- -
- 100%
- +
Рычание, низкое и предупреждающее, как отдаленный гром, зародилось в его груди. Он поднялся, отряхиваясь, как медведь, брызги воды сверкали на солнце. Его янтарные глаза, обычно спокойные, как осенние лужи, сузились, став похожими на щели в скале. Он знал этот запах. Он ненавидел то, что он приносил.
Он двинулся вдоль тропы, протоптанной копытами к водопою. Его шаги, несмотря на размеры, были бесшумны — годами выработанный навык охоты (хотя он редко убивал) и скрытного наблюдения. Он не шел по тропе, а ступал рядом, сливаясь с выгоревшей травой и кустарником, его глаза выискивали аномалии. И нашел. У самого края тропы, у корней старого тамариска, неестественно лежал пучок сухой травы. Слишком аккуратно. Слишком… заманчиво.
Энкиду опустился на корточки. Его пальцы с неожиданной для их размера ловкостью раздвинули траву. И там. Силок. Тонкий, крепко сплетенный ремень из бычьей жилы, замаскированный под корни, привязанный к гибкому молодому побегу тамариска. Ловушка для ноги газели. Для боли. Для медленной смерти.
Ярость, чистая и простая, как удар молнии, пронзила его. Он схватил ремень обеими руками. Его плечи, спина, бицепсы вздулись, превратившись в переплетение канатов под шкурой. Раздалось резкое, напряженное чванк — тамариск согнулся в дугу, но ремень, обработанный для прочности, выдержал. Энкиду уперся широкой, мозолистой ступней в основание дерева, перенес вес, вложил в рывок всю мощь своих бедер и спины. Раздался сухой, злобный хлоп! Дерево с треском выпрямилось, а ремень лопнул, как гнилая нитка.
Он швырнул обрывки в сторону, фыркнув с удовлетворением. Но его нос, этот невероятный инструмент, уловил нечто еще. Свежий след. Сам охотник. Где-то рядом. И не один.
В пятистах шагах от водопоя, за грядой каменистых холмов, притаились двое. Бази, сын Дунну, опытный охотник лет тридцати с лицом, обветренным степными бурями, и его племянник, юный Уртур, впервые вышедший на промысел. Они лежали на животе, втиснувшись в узкую расселину между валунами. Бази прижал палец к губам, его глаза были широки от страха.
— Видишь? — прошептал он, едва шевеля губами. — Видишь его? Дух степи. Демон. Он порвал силок… как паутину.
Уртур, тщедушный подросток с восторженными глазами, смотрел, затаив дыхание. «Он… огромный, дядя! Как бык, но ходит на двух ногах! И газели… они его не боятся!»
— Молчи, щенок! — прошипел Бази. — Он чует страх за версту. Говорят, он может слышать биение сердца мыши под землей. Он разорвет нас, как зайцев, если…
Он не договорил. Энкиду поднял голову. Его нос тревожно задвигался. Он медленно повернулся и устремил свой взгляд — желтый, нечеловеческий, лишенный всякой теплоты — прямо в их укрытие. Он знал.
— Энки! Спаси нас! — вырвалось у Бази. Он схватил свой лук — добротный, из акации, тетива туго натянута. Дрожащими руками наложил стрелу с кремневым наконечником, заточенным до бритвенной остроты. Сердце колотилось, как барабан на празднике Инанны. Не подходи… Мать Нинхурсаг22, заступись…
Но Энкиду уже шел. Не бежал. Шел с той неспешной, неотвратимой решимостью, с какой движется сама судьба. Его тяжелые ступни дробили щебень. Каждый шаг отдавался в груди охотников глухим ударом.
Уртур не выдержал. Когда тень великана легла на их укрытие, он вскочил с пронзительным визгом, похожим на крик раненого зайца, и бросился бежать наутек, не разбирая пути.
