Кабинет энергопрактика. Отстойник для потерянных Душ

Глава 4. «Фантом» и танцующие тени

«Фантом» оказался не кричащей неоновой коробкой, а приземистым, вытянутым зданием из тёмного стекла и ржавых панелей из кортен-стали на краю города. Оно выглядело как инопланетный корабль, прилипший к кирпичным бокам дореволюционной фабрики. Без вывески, без очереди. Только узкая щель входа, подсвеченная снизу матовым неоново-багровым светом, и два непроницаемых исполина у дверей с ничего не выражающими лицами.

Лилит кивнула одному из них. Тот молча отступил, и тяжёлая дверь, обитая чёрным металлом под старину, беззвучно отъехала в сторону, выпустив наружу вздох – густой, тёплый, состоящий из басового гула музыки, запаха дорогого табака, кожи, пота и чего-то сладкого, химически-приторного, отчего сразу пересыхало во рту.

Войти внутрь было похоже, как шагнуть в другую атмосферную прослойку. Давление изменилось. Звук не бил в уши, а обволакивал, вибрировал в грудной клетке и костях черепа. Свет – не светил, а разрезал лучами: вспышки индиго и кроваво-красного прорезали клубящийся дым, выхватывая на микросекунды фрагменты тел в экстатическом танце, блики на стёклах, отражения в чёрных зеркальных стенах. Воздух был сладким и тяжёлым, как сироп. Им было трудно дышать.

Артём замер на пороге, позволив волне внутренней атмосферы прокатиться через себя. Его дар, всегда находившийся в полутени, взвыл от перегрузки. Он зажмурился на секунду, пытаясь собраться, выстроить внутренний щит. Белый шум. Нейтралитет. Но здесь не было ничего нейтрального. Каждый квадратный сантиметр пространства кричал, стонал, смеялся визгливым смехом низкочастотных вибраций.

– Привыкайте, – голос Лилит прозвучал прямо у его уха, перекрывая гул. Она взяла его под локоть, её прикосновение было холодным, как металл двери. – Первый раз всегда шокирует. Не пытайтесь всё понять. Просто… впитывайте.

Она повела его вглубь, мимо бара, где жидкость в бокалах светилась собственным, ядовитым фосфоресцирующим светом, мимо полутемных альковов, где силуэты сливались в единые, пульсирующие тени. Артём шёл, чувствуя кожей, как на него липнут взгляды. Не любопытные, а оценочные. Как будто он был не человеком, а инородным образцом, внесённым в неестественную среду.

И тогда он позволил себе посмотреть по-другому. Не глазами. Тем внутренним зрением, что было обострено до боли.

Физический мир – танцпол, бар, люди – отплыл, стал полупрозрачным фоном. А на передний план выступило это.

Тонкий план здесь не был отдельным измерением. Он был гноящейся подкожной тканью реальности, прорвавшейся наружу. Воздух «Фантома» кишел. Не метафорически. В пространстве между людьми, в дымах, в самих лучах света кишели сущности. Они не были демонами из гримуаров. Они были примитивными, голодными, почти безликими сгустками низкочастотной энергии. Одни, похожие на жирных, полупрозрачных пиявок, присасывались к затылкам танцующих, высасывая выбросы бездумного экстаза. Другие, напоминающие лохматых, многосуставных пауков, сидели в углах, сплетая клейкие сети из сплетен и злорадства, которые висели в воздухе липкой паутиной. Третьи – мельчайшие, как искрящаяся пыль, – роем вились над столами, подхватывая капли пролитого алкоголя, обрывки лживых клятв и обещаний.

Это была не оргия. Это был конвейер. Фабрика по переработке человеческих низменных эмоций в нечто, что эти твари могли потребить. И люди, эти красивые, богатые, упитанные люди, были не жертвами. Они были стадом. Добровольными, щедрым донорами.

Артём почувствовал, как его собственный щит, его белый шум, начал давать трещины под напором этой всеобъемлющей гнили. Его тошнило. Не метафорически. Спазм подкатил к горлу, горькой волной. Он остановился, упёршись ладонью в холодную стену, чтобы не упасть.

И в этот момент его накрыло.

Не воспоминание. Явь. Более реальная, чем зеркальные стены вокруг.

Звук. Не бас, а глухой, разрывающий барабанные перепонки удар. Грохот обрушения. Крики. Но не здесь. Там. Вон та ниша с красной бархатной портьерой – на её месте вдруг возникает проём развороченного снарядом дома. Из темноты на него смотрит не пара влюблённых, а женщина. Она не плачет. Она держит на руках что-то завёрнутое в серое тряпьё. Её глаза пусты. Аура… у неё нет ауры. Только та самая леденящая пустота, что он видел во рву. И он чувствует это пустое место кожей, всеми нервными окончаниями, как физическую боль, как разрыв в ткани мира. Он чувствует, как эта пустота хочет расползтись, вобрать в себя и его, чтобы прекратилось это невыносимое чувство – чувство вины, боли, беспомощности. Он хочет закричать, но не может. Он хочет помочь, но не знает как. Он просто стоит и чувствует. Чувствует её потерю, её мёртвого ребёнка, свою никчёмность, пыль на губах, запах гари и смерти…

– Артём. – Голос Лилит прозвучал, как удар хлыста. Чьи-то пальцы впились ему в запястье с такой силой, что кости хрустнули.

