Книга Эреба. или Невеста смерти – II

И мыл он тело жены

Теплой водой и губкой мыл его.

И чем чище становилась плоть покойницы, чем бледней делались надписи на мертвенно-бледной коже, тем крепче и глубже делалась мысль старика.

Думал, что в последний раз прикасается к обнаженному телу жены – к ее плечам, ее животу, этим небольшим упругим грудям, к бедрам. Что вот сейчас он омоет его, дождется, когда оно осохнет и обрядит в чистое. И эта нагота сокроется от него навсегда.

Ее нагота… Нагота, которую он так любил созерцать при свете лампы или свечи, или заглядывающей в окно луны. Нагота женщины… бесстыжая… манящая… заставляющая позабыть обо всем на свете… Знал ли он что либо прекрасней и желанней этой вот наготы?

Да, была в его жизни нагота иных женщин… была нагота Гекаты… но та нагота предназначалась лишь для его глаз и его тела. Ни одна нагота не затронула его сердце. Ни одна нагота, когда он терял ее, не причиняла боли. Нагота же Носферату, мысль о том, что он видит ее, эту наготу, в последний раз, сводила его с ума.

Старик упокоил безволосую голову на холодном животе супруги, прикрыл утомленные глаза и глубоко втянул в себя запах ее омытого теплой водой тела. Да, это все еще ее запах. Он узнавал его. Однако в нем уже угадывалось что-то новое, что-то, чего быть не должно, что-то противоестественное… Запах шелкопряда. Сладковатый. Приторный. Был он пока едва уловим – одна сотая или одна тысячная часть, но всё же старик услышал его.

Криптус открыл глаза и совсем рядом со своим лицом увидал два бледных холма – груди Носферату. Зная, что это – последнее свидание с наготою жены, старик отстранился от живота, на котором покоилась его голова, опустил правую, плотную длань на левую грудь девушки, а затем прильнул к бледному сосцу губами и жадно впился в него ртом…

Мне снилась тьма

И в этой кромешной тьме я плыла по реке на лодке.

Во сне я знаю, что нахожусь в лодке не одна. Кроме меня есть еще кое-кто. Он стоит на корме, толкая дно длинным шестом. Я не вижу его, но знаю его имя и то, как он выглядит. Я знаю, что он высок и сгорблен, и я едва достаю ему до груди.

Лодка скользит по черным водам абсолютно беззвучно, только легкие всплески во мраке говорят о том, что она движется.

Я сижу в носовой части.

Во сне я знаю, что нахожусь в сумрачной полосе, отделяющей мир света от мира тьмы. Мы зовем это место Limbus – кайма. В Лимбе – только один обитатель на все времена. Он – демон загробного мира. Но в отличие от демонов, обитающих в Pandemonium, не имеет намеренья навредить мне или развлечься за мой счет.

Он – Паромщик. Дух Переправы. Он везёт меня в Царство теней.

В тот самый миг, как покину лодку, и моя нога коснется берега, я забуду всё, что было со мною в жизни. Даже имя. И я этого не хочу.

Я поднимаюсь с деревянного сиденья, осторожно переваливаюсь через борт, и держась за него руками – дабы всплеск не разбудил моего провожатого, погружаюсь в воду и отталкиваюсь от дерева лодки…

Лисы… проклятые лисы…

лисы хитры: они умеют ждать… они всегда ждут… ходят кругами… они выжидают, когда все уснут… лисы всегда знают, что все уснули… как им это удается? Черт его знает!

Когда все, кто может им помешать, погружаются в сон, лисы погружают свои острые когти в еще рыхлую, такую податливую, такую мягкую и легкую землю… и начинают рыть…

Они могут делать это часами… в одиночку или по очереди… они будут рыть снова и снова… час, два, три, четыре… они не остановятся, потому что этот запах, запах шелкопряда, сводит их с ума… они слышат его за версту…

Стоит тебе вынести гроб с мертвецом на улицу хотя бы на несколько минут, как легкий незаметный ветерок подхватит сочащиеся сквозь щели между досками гроба паутинки этого запаха, и разнесет по Лесу…

Не пройдет и часа, как все рыжие бестии в Лесу будут знать: их ждет самое вкусное лакомство на свете – человеческий мертвяк…

За кусок мертвяка лисы пойдут на что угодно… за кусок мертвяка они, не задумываясь, сунут свои наглые рыжие морды хоть в пасть самому черту…

Даже гроб не остановит их – вскрыв могилу, они будут по очереди грызть доски, пока не превратят их в труху…

Превозмогая внезапно навалившуюся смертельную усталость, обустраивая новое, посмертное ложе для жены, старик вгрызался в землю снова и снова. Вгрызался и что-то бормотал себе под нос. Вроде как – о лисах.