— Дурак! — закричал Бази, но было поздно. Его нервы, натянутые до предела, лопнули. Он вскочил, не целясь, натянул тетиву и выстрелил. Стрела пролетела в двух шагах от плеча Энкиду и с глухим стуком вонзилась в тамариск.
Энкиду даже не вздрогнул. Он лишь ускорил шаг, его глаза загорелись холодным янтарным огнем. Бази отступил, споткнулся о камень и рухнул навзничь. Он уставился вверх, на нависшую над ним фигуру, заслоняющую солнце. Он видел грудь, шире, чем у быка, покрытую свалявшейся шерстью, прорезанную старыми шрамами; руки, чьи бицепсы были толщиной с его бедро, с кулаками, похожими на каменные молоты; оскал, обнажающий крепкие, желтоватые зубы, не тупые, как у травоядного, но и не клыкастые, как у хищника — зубы всеядного существа. Запах ударил в нос — смесь теплой шерсти, пота, степных трав и чего-то дикого, нечеловеческого.
— Дух… Демон… — захрипел Бази, прикрывая лицо руками. — Пощади! Я уйду! Больше не приду! Клянусь Энки!
Он ждал удара. Раздавливающего. Разрывающего. Смертельного.
Но удар не пришел. Энкиду остановился над ним. Его горячее дыхание обожгло лицо охотника. Он наклонился, его огромная ладонь с мозолистыми пальцами протянулась… и схватила лук Бази, валявшийся рядом. Он поднял его, осмотрел с каким-то странным, почти детским любопытством, повертел в руках. Потом упер один конец в землю, наступил на середину дуги ногой, а руками надавил на верхний конец. Акация, крепкая, как сталь для человека, затрещала и с громким «Крак!» сломалась пополам. Энкиду швырнул обломки в сторону.
Затем он взял колчан со стрелами. Не глядя, он сжал его в своей огромной ладони. Раздался сухой хруст ломающихся древков. Он разжал руку — щепки и кремневые наконечники посыпались на землю. Он растоптал их грубой подошвой.
Потом он посмотрел на Бази. В его янтарных глазах не было жажды убийства. Не было и милосердия. Было презрение. Глубокое, бездонное презрение к слабости, к трусости, к этому существу, приносящему боль в его мир. И предупреждение. Глубокий, гортанный рык, зародившийся где-то в глубине его мощной груди, вырвался наружу. Он не требовал перевода: Уходи. Исчезни. Больше не оскверняй степь.
Бази не заставил себя ждать. Он вскочил, не чувствуя боли от ушиба, и побежал, не оглядываясь, подгоняемый первобытным страхом. Он бежал не к своей деревушке из сырцового кирпича. Он бежал в Урук. Только там, к Царю-Полубогу, он мог принести весть о Духе Степи. Там ему дадут воинов, копья, бронзовые топоры! Там его поймут!
Энкиду смотрел ему всему. Когда фигурка охотника скрылась за горизонтом, он фыркнул, как раздраженный онагр, и повернулся обратно к водопою. Газели, на мгновение отпрянувшие, снова осторожно приближались к воде. Кризис миновал. Равновесие степи восстановилось. Но в воздухе висело предчувствие. Запах Человека, страх, гнев — они были семенами, брошенными в почву судьбы. Энкиду, дитя глины и свободы, еще не знал, что его действия по защите своего мира уже привели в движение неотвратимый маховик. Маховик, который притянет его к каменным стенам Урука. К Гильгамешу.
Глава 5. Замысел царя
Тронный зал дворца Гильгамеша дышал прохладой и властью. Широкие окна-бойницы пропускали косые лучи полуденного солнца, выхватывая из полумрака рельефы на стенах: Гильгамеш, поражающий льва; Гильгамеш, принимающий дары от покоренных царей; Гильгамеш, взирающий на план Урука с высоты, подобно богу. Воздух был пропитан запахом кедрового масла, которым натирали деревянные панели, и тонким ароматом тлеющего в курильницах миррового ладана. Гул города сюда не долетал. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь шелестом одежды далекого стражника.
