Жизнь и удивительные приключения Больгена

Сестра, я вернулся живой

О своей семье трудно говорить целенаправленно. Как это — рассказать, как любишь своих близких? Беспричинно, бессознательно, навсегда. Что тут еще скажешь? Начну, пожалуй, с сестры, потому что ее преданность и любовь синим платочком сопровождали меня и в детстве, и дальше во взрослой жизни.

Люблю я ее по-своему: без громких слов и высокопарных выражений. Мы никогда не были из тех, кто обнимается по поводу и без. Но связь наша — крепче многих клятв.

Она старше меня на шесть лет. Для ребенка это целая эпоха. Когда я был мелким, она со мной возилась как вторая мама: подкидывала на руках, катала на спине, делала мостик, учила кувыркаться, баловалась. Мы танцевали под магнитофон, смеялись, она строила из себя строгую воспитательницу, а я все равно лез к ней.

Потом появились мальчики, и я резко отошел на второй план.

— Отойди, салага, мне некогда!

Я сразу бросался в драку, а мама только вздыхала:

— Что у меня за дети, как кошка с собакой!

Мы дрались всерьез, и чаще всего сестра побеждала — опыта больше. Я бежал к маме с соплями и жалобами, а отец перехватывал меня на бегу и вместо сочувствия добавлял ремня.

Перелом случился, когда я подрос и начал заниматься спортом и показывать первые результаты ГПО физо. Однажды по старой привычке сестра набросилась на меня, решила «повоспитывать». Я подхватил ее на руки и аккуратно бросил на диван. Она смотрит округлившимися глазами:

— А чо это?

— Ничо, — отвечаю. — Братик вырос.

С того дня драки закончились и уступили место уважению. Когда я задерживался допоздна, она тихонько открывала дверь, чтобы родители не услышали. Я делал то же самое для нее. Мы стали союзниками и только-только открывали для себя братско-сестринскую любовь.

Когда я поступил в военное училище, денег не было. А сестра уже взрослая, замужем, работает. Я клянчил у нее деньги, но она всегда держалась строго: лишнего не даст. Один раз уговорил на пиджак — френч со стойкой. Поехали в Нижний, купили. Я в нем чувствовал себя почти офицером. Мы шли домой пешком, разговаривали, и она улыбалась: знала, что деньги потрачены не впустую.

Помню случай с бабушкиным самогоном. Перед смертью бабушка сказала: в дровах спрятаны две трехлитровые банки — на поминки. Похороны прошли, про самогон забыли. Да тем более дровяников этих у нас — целая куча. Поди знай, куда там бабушка свой ценный груз спрятала.

Как принялись искать, распотрошили все дровяники. Ничего. Отец махнул рукой:

— Ну ее, к праотцам. Раз уж выволокли, давайте переложим дрова по-другому, — распорядился отец и ушел.

Мы с сестрой уныло таскали поленья, и вдруг — грохот, поленница осыпалась, а под ней две банки чистого как слеза самогона. Мы переглянулись, мол, хорошо, что мы нашли. Сейчас как отольем себе по шкалику — надолго хватит. Никто же не знает, сколько самогона в банке было…

Было, да сплыло. Пока мы рядились, где взять тару для перелива, отец сзади подкрался и как гаркнет:

— А чо притихли? О, молодцы, нашли бабушкин самогон.

Пролетели мы с сестрой, как фанера над Парижем. Зато в очередной раз убедились, что ближе нас друг у друга никого нет.

Много лет спустя, каждый раз отправляя меня в горячую точку или на войну, она будет говорить мне одну и ту же фразу:

— Возвращайся живой.

Эту мантру я понесу с собой на поле боя. Эту молитву и напутствие я буду помнить, когда буду выходить с передовой и звонить домой — сначала сестре, а уже потом родителям. И я знаю: если что — она будет стоять за меня горой, она сгладит углы, но она же пойдет со мной петь в караоке и танцевать, словно в последний раз.

Печатка

Леха — друг мой — поступил в мореходку. Тоже специальность военная, но моряков почему-то любят больше, их уважают, не то что нас, пехоту. Соответственно, девчонки облепляли его еще на подходе к дискотекам и барам, вместе с приключениями, правда.