Вскрывая рыхлую землю, старик погрузился в почву сначала на шаг. Затем – еще на полшага. Затем еще.

Когда небо на западе стало истекать кровью, он подумал, что теперь могила достаточно глубока – примерно в полтора его роста – чтобы окаянные лисы не разрыли ее. Лишь после этого он поднялся со дна глубокой ямы в воздух, затем опустился в трех шагах от нее и утомленный многочасовым трудом побрел к Дому…

Ровно в полночь

старик вошел в комнату для ритуалов, где стоял гроб, дабы совершить над телом жены последнее бдение.

Тело девушки никуда не делось – оно всё так же лежало в гробу, ибо дело праха – лежать и ждать, когда живые соизволят отправить его в последний путь.

Осветив тело неверным светом свечи, старик заметил, что левая кисть его молодой жены уже полностью почернела, ибо, как мы помним, смерть входит в тело калду через кончики пальцев на левой руке и медленно распространяется по всей оставшейся плоти. И уже через несколько дней всё тело становится черным, как сажа. У всех колдунов так, и у Носферату – тоже.

Установив подсвечник на скамью, старик склонился над покойницей, раскрыл ей рот и положил под язык монету. Затем склонившись еще ниже – к самому уху жены – шепнул:

– Это для Паромщика.

И, немного помолчав, сказал:

– Слушай, милая! Слушай и запоминай! Критерион: Артиох и Диомахр. Криос: Агамарэпт и Даббук. Фобос: Нэбирос и Заббахр. Пирос: Инпу и Саргатанас. Стилето: Хагнак и Абубанэс. Аэрас: Сахлок и Хэмнэмэр. Энэхос: Узиру и Соккар…

Утром старик забил крышу гроба гвоздями и, призвав на помощь деревянного помощника, сгибаясь под тяжестью, спустил страшную ношу вниз.

Водрузив на телегу, сам повез к месту погребения.

Когда же при содействии всё того же Деревяшки опустил домовину в яму, взял лопату и сам стал забрасывать хладной землей.

Сам. В этот раз он всё делал сам.

Храня совершенную неподвижность

старик стоял посреди комнаты жены и долго и неотрывно смотрел на ее холодную осиротевшую кровать.

Было слышно, как за окном шевелится ветер. Ветер качал кусты и деревья. Громко дышал. Играл ветвями и мертвыми листьями – опавшими наземь и теми, что, иссохнув на корню, все еще цеплялись за ветки.

Стоящая на комоде керосиновая лампа тусклым светом освещала комнату и бросала на лицо старика-истукана резкие черные тени.

Сердце старика было сдавлено тисками отчаянья: никогда еще за те несколько веков, что он провел в этом Доме, ему не было так безнадежно, так невыносимо, так ужасающе одиноко.

Он никак не мог поверить, точнее говоря – он отказывался верить в то, что больше никогда, никогда-никогда не увидит юной жены. Что никогда не услышит ее голос. Никогда не возляжет с нею. Никогда не покроет во тьме поцелуями ее тело. Никогда не укоренится в ней разбухшим удом…

В конце концов, старик нарушил свою жуткую неподвижность и медленно, очень медленно подошел к самой кровати и опустился на ложе жены, на их любовное ложе, всем своим телом. Прижался животом и лицом. Впился пальцами в покрывало.

И из уст его вырвался стон: Носферату!

Мне снился Харон

Снилось, что он очнулся от сна, в который сам время от времени погружался. Пустыми глазницами он взглянул на нос лодки, и обнаружил, что я – вверенная его заботам тень – исчезла.

Однако он даже не повернул головы – дабы вглядеться в черные воды. Он даже, что называется, бровью не повел.