На троне из черного базальта, инкрустированного золотыми прожилками, восседал Гильгамеш. Он не был облачен в парадный пурпур. На нем был простой льняной кафтан безупречной белизны, подпоясанный плетеным кожаным поясом с золотой пряжкой в виде львиной головы. В руках он держал глиняную табличку — отчет о поставке кедра из финикийских земель, но его взгляд блуждал где-то за стенами дворца. Скука, его вечная спутница, снова накатывала волной, несмотря на грандиозность стройки стены.
Внезапно тишину нарушили шаги. В зал, почти волоча за собой дрожащего Бази, вошел Шаккан, главный надсмотрщик. Лицо Шаккана, вечно красное от ярости и солнца, сейчас было еще багровее. Он грубо толкнул охотника вперед.
— Великий Царь! Приволок этого… степного зайца! Треплет нервы байками о каком-то шерстяном демоне!
Бази рухнул ниц, прижав лоб к прохладному каменному полу. Его одежда была в пыли, лицо исцарапано колючками, в глазах застыл животный страх. «Ц-Царь! Сын Нинсун! Повелитель Урука! Я… я видел его! Духа Степи! Он… он настоящий!»
Гильгамеш медленно опустил табличку. Его взгляд, тяжелый и изучающий, упал на трясущуюся фигуру. Скука мгновенно испарилась, уступив место острому, хищному интересу. «Встань. Говори. Что видел?» — его голос был тих, но резал воздух, как бритва.
Бази поднялся на колени. Слова вырывались путаным потоком, сбивчиво, срываясь на крик. Он описывал водопой, разорванные силки, разрытые ямы. Детализировал Энкиду — его рост, превосходящий самого высокого нубийца в страже Царя; его шерсть, густую, как у медведя; его силу, с которой он ломал лук, как тростинку; его глаза — «янтарные, как у льва, но без злобы… с презрением, Царь!» Он описал свое унижение, надеясь разжечь гнев Повелителя.
— …и он сломал мои стрелы! Все! Как сухие ветки! Посмотрел на меня… как на грязь под копытом онагра! И приказал уйти! Он — как демон из древних сказаний, Царь! Демон, насылающий порчу на охотничьи угодья! Никто не смеет теперь приблизиться к тому водопою!
Гильгамеш слушал, не прерывая. Но Бази видел, как в глазах Царя, обычно холодных и отстраненных, загорелись искры. Не гнева. Азарта. Любопытства охотника, учуявшего достойную дичь. Как у мальчишки, нашедшего невиданного зверя.
— С презрением? — переспросил Гильгамеш, уголок его рта дрогнул в подобии усмешки.
— Да, Царь! Он… он как движущаяся гора! Его руки — как стволы могучего дерева!
— И он защищает зверей? Живет с ними? — в голосе Гильгамеша звучало недоверие, смешанное с интригой.
— Да, Царь! Газели щиплют траву у его ног! Они его не боятся! Он их… пастырь!
Гильгамеш поднялся с трона. Его движения были плавными, исполненными скрытой силы. Он подошел к высокому окну, выходившему на восток, за пределы города, в сторону бескрайней степи. Его взгляд устремился вдаль. «Дикий Человек… — пробормотал он. — Творение Аруру? Или порождение пустынных удугов23?» Он обернулся к Лугал-анне, зодчему, стоявшему в почтительной позе у стены с привычной табличкой.
— Ты слышал о таком?
Лугал-анна потер заостренную бородку. «Ходили слухи, Великий Царь. От погонщиков караванов, идущих в Элам. О существе, живущем с газелями, ломающем ловушки. Но всегда как о мифе, духе местности. Не как о плоти и крови.»
— Плоть и кровь, — усмехнулся Гильгамеш. — И очень крепкая плоть, судя по всему. — Его ум, острый и стратегический, уже работал. Новый вызов. Не управление безликой толпой рабов. Не поединок с заурядным чемпионом Киша. А противостояние чему-то первозданному, дикому, возможно, равному ему по силе? Мысль будоражила кровь, гнала прочь скуку. Это был вызов его природе, его исключительности.