Видение внезапно оборвалось. Он стоял, обливаясь ледяным потом, прислонясь лбом к прохладному стеклу стены. Сердце колотилось где-то в горле. Вокруг всё было на месте: танцпол, музыка, твари в воздухе. Никакого разрушенного дома. Только красная портьера.

– С вами всё в порядке? – спросила Лилит. В её голосе не было беспокойства. Был холодный, клинический интерес. – Вы побледнели.

– Воздуха… не хватает, – прохрипел он, отстраняясь от стены, вырывая руку. Его пальцы дрожали. Он судорожно сглотнул, пытаясь вернуть контроль. Провал был слишком глубоким, слишком реальным. Это была не просто память. Это было проживание заново. Здесь. Среди этого пиршества низости.

– Пойдёмте в VIP-зону. Там тише, – сказала Лилит, и её губы тронула едва заметная улыбка. Она вела его дальше, мимо танцпола, к массивной, чёрной двери, у которой стоял ещё один охранник. На этот раз человек – худощавый, с лицом аскета и глазами старого хамелеона, бесстрастными и всевидящими. Он молча отступил, пропуская их.

За дверью царствовала другая акустика. Звук сюда доносился приглушённым, далёким гулом. Здесь было просторно, темно и нарочито аскетично: полированный бетонный пол, низкие диваны из чёрной кожи, стены, представлявшие собой гигантские аквариумы, где медленно плавали причудливые, фосфоресцирующие рыбы. Их холодный, мерцающий свет был единственным освещением. Воздух был чище, но от этого лишь отчётливее чувствовалась та тяжёлая, наркотическая сладость.

И здесь тоже кишмя кишели сущности. Но другие. Крупнее, сложнее, сытее. Они не метались, а плавно парили в воздухе, как скаты или манты, с достоинством хищников, кормящихся с барского стола. Артём видел, как один такой, похожий на тень с множеством щупалец, обвил плечи сидящего в углу мужчины, а тот, не замечая ничего, томно закинул голову и засмеялся, выпуская струйку сизого дыма. Способности Артёма фиксировали чёрный, маслянистый поток, перетекающий от человека к сущности. Страх. Не панический, а сладкий, томный страх потери контроля. И сущность смаковала его, как дорогой ликёр.

– Подождите здесь, – сказала Лилит, оставляя его у бара, где бармен-призрак молча смешивал жидкости, светящиеся в темноте. – Я представлю вас хозяйке.

Артём остался один, чувствуя себя всё тем же образцом под микроскопом. Он пытался не смотреть прямо на плавающих в аквариумах-стенах тварей, но ощущал их внимание. Они знали, что он их видит. Им это, похоже, было любопытно.

И тогда он почувствовал её. Ещё до того, как увидел.

Вся комната, всё её пространство, включая этих сытых монстров, словно сделало лёгкий, почтительный реверанс. Музыкальная волна на мгновение изогнулась, подстраиваясь. Свет от аквариумов замер, а потом пульсировал в новом, более медленном ритме.

Она вышла из темноты в дальнем конце зала, как корабль из тумана.

Морена.

Ей можно было дать и сорок, и пятьдесят пять – и ни одна цифра не казалась бы правильной. Время на ней не то чтобы остановилось, а текло по каким-то своим, извилистым законам. Высокая, в ярко-алом платье, которое не столько облегало, сколько плелось за ней, как живая тень. Волосы – выбеленные, почти серебряные, спадая подчеркивая её незаурядность. Лицо – красивое, но красота эта была ледяной и безжизненной, как у античной статуи, которую использовали в ритуалах слишком долго. Глаза – огромные, цвета старого льда, с почти вертикальными зрачками, как у кошки. И это не были контактные линзы. Это были её глаза.

Она шла медленно, и с каждым шагом мир вокруг слегка осыпался. Не физически. На тонком плане. Казалось, реальность не выдерживает её присутствия и крошится по краям, обнажая ту самую тёмную, кишащую изнанку, которой здесь дышали.

Лилит скользнула к ней, что-то шепнула, кивнув в сторону Артёма. Морена повернула голову. Её взгляд был тяжёлым, осязаемым. Он прошёлся по Артёму с головы до ног, и тому показалось, будто с него сдирают кожу, слой за слоем, обнажая все трещины, все страхи, весь тот ржавый гвоздь памяти.

Она приблизилась. От неё не пахло ничем. Это было самым странным. Вокруг бушевали запахи, а от неё исходила только… тишина. Абсолютная звуковая пустота.

– Артём Воронов, – произнесла она. Её голос был низким, грудным, и в нём звенели крошечные осколки. – Лилит говорит, вы умеете видеть. Что вы видите сейчас?

Он заставил себя встретиться с её ледяным взглядом.

– Я вижу клуб. Людей.