В свой первый отпуск мы прибыли оба одновременно: денег по нулям, а боевой задор и молодая кровь так и манят веселиться. На учебе мы как-то негласно сговорились жить «на свои»: стыдно у родителей денег просить двум здоровым лбам.

И вот утром прибегает ко мне Леха с глазами, как у мальчишки, которому выдали талоны на сладости со всей деревни.

— Олег, я нашел печатку — болт конкретный, с биркой, с пробой.

Я надеваю — вроде, приличный экземпляр. Снимаю, а там след зеленый — не похоже на золото, сразу фальшивка выдает себя.

— Да нет, золото это, вон же бирка, — утверждает счастливый Леха, сейчас сдадим и куролесить помчимся.

— Ты где ее нашел? Дома? Разве можно у матери брать?

— Не ссы, она в такой дали лежала, что мать уже сто лет про нее забыла.

— Ох, помяни мое слово: достанется тебе на орехи, моряк — с печки бряк.

Накаркал. Едем на вокзал, находим дельцов, сдаем печатку, деньги жгут карман. Триста на двоих, может, больше — не помню. Прогуляли все за пару дней: пиво, девчонки, дискотеки — дело нехитрое. Деньги тают быстрее весеннего снега, когда ты молод, горяч и только вернулся после полугода строевой и зеленых мундиров.

Наступила очередная суббота — дискотека в деревне, мы «добивали» последние рубли с печатки. Мы уже хмельные, девчонки веселые, а музыка нас что-то не заводит. Зато Леха способен завести любой праздник и устроить приключения.

— Олег, сгоняй ко мне домой. Там мать, кассеты мои даст. Я не могу сам, тут Ленку обработать надо, сам понимаешь.

Ладно, чего не сделаешь для друга. Приезжаю к подъезду его дома, захожу; со второго этажа от Лехиной квартиры спускаются двое крепких ребят.

— Пацаны, вы к Лехе?

— Да, а ты кто?

— Я друг его.

— А ты какой друг?

— Самый настоящий.

— Значит, в курсе про печатку.

— Получается так…

— Пакуйся, дело есть к Лехе.

Садимся в «семерку», и я уже понимаю, что привело их темным вечером к Лехиной квартире. В машине среди запаха перегара различаю голос с заднего сиденья:

— Представляешь, что вы сделали? Вы нас кинули. Вы нам должны.

— Вы про печатку, пацаны? Я так и понял…

— Попадос на бабки: вернете наше и сверху накинете. Иначе крышка.

— А давайте так, — говорю я, чтобы хоть как-то сбить градус, — я никуда не поеду и его не сдам. Дайте слово, что не тронете Леху.

Они переглянулись. Один хмыкнул:

— Ты чо, конченый? Мы тут условия ставим. Вези, там посмотрим.

— Не, ребят, я друга не сдам. Пока слово пацанское не дадите, что Лехе ничего не сделаете, не повезу, хоть здесь режьте меня.

На переднем сиденье сидел взрослый мужик, вполоборота повернулся ко мне и сказал:

— Показывай дорогу, не тронем, обещаю.

Приехали на дискотеку, я разыскал Леху и описал ему ситуацию. Мол, надо улаживать конфликт, сами наворотили, самим расхлебывать. У Лехи поджилки трясутся, про Ленку он напрочь забыл. Делать нечего, надо идти, а то дело еще чем похуже кончится. Придется тебе, Большаков, опять все «терки» на себя брать.

Сели в машину, а ребята туфту впаривают: в разы дороже требуют, чем мы за печатку выручили. Я честно признаюсь, что мы учимся и лишних денег на «сверху» у нас просто-напросто нет. Вернем, что взяли, а остальное — никак.

— Слышь, ты кто вообще такой? Как базаришь?

— Курсант Большаков, а в чем дело?

— Ну-ка выходи, поговорим, — сказал тот взрослый мужик с переднего сиденья, — ты Евгения Ивановича сын, что ли?