Шаккан топнул ногой, его бич нервно дернулся. «Дай мне два десятка воинов, Царь! С копьями, сетями из бычьих жил! Мы загоним этого зверя в клетку! Он попляшет под моим бичом на стройке стены! Пусть таскает камни, если такой сильный!»
Гильгамеш взглянул на него с таким презрением, что Шаккан невольно попятился. «Ты? С сетями? Против того, кто рвет силки голыми руками? Он порвет твои сети, как паутину, а твоих воинов разбросает, как щенков.» Он сделал шаг вперед, его фигура казалась еще больше. «Нет. Дубиной и грубой силой его не взять. Или цена будет слишком высока. Нужна иная ловушка. Ловушка для дикаря… но не из веревок и ям.»
Он повернулся к ним, и в его глазах зажегся холодный огонь стратега. «Он дикарь. Он живет со зверями. Значит, его инстинкты — звериные. Его слабость — не в мускулах, а здесь, — Гильгамеш легонько постучал пальцем по своему виску, — и здесь.» Он провел рукой по низу живота. Он знал силу желания. Он сам был его пленником и повелителем.
— Шаккан, — приказал он, голос стал резким и властным. — Приведи ко мне Шамхат. Лучшую из храма Инанны. Ту, чья красота заставляет забыть имя, чьи прикосновения — это магия, а мудрость глубже колодца Нанна24. Ту, что знает путь не только к телу, но и к душе мужчины.
Шаккан остолбенел. «Шамхат? Блудницу? Но… зачем, Царь?»
— Для приманки, тупица! — раздраженно бросил Гильгамеш. — Этот зверь никогда не видел женщины. Его инстинкты спят, как змея в холода. Шамхат разбудит их. Она покажет ему, что такое пламя плоти. Она заставит его забыть о газелях. Она… приручит его. Соблазнит не только телом, но и обещанием другого мира. Мира людей. Мира… Урука. — Его глаза сузились до щелочек. — И когда он придет сюда, одурманенный ее ласками и речами… тогда я встречу его. Лицом к лицу. Тогда я узнаю, достоин ли он быть моим противником.
Лугал-анна кивнул, его глаза блеснули пониманием. «Хитроумно, Великий Царь. Заманить дикаря не силой, а слабостью. Женской слабостью.»
— Его слабостью, — поправил Гильгамеш. — Слабостью всего мужского рода. — Он подошел к Бази, все еще стоявшему на коленях. — Ты, охотник. Ты знаешь место. Ты проводишь Шамхат к этому водопою. Ты покажешь ей дикаря. А потом… исчезнешь. Как будто тебя и не было. Понял?
Бази закивал так усердно, что казалось, голова вот-вот оторвется. «Да, Царь! Как скажешь! Я знаю тропы! Проведу!»
— Хорошо. Ступай. Омойся. Наешься. Тебе понадобятся силы. — Гильгамеш махнул рукой, отпуская его. Когда охотник, пятясь и кланяясь, скрылся за дверью, Царь снова подошел к окну. Его лицо было сосредоточено, лишено прежней апатии. — Дикий Человек… — прошептал он в пустоту зала. — Ты создан, чтобы усмирить мою ярость? Или чтобы дать ей достойный выход? Приходи. Я жду тебя. Покажи, на что ты способен.
В его голосе звучало не только ожидание битвы, но и странная, неосознанная тоска. Тоска по чему-то, что могло бы разбить зеркало его одиночества. По равному.
Тем временем, в прохладном мраке святилища Инанны, Шамхат, чье имя означало «Блистательная», погружала руки в чашу с розовой водой, смешанной с лепестками лотоса и миррой. Она готовилась к необычному повелению Царя. Ее путь в степь, навстречу Энкиду, начинался. Две судьбы, вылепленные друг для друга из глины и божественной воли, неумолимо сближались.