В темноте его огромного черепа на долю мгновенья возникла даже не мысль, но мимолетное представленье: я в его лодке, Тень, что была и исчезла… и вот уже я сижу в носовой части ладьи, словно и не сбегала…

И снова мне снилась тьма.

И тихие всплески Харонова шеста.

И бесконечное ожидание…

И вот ладья с тихим шорохом под самым днищем села на песчаную отмель берега.

Не сходя с места, Харон протянул ко мне свою невероятно длинную руку с раскрытой пятерней.

Я склонила голову и разверзла уста. И из уст моих в костлявую кисть вывалилась монета.

Я поднялась, покинула лодку и мои стопы коснулись холодного песка…

Старик лежал во тьме

на кровати Носферату. Неподвижный. Безмолвный. Невыносимая мысль о том, что прямо сейчас, в этот самый миг его жена лежит в гробу, во тьме, совсем одна на дне могилы, свербила в его мозгу.

В своем воображении старик видел лицо покойницы таким, каким запечатлел его прежде, чем опустил крышку на гроб и вогнал в нее несколько гвоздей – уже немного измененным: чуть запавшие глаза… под ними – темные круги… бледные обескровленные губы… желтая, как воск, кожа…

Старик знал, что очень скоро тело Носферату начнет меняться: глаза западут еще глубже… нос заострится… в смертном оскале сильней обнажатся зубы… затем на коже появятся темные пятна… затем плоть начнет гнить… забравшиеся в ее глаза, нос и рот черви и мокрицы прогрызут в плоти крохотные ходы и хлынут в размякший желеобразный мозг… по языку вползут в горло, в желудок, в легкие… вгрызутся в мертвое сердце… затем всемогущая магия разложения и распада, actio nigra, черное действие, разрушающее материю, начнет изменять труп с огромной скоростью… Лицо Носферату изменится до неузнаваемости… плоть, станет превращаться в мерзкую вонючую кашу, оползать с костей… с каждым днем, с каждой ночью в ней будет оставаться все меньше от человека и все больше от костяной куклы, которую каждый скрытно носит в глубинах плоти… затем смердящая жижа заполнит нижнюю часть гроба…

Вот так, мало-помалу Носферату превратится в скелет. Старик видел всё это так же отчетливо и ясно, как будто сам несколько лет пролежал в тесноте гроба рядом с женой, освещая лампой происходящую с ее телом кошмарную метаморфозу…

Этот поток мыслей-образов был прерван каким-то звуком. Старику почудилось, что он что-то услышал в углу комнаты. Звук был таким слабым. Едва уловимым. Звук на пороге восприятия. Даже он с его кошачьим слухом едва различил его.

Старик сел на постели и стал изо всех сил вглядываться во тьму. Затем закрыл глаза, дабы вслушаться в свои чувства. Да, там что-то есть…

Старик пошевелил пальцами левой, механической руки, как бы желая удостовериться в том, что рука и теперь работает исправно и в любой миг, если понадобится, станет смертоносным оружием.

Затем он поднялся с постели, зажег стоящую на прикроватном столике свечу и подошел к стене. И осветил неверным светом, и внимательно осмотрел, но ничего не увидел.

Тогда он поставил свечу на пол и прижался ухом к холодной поверхности стены. Звук повторился. Он был таким… словно что-то тяжелое и мягкое тащат по полу. Тащат неравномерно. С остановками.

Криптус вышел из комнаты жены и вошел в другую, туда, где Носферату обитала до замужества.

Войдя внутрь, остановился в центре, пытаясь понять – что могло производить столь странный звук. Кто-то что-то тащил? Или что-то тащилось само? Но на полу ничего не было.

Старик посмотрел на висящее на стене покрывало. То самое, которое Носферату повесила поверх изображения – старухи в гробу.

Замерев на несколько мгновений с протянутой рукой, старик сорвал покрывало.

Нарисованный на стене гроб был пуст…

Сквозь стену дождя

старик шел через черный ночной лес.

В правой руке – фонарь. В левой – лопата и вервие.

Оказавшись на небольшой поляне, посреди которой возвышался земляной холмик, поставил фонарь на землю, и в тот самый миг, когда он вонзил штык лопаты в могильный холм, ослепительная вспышка молнии осветила округу.