— Я, — уверенно отвечаю я, уже понимая, что батина репутация меня из задницы достала. И меня, и Леху.

— Респект бате. Отличный мужик, знавал его в прежние времена. Сколько всего пережили, лучше не рассказывать. Придешь домой, передавай ему привет от Михалыча. Ладно, вернете наше, плюс 10 % сверху. По рукам?

Договорились честно, по-мужски. Через пару дней печатку вернули — не в целости и сохранности, но вернули.

Спустя время мы с Лехой разъезжались по учебкам. Чтобы вернуть деньги, назначили встречу как раз на вокзале. Я не знал, что отец захочет поехать провожать меня. Ну, думаю, не избежать мне прощальных тумаков, когда отец увидит старого знакомца. Но все обошлось: деньги я передал незаметно, а отец и Михалыч — тот мужчина с переднего сиденья — обнимались-братались. Михалыч ни взглядом не подал виду, что знает меня.

Деньги мы отдали, и дело уладилось. А отцу я ничего не сказал. Узнал бы, в какие я передряги вписался, башку бы мне снес. От сердца отлегло, но я тогда понял, что вдали от дома отцовская репутация больше не будет выручать меня из каждой передряги. Пора взрослеть.

Про отца

Если обернуться назад и попытаться сложить воедино всю мою прожитую жизнь — с войной, службой, падениями, удачами, людьми, что приходили, учили меня и уходили, — то в ее центре неизменно встанет один человек. Мой отец. Не потому, что он был строгим, или всесильным, или мудрым. Совсем нет. Он был тем родником, из которого проистекала моя стойкость, моя человечность, моя упрямая мужская честность, мое доверие и вера в людей. Все, что говорил или делал мой отец, потом пригодилось и в армии, и на войне, и в жизни — в той, где иной раз страшнее, чем под обстрелом.

Эта глава о нем — о человеке, который сделал меня таким, какой я есть.

В девяностые мне было лет двенадцать или тринадцать. Время было шумное, шебутное, опасное, словно разом отменили все правила и стерли все границы. Кто помнит, тот не романтизирует те непростые времена, как сейчас принято.

Отец в тот день прилег подремать, а я сидел в комнате один, занимался своими подростковыми делами. Вдруг звонок в дверь — резкий, настойчивый. Я выглянул в окно и увидел во дворе две огромные машины, по тем временам прямо как из кино про бандитов — «лексусы», «крузаки» и прочие показательные «гробы на колесах». Внутри все оборвалось: «За батей приехали. Убивать».

Открываю дверь. На пороге — трое: плечистые, лысые, в кожанках, быковатые, словно сошли с экранов балабановского «Брата» или «Бумера».

— Привет, малой, — говорят.

— Здрасте, — отвечаю еле слышно.

— Батя дома?

— Нету его… — бормочу. — Не знаю, где…

А у самого колени дрожат так, что трудно стоять. И вдруг сзади голос отца:

— Олег, кто там?

Парни сразу переменились в лице.

— О, он дома же, — говорят. — Здрасьте, Евгений Иваныч.

Я вообще ничего не понимаю. Они заходят, мягко отодвигая меня в сторону. Отец выходит навстречу — спокойный, будто и не боится их совсем.

— Вася! — улыбается. — Здорово.

Парни несут в руках пакеты, набитые колбасой, фруктами, мясом, сыром и еще чем-то неизвестным простому человеку в девяностые. Богатство по тем временам неслыханное.

— Мы к вам приехали сказать спасибо, Евгений Иваныч, — говорят.

Сели на кухне, налили коньяку. И начали вспоминать, как отец учил их в интернате — физкультуре, дисциплине, мужскому поведению.

— Вы нас, Евгений Иваныч, гоняли всегда по делу. Только благодаря вам мы людьми стали.

Посидели минут двадцать, оставили все принесенное добро и уехали. Я стоял посреди коридора и не мог понять: что это было? Только что судьба протащила меня от угрозы быть замоченным бичами до теплых слов в адрес моего бати.

— Папа, кто они?

— Ученики мои, — ответил он просто. — Хорошие ребята.