Глава 6. Встреча у водопоя
Степь встретила Шамхат стеной зноя. Солнце Уту висело в безжалостно синем небе, выжигая краски до блеклых охр и выбеленного ультрамарина далеких гор. Воздух дрожал над раскаленной землей, наполненный стрекотом цикад, похожим на шипение раскаленного металла, и сухим, пыльным ароматом полыни, смешанным с терпким запахом иссохшего козьего помета. Шамхат шла, ощущая каждый камень, каждую колючку сквозь тонкие сандалии из воловьей кожи. Пыль оседала на ее тщательно умащенных кунжутным маслом и миррой ногах, смешиваясь с потом, образуя липкую пасту на лодыжках.
Она была оружием. Изощренным, смертоносным в своей мягкости. Кадшту25 храма Инанны, «Блистательная» — не просто имя, а статус. Ее одеяние — не грубая шерсть горожанки, а тонкий, почти прозрачный лен цвета спелого граната, подпоясанный плетеным кушаком с подвесками из полированного сердолика и лазурита, которые тихо позванивали при каждом шаге. Волосы, черные как крыло ворона, были убраны в сложную прическу, перехваченную золотыми шпильками в виде цветков лотоса. Лицо, с высокими скулами и миндалевидными глазами, подведенными сурьмой, было безупречно — ни капли пота не нарушало матовость кожи, покрытой тонким слоем свинцовых белил и охры. Она несла в себе не просто красоту, а цивилизацию — сложную, искусственную, манящую и опасную, как змея в цветущем кусте.
Рядом, съежившись от страха и стыда, брел Бази. Он крался, как загнанный шакал, бросая испуганные взгляды по сторонам, его грязный охотничий плащ сливался с выгоревшим пейзажем. «Вон там, госпожа… — прошептал он, указывая дрожащим пальцем за гряду холмов. — За этим гребнем… водопой. Он… он обычно там к полудню.» Его голос срывался. Мысль о возвращении туда, к тому… чему-то, сводила желудок в узел. «Ты… ты уверена? Он может…»
— Молчи, — отрезала Шамхат, не глядя на него. Ее голос был спокоен, как поверхность глубокого колодца, но в нем звучала неоспоримая власть. — Ты привел меня. Твоя часть сделана. Теперь исчезни. Как учил Царь. Словно тебя и не было. — Она не добавила «как трусливого зайца», но это висело в воздухе. Бази кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и юркнул в сторону, скрываясь за камнями, с облегчением и новым стыдом.
Шамхат остановилась у подножия холма, заросшего колючим кустарником. Она сделала глубокий вдох. Воздух был сухим и обжигающим. Она почувствовала не страх, а сосредоточенность охотницы, выходящей на зверя. Но зверь этот был невиданным. Она мысленно повторила наказ Царя: «Разбуди в нем мужчину. Покажи ему силу женщины. Приведи его ко мне.» Приказы Гильгамеша не обсуждались. Они исполнялись. Она поднялась на гребень холма.
Внизу, в небольшой котловине, лежал водопой. Небольшое, мутноватое зеркало воды, окруженное потрескавшейся глиной и чахлой зеленью осоки. И у воды, на корточках, спиной к ней, было Оно. Существо.
Первое, что поразило Шамхат — размер. Даже сидя на корточках, оно казалось огромным. Широкие, бугристые плечи, покрытые густой, свалявшейся шерстью цвета ржавчины и пыли. Мощная спина, рельеф мышц которой проступал даже сквозь шерсть, как скалы под тонким слоем почвы. Большая, лобастая голова, покрытая такой же шерстью, ниспадающей на шею. Он пил, опустив морду в воду, чавкая и фыркая, как зверь. Рядом, на удивление близко, щипали чахлую траву две газели. Они подняли головы, уловив новый запах, насторожили уши, но не убежали. Их доверие к этому существу было осязаемым.