Через несколько мгновений громный звук потряс лес, слово кто-то там, наверху, проклинал старика. Проклинал за то, что он намеревался сделать. Но старику было плевать на любые проклятья. Если и была во вселенной бездна, что беспокоила его, то вовсе не та, что сверху, но та, что внизу, у него под ногами, глубоко под землей. Бездна, имя которой Эреб. Обитель теней, где бродит тень его Носферату.

– «Сáкхэли»… – бормотал старик, врываясь в землю все глубже и глубже. – Сáкхэли… сáкхэли… что на древнем наречии Исихии означает – «имя»… Как же ты забыл об этом, старый ты пень?!

Наконец, лопата в руках старика глухо ударилась в деревянную домовину…

Вспышка.

Лес под проливным дождем.

Ливень заливает прямоугольную яму.

Капли густого дождя барабанят по крыше гроба, смывают с него землю.

Громный звук.

Вспышка.

Старик-эксгуматор по чавкающей грязи тащит гроб через лес.

Перекинувший вервие через грудь старик был похож на бурлака, тащившего по реке баржу с грузом.

Ужасный дождь замедлял его движения. Напоенная водой земля была тяжела и осклизла.

Иногда старик поскальзывался и падал, но всегда подымался и продолжал путь…

Кряхтя и тужась, старик втащил свою страшную ношу по ступеням крыльца в Дом.

Он волок черный груз через гостиную, оставляя на полу след от налипшей на гроб и на ноги грязи, земли и глины и даже несколько мертвых осиновых листов.

Сверкнула за окном молния. Сверкнуло в глубинах памяти старика воспоминание: Носферату приближает губы к уху возлюбленного: «Если однажды между нами возникнет непреодолимая преграда, вспомни его…»

– Деревяшка, принеси из сарая топор! Живо!

– Подожди немного, милая, – бормотал старик, вгоняя лезвие топора в щель между крышкой и гробом. – Сейчас я произнесу твое тайное имя…

Отделив крышку, Криптус осторожно уложил ее на пол и посмотрел на жену.

Носферату уже изменилась: кожа ее была белой, как мел; глаза глубоко впали, а вокруг них образовались темные, почти черные мертвецкие круги; нос заострился; губы усохли и теперь белоснежные зубы были обнажены смертным оскалом.

Старик склонился к самому уху жены, и уже раскрыл уста, дабы произнести тайное имя Носферату. То самое, что она шепнула ему, когда он обманом, в облике юноши овладел ею. Но тут случилось то, чего прежде не бывало: его память, память, заросшая сумрачными, шелестящими лесами, омытая черными тенями, пронизанная полётом птиц… испещренная лужами крови – ходоки всё идут и идут и несть им числа… почерневшая, как сгнившие листья… память, что верой и правдой служила ему столько веков, предала его.

Сидя над телом жены

старик смотрел на милое сердцу лицо, которое уже начинало меняться.

Черные ресницы Носферату отбрасывали на восковую щеку черную, похожую на ветку терновника тень.

Глухое урчание, которое покойница время от времени издавала, не смущало его.

Старик думал о том, что это еще не конец. Что это не может быть концом. Что история не закончена. Что он, во что бы то ни стало, должен вспомнить и произнести тайное имя Носферату. И тогда она восстанет…

Однако, в его распоряжении слишком, слишком мало времени: через два-три дня покойница станет покрываться лиловыми пятнами; затем появится запах… запах черной алхимии… тело начнет смердеть… занавески, стены, одежда, вещи – всё в Доме будет пропитываться этим зловонием. Вонь затопит Дом, словно морская вода – тонущую галеру.

Нет! Нет! И еще раз нет! Он не может, не имеет права этого допустить!

– Прости меня, милая, – шепнул старик на ухо покойнице, – но я должен, должен это сделать!..

Внимательно перечитав ArsMumificandi – трактат по искусству мумификации, сложнейшей и величайшей из наук, дабы ничего не упустить, ибо память его, как показала практика, стала ему изменять – Криптус принялся за дело.

Для начала он пропустил веревку под мышками своей жены и подвесил тело в вертикальном положении за потолочную балку. Под телом поставил медный таз. На ладонях и ступнях сделал глубокие надрезы, дабы через эти рассечки лимфа и кровь, и сукровица, и жидкость иная устремились из плоти прочь, вниз – в сторону мира подземного, куда стремится всё отжившее.