Меня осенило: если к человеку такие люди возвращаются — значит, он что-то очень правильное сделал в этой жизни. Я так гордился, что меня распирало на части. А отец только ухмылялся.

С детства он вкладывал в меня крепкость и стойкость не приказами, а примером. За домом в нашем дворе стоял турник, высокий, добротный, сваренный какими-то очень пришитыми к месту руками.

Папа поднимал меня к перекладине, и я подтягивался — в четыре года целых пять раз! Мыслимое ли дело! Он хвалил, показывал соседским мужикам: «Смотрите, как Олежка может». Я помню, как грудь расправлялась от этих похвальных речей.

В пять лет я уже отжимался тридцать пять раз, подтягивался десять. Он не принуждал, не кричал, просто делал со мной рядом. И я повторял.

Мама как-то принесла домой кубок — второе место на лыжных соревнованиях среди школ. Мы с ней бежали вместе и едва уступили другой семье. Я тогда был маленький, но помню, как светилось все внутри.

Отец привил мне любовь к лыжам: в любой мороз я скользил через лес, по сугробам в школу. Не будешь же возиться с лыжами в автобусе.

Старшие ребята уже бегали на пластиковых лыжах, а у меня деревянные. Было стыдно, и я канючил:

— Пап, ну у всех пластиковые…

— Заслужишь — будут пластиковые, — отвечал он, — или сломаешь эти.

Легко сказать, да сложно сделать. Лыжи было жалко, я к ним привык, поэтому просто взять и сломать намеренно не хватало совести. Просто выкинуть — тоже было бы непозволительной роскошью. Поэтому я решал вопрос по-другому: катался с самых крутых горок, выполнял такие фристайлы, что впору было шею сломать. Носился по склонам просто на убой. Слава богу, до убоя не дошло. Лыжи исправно катали меня и совершенно отказывались ломаться по-доброму. Гвозди бы делать из таких лыж.

И вот однажды, придя домой из школы, я заявил:

— Папа, лыжи не ломаются. У меня рука не поднимается их сломать, совесть не позволяет.

Папа похлопал меня по плечу, ничего не сказал, только хитро ухмыльнулся.

Не прошло и недели, ситуация вдруг резко изменилась в мою сторону. Не скрою, я ждал, но все равно сюрприз вышел отменный.

— Я сегодня первый на физкультуре. Физрук похвалил. Даже грамоту, сказал, выпишет.

Мама лукаво улыбнулась, толкнула отца. Тот открыл кладовку, достал новые пластиковые лыжи и протянул мне:

— Заслужил, забирай.

Счастье было такое, которого не купишь нигде и никогда. Это детское чувство восторга от оценки отца и счастливых глаз матери нельзя сейчас раздобыть нигде. Жаль, что тогда я не ценил эти редкие определяющие меня моменты.

Плавать он тоже учил меня по-своему, тяжелой, но крепкой рукой. Сажал на спину, плыли к середине озера. Там отпускал, привязав к животу пенопластовый пояс, и говорил:

— Греби, сынок, греби.

Я барахтался, захлебывался, отталкивался от дна, но плыть учился сам, своим телом, своей волей. Пойдешь ко дну, оттуда прыгнешь кверху, снова утягивает вниз, снова борешься — вот такими прыжками и научился. Позже он научил меня плавать брассом и только тогда разрешил одному ходить с пацанами на речку. Радости-то было!

Вот так, легко и незаметно, он закладывал в меня силу, выносливость и привычку не бросать начатое. Что бы ни говорили, советское строгое, порой авторитарное и холодное воспитание давало свои плоды. На том и стоим.

Отец редко был строгим, но строгость его всегда была честной и прямой. Помню один летний случай, я уже был взрослый по своим меркам. По факту — сосунок с невысохшим молоком на губах.

Пришло время окучивать картошку (помните такое развлечение всех семей?) — вся семья волей-неволей выходит в поле спозаранок и приступает к благородному крестьянскому труду. А я только под утро домой явился — гулял всю ночь. Лег спать, только глаза закрыл, только в сон провалился — отец будит.