Энкиду. Имя, данное Аруру, пронеслось в ее мыслях. Глина и Дикость. Она оценила его. Сила была очевидна — в ширине кости, в мощи торса. Но была и некая… незавершенность. Грубость форм. Первобытность. Он был холстом, на котором еще не писали. Или глыбой мрамора, ждущей резца.
Шамхат не стала прятаться. Она медленно, плавно, без резких движений, начала спускаться по склону к водопою. Ее сердоликовые подвески зазвенели тихой, мелодичной трелью, нарушая степную тишину. Звук был чуждым. Энкиду замер. Его спина напряглась, как тетива лука. Он медленно, очень медленно повернул голову.
Шамхат остановилась в десяти шагах от него. Она видела его лицо. Широкое, скуластое, покрытое более короткой, но все же заметной шерстью на щеках и подбородке. Большой прямой нос. Губы — полные, но сжатые в настороженную линию. И глаза… Огромные, широко расставленные глаза цвета темного янтаря. В них не было злобы, которую описывал Бази. Было… изумление. Глубокое, первобытное изумление. Как у ребенка, впервые увидевшего звезды. В них отражалась она — яркое, неземное пятно цвета граната и золота на фоне выжженной степи.
Он встал. Медленно, как поднимается гора. Его рост был подавляющим. На голову выше самого высокого воина из стражи Гильгамеша. Ширина плеч — вдвое больше мужских. Он стоял, слегка расставив ноги, его огромные ладони с толстыми, грязными пальцами были расслаблены, но готовы сжаться в кулаки-молоты. Он смотрел на нее. Дышал глубоко, грудью, как кузнечный мех. Воздух наполнился новым, сложным коктейлем: его запах — теплая шерсть, сухая трава, солоноватый пот, дикая земля — смешивался с ее ароматами — мирра, корица, кунжут, тонкая пыль дороги, женская плоть.
Шамхат не опустила взгляд. Она смотрела ему прямо в глаза. Ее взгляд был спокоен, открыт, лишен страха или вызова. Он был… принимающим. Как взгляд жрицы перед статуей бога. Она видела, как изумление в его янтарных глазах начало смешиваться с чем-то другим. С любопытством? С тревогой? С… влечением? Инстинкт уже шевелился в его дикой крови.
Он сделал шаг вперед. Не угрожающе. Осторожно. Как дикий конь, приближающийся к незнакомому предмету. Еще шаг. Запах его, мощный, животный, ударил ей в нос. Запах не мытого тела, жизни под открытым небом, невинности, не знающей стыда. Она не отступила.
Он остановился в шаге от нее. Его дыхание обожгло ее лицо — горячее, влажное, пахнущее травой и водой. Он был так близко, что она видела каждую всклокоченную прядь на его груди, каждую царапину на его мощной шее, золотистые крапинки в его темно-янтарных глазах. Он смотрел на ее одежду, на золотые шпильки в ее волосах, на сердоликовые подвески, лежащие на ее груди. Его рука, огромная, с широкой ладонью и короткими, толстыми пальцами, покрытыми грязью и мозолями, медленно поднялась. Он колебался, как во сне. Потом кончиком пальца, с удивительной для такой лапы осторожностью, коснулся рукава ее гранатового хитона. Материал был тонким, скользким, чуждым. Он отдернул палец, словно обжегшись. Потом снова протянул, коснулся уже ее обнаженного предплечья. Кожа. Теплая, гладкая, нежная, как лепесток лотоса. Совсем не как его собственная, грубая и покрытая шерстью. Он издал глухой звук, не то фырканье, не то стон удивления.
Шамхат не отстранилась. Она подняла свою руку — изящную, с тонкими запястьями, умащенную благовониями, с ногтями, подкрашенными хной. Она медленно, давая ему время осознать каждый момент, положила свою ладонь ему на грудь. Под грубой шерстью и кожей она ощутила мощное, ритмичное биение сердца. Быстрое, как у загнанного зверя. Но не от страха. От возбуждения. От пробуждения.