Эта жидкость капля за каплей сочилась из мертвой плоти, и чем больше мертвой воды истекало из неё, тем тоньше и легче она, эта плоть, становилась.

Затем старик снял тело с подвеса и подверг операции, в ходе которой удалил из него все органы, посредством коих тление смогло бы осуществить свою разрушительную работу – сердце, мозг, легкие, язык, кишечник, матку. Извлек даже глаза.

Извлеченные органы он закопал в лесу, и только сердце жены поместил в стеклянную банку с раствором, дабы с этой минуты оно стояло в его покое, на письменном столе.

В один из дней старик вошел в черную комнату с охапкой травы. В тот же миг густой травяной дух, горький запах засохшей на корне полыни заполнил помещение.

Старик уложил обезвоженное тело во гроб и набил полынью череп, грудину и брюшную полость. Сшил зияющие отверстия суровой нитью. Затем обложил тело мешочками с солью – дабы та вытягивала влагу, еще оставшуюся в мягких тканях – в коже и мышцах…

Когда через месяц кропотливых трудов мумия была готова, старик обрядил ее в черное платье, причесал, обильно полил духами, уложил во гроб и укрыл черным газовым покрывалом.

Он победил силу тления и теперь мог себе позволить полноценный отдых.

Криптус пошел в свой покой, упал на постель и провалился в глубокий и крепкий сон.

Левиафания. Циклопия. Гидра

Сцилла. Харибда. Церцея…

Каждую ночь Криптус приходил в черную комнату, садился в изголовии гроба и начинал не имеющую ни конца, ни края работу: сидя подле жены, во тьме произносил имена.

– Венефика. Токсика. Стрига…

И всякий раз, когда он сидел подле мумии и шептал, шептал, шептал колдунские имена в надежде случайно произнести тайное имя Носферату, у него было такое чувство, что кто-то смотрит на него из темного угла. Беззлобно. Скорее, изучающе. И он знал, кто это был. Иногда, прервавшись, он устремлял взор своих уставших глаз в темный угол.

– Я знаю, что ты там, – говорил он. – Я чувствую тебя. И я знаю, что однажды ты выйдешь из тьмы…

Иногда старик чиркал спичкой, и робкое пламя освещало его морщинистую когтистую длань. Затем подносил спичку к свече и запаливал ее. Брал свечу в руку.

– Леприкония. Орка. Цэрбэра. Вервульфия. Ламия. Вампирэлла…

И пристально смотрел на лежащую во гробе жену. А точнее, на то, что некогда ею было.

– Necatrix. Patricida. Bicapita…

Затем он ставил свечу на скамье в изголовии гроба, а сам садился по другую сторону.

– Фавна. Фурия. Фуриоза. Горгона. Гаргулия. Гарпия. Гидра. Геноцида…

Криптус давно уже понял, что на память надежды нет. Что если что-то и поможет ему, то это будет счастливая случайность. В конце концов, в его распоряжении была целая вечность. Уж за вечность можно и угадать.

– Aranea. Larva. Chimera. Violatrix. Nemesis. Scolopendra…

Так он сидел час. И другой. И третий. И постепенно голос его становился все тише и тише. А свечной огонек начинал вспыхивать и затухать, пока не угасал окончательно.

– Диаблера. Мара. Морриган. Моргана…

И в черной комнате вновь воцарялся мрак. А скрипучий старческий голос снова и снова продолжал перебирать имена.

– Скорпиония. Цианида. Медуза…

В черном антрацитном сне

я продвигалась сквозь тьму.

Тьма была такой плотной, что ощущалась как тягучая субстанция. Чтобы двигаться сквозь нее, было необходимо усилие.

Во сне я пыталась вспомнить свое имя. Кто я? Как меня зовут? Я не помню. Впрочем, в том сне это не имело значения.

Тьма…

В какой-то момент я приближаюсь к чему-то огромному и неподвижному. Это Врата. Я не вижу их, но я знаю, что они здесь. Воспоминание о том, чего не было. Не было со мною, но было с миллионами иных – тех, кто оказался здесь до меня. Впрочем, есть и другое объяснение: возможно, я здесь бывала раньше – с другим лицом, другим именем.