какими-нибудь претензиями выступают: то не так, это не эдак. Задолбали…
Глава 13. Истеричка
Максим
Аня заворачивает куклу в платок и мы идём на кухню. Кормлю дочку йогуртом. Она первый раз такую красивую коробочку видит.
– Попробуй, это вкусно.
Снимаю фольгу, даю ей чайную ложку, и малышка начинает осторожно есть, зачерпывая по капельке розовой, сладкой, ароматной массы.
– Папа, а это как называется?
– Это йогурт. Там ягоды. Видишь, сбоку клубника нарисована?
– А где ты взял этот гогурт?
– Где взял, там уже нет, – щёлкаю дочь по носу, а она заливисто смеется.
Скучала, кроха моя… Надо было раньше приехать.
Слышу, как в замке поворачивается ключ: кажется, наша блудная мать явилась.
Сердце разгоняется, долбит по рёбрам, челюсти сжимаются от недовольства.
Каждый день я злюсь на жену за то, что случилось. Это она довела нас до развода, обрекла на нищету и подтолкнула влезть к долги к Еремееву.
Я ведь работал, таксовал, водкой приторговывал, но денег всё равно не хватало.
А она? Что сделала она, чтобы хоть немного помочь нам финансово?
Сидела в своей школе, где зарплату не платят и унести нечего, только мел, который на хрен никому не сдался.
Над тетрадками корпела вместо того, чтобы пойти, как другие жёнки, на рынок торговать.
Вон, соседка с баулами таскается, постельное из Иваново возит, тряпки какие-то. Ей даже стоять с товаром не надо, перекупщикам всё отдаёт.
Она и Верке предлагала ездить вместе, но где моя королева и где челноки?
– Привет! – смотрю на похудевшую, осунувшуюся жену. Голодают они, что ли?..
В груди что-то неприятно царапает. Похоже, совесть проснулась. Или жалость зубами сердце рвет: всё-таки Верку я люблю и планирую дожить с нею вместе до старости.
Но пока меня не было, эта овца зубы отрастила. И чем дольше мы разговариваем, тем я становлюсь злее.
Кто эта ехидна, что пасть открывает и бочку на меня катит?
В конец баба оборзела?
Отгавкиваюсь, как могу, но эту дуру несёт и несёт, будто трубу прорвало.
И когда зовет в спальню на разговор, а потом открыто говорит о втором замужестве, стоп-кран у меня срывает.
Хватаю за горло и перекрываю курве кислород. Будто кто-то невидимый требует заткнуть Верке рот. Не слушать больше гнустости, которые оттуда вылетают.
Когда отпускаю, эта падла вместо того, чтобы испугаться и зарыдать, хватает меня за ноги и больно впивается зубами в икру. С грохотом приземляюсь на пол, ударившись кумполом о кровать.
Перед глазами вспыхивают звезды, крышу рвёт так, что готов убить суку.
Пинаю жену в грудь со всей силы, она летит в угол через половину комнаты. Смотрю на Веру и не узнаю: взгляд безумный, морда красная, зубы в крови, волосы растрёпаны.
Да ты, мать, кукухой двинулась! Рехнулась с голодухи!
Хорошо, что не на кухне скандалить начали.
В таком состоянии эта шмара могла меня и ножом пырнуть. Потом бы сказала, что самооборона…
Мне становится не по себе. Я не ожидал, что Верка умом тронется. Превратится в дикую, безумную, страшную бабу, от которой можно ожидать чего угодно…
На хрен…
Надо валить отсюда…
– Истеричка больная, – поднимаюсь с пола, отряхиваю брюки и ухожу.
Пора подавать на размен квартиры.
Поживет в каком-нибудь гадючнике с тараканами – сразу гонору станет меньше. Вот тогда и поговорим…
Глава 14. Защита от тирана
Вера
Слышу хлопок входной двери, и мой истеричный смех переходит в слёзы. Реву в голос, уже не стесняясь дочери. Анютка прибегает их кухни, обнимает меня своими маленькими ручками и плачет вместе со мной.
– Мамочка, не надо! Я скажу папе, чтобы больше не приходил! Он тебя обижает! Папа плохой! Злой! – причитает малышка.
Понимаю, что своей истерикой настраиваю ребёнка против отца, но не могу остановиться – это выше моих сил.
Максим совсем оскотинился. В чудовище превратился. Он же запросто мог сегодня меня убить…
Последняя мысль рождает внутри такой страх, что слёзы моментально высыхают и голова начинает лихорадочно соображать, искать варианты защиты.
Что мне сделать, чтобы ситуация не повторилась? Где гарантия, что Родионов не явится в следующий раз и не накостяляет мне? Просто потому, что может? Что сильнее? Что мужик?
Хотя, какой это мужик? Я считала его настоящим мужчиной, а теперь вижу перед собой нечто в штанах, бросающееся на слабую женщину…
– Анют, всё, я больше не плачу! – вытираю щёки и улыбаюсь дочке сквозь слезы. – Давай мы с тобой блинчиков испечём на ужин. Будешь блинчики?