Ее прикосновение было как электрический разряд. Он вздрогнул всем телом, его глаза расширились до предела. Он замер, словно парализованный. Шамхат почувствовала, как под ее ладонью напряглись его мышцы, как дрогнуло его дыхание. Она не убирала руку. Она смотрела ему в глаза, и в ее взгляде было не потакание, а… приглашение. Вызов к иному способу бытия.
Потом он сделал то, чего она не ожидала. Он наклонил свою большую, косматую голову и… втянул носом воздух у ее шеи. Глубоко, с шумом, как зверь, чующий добычу. Он уловил запах ее кожи, волос, благовоний — сложный, опьяняющий, непостижимый для его прежнего мира запах женщины. Он издал долгий, низкий гул — звук чистейшего, первозданного изумления и пробуждающегося вожделения. Его глаза затуманились. Жестокая, дикая ярость защитника зверей, описанная Бази, растаяла, как снег под солнцем. Осталась лишь жажда. Жажда познать этот новый, невероятный источник ощущений перед ним.
Шамхат улыбнулась. Легкой, едва заметной улыбкой жрицы, видящей, как посвящаемый делает первый шаг на пути. Она не сказала ни слова. Слова были пока бессмысленны для него. Язык тела, прикосновений, запахов — вот что говорило сейчас. Она медленно сняла руку с его груди и подняла ее к своему плечу. Ее пальцы нашли застежку кушака. Легкий щелчок. Плетеный пояс с сердоликовыми подвесками упал на пыльную землю. Потом ее руки скользнули к пряжке на плече. Еще одно движение. Тонкий гранатовый хитон соскользнул с ее плеч мягкой волной, как опадающий лепесток, и упал к ее ногам, открывая тело во всей его смуглой, умащенной маслом, совершенной человеческой наготе.
Она стояла перед ним, как Инанна, сошедшая с небес. Солнце играло на ее коже, подчеркивая округлость груди, изгибы бедер, гладкость живота. Она была воплощением всего, чего он не знал, не понимал, но что его манило с непреодолимой силой. Цивилизация, чувственность, тайна — все это сияло перед ним в одном образе.
Энкиду замер. Его дыхание остановилось. Его янтарные глаза, огромные, как блюдца, впитывали ее образ, казалось, пытаясь запечатлеть каждую деталь, каждый блик света на ее коже. В его груди бушевала буря — инстинкт, влечение, страх неизведанного, непреодолимое любопытство. Дикость столкнулась с Искусством. Природа — с Культурой. Мужчина — с Женщиной.
Он протянул руку. Не к груди, не к бедрам. Он коснулся ее щеки. Кончиками пальцев, с невероятной, трогательной неловкостью, он провел по ее скуле, по линии подведенного сурьмой глаза. Как слепой, познающий мир. Его прикосновение было грубым, но бесконечно осторожным. Он почувствовал гладкость кожи, теплоту, влагу — слезу? Нет. Капельку пота, пробившуюся сквозь белила. Он убрал палец, посмотрел на него, как будто ожидая увидеть что-то новое.
Потом его взгляд снова упал на нее. И в его глазах уже не было только изумления или вожделения. Было вопрос. Немой, но красноречивый вопрос существа, стоящего на пороге новой вселенной. Вселенной, в центре которой стояла она.
Шамхат ответила без слов. Она сделала шаг вперед, сократив и без того крошечную дистанцию между ними. Она взяла его огромную, мозолистую ладонь в свои изящные руки и мягко, но уверенно прижала ее к своей груди. К теплой, живой плоти над бьющимся сердцем. Он вздрогнул, как от удара, но не отдернул руку. Его пальцы сжались, ощупывая, познавая.
Он издал звук. Глубокий, грудной, не то рычание, не то стон. Звук пробуждения не тела — души. Звук первой встречи Человека с Человеком через призму плоти и тайны. Дикий Человек встретил свою Судьбу у водопоя. И Судьба была обнажена, прекрасна и неумолима.