— Я тебя предупреждал. Вставай, айда на картошку, гуляка!

— Батя, давай позже! Я сам все сделаю! Отцепись.

Но он тянет меня на поле. Там жара, комары, работы — отсюда и до следующего понедельника. Я устал, злой, потею, еле тяпку держу. Отец сначала терпел, несколько раз подначил меня «Олег, соберись». Раз, два, три, и тяпка полетела прямиком мне в лоб. Я пригнулся. Орудие труда пролетариата пролетело мимо.

— Ладно, — разозлился отец. — Всем домой, пусть этот архаровец сам разбирается.

Мама с сестрой вздохнули и уныло поплелись домой. В понедельник он ушел на работу, а я собрал пацанов, объяснил все как есть. Притащили магнитофон, пенного напитка, тяпки — и до обеда мы вчетвером окучили все поля.

Отец работал неподалеку на лесопилке и в обед пошел проверить поле. Увидел результат — долго стоял молча. Дома он подошел ко мне, сел рядом на диван, где я развалился, чтобы отдохнуть после бесконечного окучивания картошки:

— Молодец, сынок. Слово свое держишь.

И я понял, что мужчина становится мужчиной не тогда, когда показывает силу, а когда способен исправить ошибку. Хоть и скрывал, но отец сильно гордился мной в тот день. Украдкой шептал матери, что вырастил нормального мужика и переживать за меня не стоит. Хотя мама есть мама: она все равно переживает по сей день.

Но и он, такой сильный, такой разумный, однажды попался на крючок мошенников. Приехал в город менять ваучер (помните такое чудо?), дал его перекупщику на вокзале. Тот ловко пересчитал деньги, сунул отцу в руки — а там оказалось пять рублей вместо тридцати. Ловкость рук и сплошное мошенничество. Отец сразу скис, понял, что попался на удочку «разводил», и по дороге домой пропил эти пять рублей с досады, только и сказал нам потом:

— Ошибся… бывает.

Годы идут, а я все больше понимаю, что отец не просто вырастил меня. Он сделал из меня человека, буквально слепил, создал, изваял, сформировал. Его уроки — без громких слов, без морали, без ремня и шаблонных наставлений — выручали меня потом и на войне, и в армии, и в жизни.

Если он брался за дело, любой знал: дело будет сделано. Даже к военному училищу он готовил меня со всей отдачей, словно сам сдавал вступительные экзамены: гонял меня по пересеченной местности, заставлял отжиматься, подтягиваться, ходить на руках, чтобы не опозорить его честь учителя физкультуры. А ведь я и так был подтянут и натренирован.

Я знаю: если я чего-то в этом мире и стою, то это на 80 % его заслуга. Его руки поднимали меня на турник.

Его голос и объяснения учили плавать.

Его пример учил держать слово.

Его ошибки — не бояться своих.

Когда я думаю, каким должен быть мужчина, — я думаю о нем. О человеке, который однажды открыл дверь трем лысым великанам и спокойно пустил их в дом. Это, наверное, и есть главная вещь, которую отец оставил мне в наследство: не сила кулака, а сила пламенного увлеченного сердца.

Наиграли

Девяносто девятый год шел своим чередом, мы с ребятами учились от рассвета до заката, грызли гранит военной науки и познавали другие прелести со вкусом кирзового сапога. Нас, курсантов военного училища, тогда отправляли по ближайшим воинским частям — чтобы, значит, посмотрели, как войска живут на самом деле. Не по уставам да книгам и тетрадкам, а в быту, по службе настоящей. Такое короткое погружение, проба пера, военная жизнь без прикрас.

Меня тогда занесло в Москву. Иду по переходу — людской поток, запах пирожков, сквозняки, тощие музыканты в углах пиликают. И вдруг слышу знакомую интонацию, как будто кто-то из прошлого тихо постучал по плечу. Оглядываюсь — стоит Витька, друг мой школьный, сын священника, душа светлая. Руки у него — только музыку из инструмента извлекать, потому и узнал его издалека. Учился он в Гнесинке, скрипач от бога. Не виделись бог знает сколько, и вдруг — такая встреча.