– Скучно, – она сделала лёгкий, разочарованный жест. – Все видят людей. Я спрашиваю о другом. О моих… постоянных посетителях.

Она знала. Конечно, знала.

– Я вижу энергетические аномалии, – сказал он, выбирая слова с осторожностью. – Связанные с сильными эмоциями.

Морена улыбнулась. Её улыбка не дошла до глаз.

– «Аномалии». Мило. Они – атмосфера. Декор. Основа бизнеса. Без голодных… гостей, – она кивнула в сторону парившей в воздухе тени-манты, – не было бы и сытых клиентов. Вам понравилось у нас?

Её рука, длинная, бледная, с тонкими, чуть слишком длинными пальцами, поднялась. Не для рукопожатия. Она медленно, почти нежно, провела кончиками пальцев по его кисти, лежавшей на стойке бара.

Прикосновение было сухим и холодным, как чешуя.

И внутри Артёма, в самой глубине черепной коробки, прямо за глазами, раздался звук.

Тихий, бесконечно длящийся хруст разбитого стекла.

Не метафора. Физиологическое ощущение. Будто хрустальный бокал треснул у него в мозгу, и теперь осколки, мелкие, острые, вибрируют, впиваясь в ткань сознания. Боль была не сильной, но невыносимой своей чужеродностью. Это был звук ломающейся защиты. Звук того, как что-то чужое ставит на него свою метку.

Он дёрнул руку, но Морена уже отпустила её. Её ледяные глаза светились едва уловимым удовлетворением.

– Интересная резонансная частота, – заметила она задумчиво. – Грубая, солдатская. Но с трещиной. Глубокой. Такие всегда… звучат громче. И привлекают больше внимания.

Звон в голове постепенно стихал, оставляя после себя странную пустоту и тонкую, как лезвие, тревогу. Метка. Его пометили.

– Внимания кого? – спросил он, и голос прозвучал хрипло.

– О, вы знаете, – Морена обвела взглядом зал, где плавали твари из тонкого плана. – Голодных всегда больше, чем еды. А вы… пахнете чем-то новым. Неиспорченным. Военным горем. Это редкая, терпкая приправа.

Лилит, стоявшая чуть позади, мягко кашлянула.

– Мы здесь по делу, Морена. Его интересуют следы.

– Следы? – повторила хозяйка «Фантома», не отводя взгляда от Артёма. – Всё, что приходит сюда, оставляет следы. Некоторые – навсегда. Ваша сестра, Лилит, была… щедрой на эмоции. Яркой. Её след ещё не остыл. Он ведёт вглубь.

– Вглубь? – переспросил Артём.

– В нижние залы, – пояснила Морена. – Где вкусы становятся тоньше, а аппетиты – изощрённее. Но туда нужен особый пропуск. И особое… понимание правил.

Она снова посмотрела на него, и в её взгляде было предложение. Опасное, сладкое, как яд.

– Возможно, вы захотите изучить наши правила поближе, Артём Воронов. Для человека, который видит, здесь могут открыться большие возможности. Большие, чем чистка аур менеджеров. Вы можете не только видеть голод… но и кормить его. Или управлять им. За соответствующую плату, разумеется.

Соблазн висел в воздухе, гуще дыма. Власть. Понимание. Возможность наконец-то не быть жертвой этого дара, а использовать его. И деньги. Очень большие деньги.

– Мне нужно подумать, – выдавил он.

– Конечно, – Морена кивнула, как будто и ожидала этого. – Подумайте. Но недолго. Следы имеют свойство исчезать. И голодные… ждать не любят.

Она повернулась и поплыла прочь, обратно в темноту, её платье-тень волочилось по полированному полу. Лилит снова взяла Артёма под локоть.

– Пойдёмте. Вы получили свою дозу впечатлений.

Они вышли обратно в грохочущий ад главного зала. Звонкий хруст разбитого стекла в голове Артёма окончательно стих, но ощущение хрупкости – осталось. Будто, всё его естество, все его защиты, да и сама реальность вокруг – всего тонкое стекло, и на нём теперь есть трещина с её отпечатками пальцев. И через эту трещину за ним теперь наблюдают. Те, что плавают в тёмной воде. Те, что парят в сладком, отравленном воздухе.

Он вышел на холодный ночной воздух, и тот показался ему невероятно чистым и пустым после удушья «Фантома». Но пустота эта была обманчива. Он увёз с собой в кармане очередной конверт с деньгами. И в самой глубине сознания – тихий, не стихающий звон чужого внимания.

Глава 5. Охотник за порывами

Три дня звон в голове не проходил. Он не был громким – тонкий, высокий, как комариный писк на самой границе слуха, но постоянный. Фоновая радиопомеха реальности. Особенно он усиливался в тишине: когда Артём пытался уснуть, сидел в пустом кабинете или просто смотрел, как дочь рисует, пытаясь поймать ускользающее чувство покоя. Звон напоминал: ты помечен. На тебя смотрят.

Деньги от Лилит лежали в ящике стола, чужая, толстенькая пачка. Он ещё не потратил ни копейки, как будто прикосновение к ним окончательно втянет его в водоворот. Но искушение висело в воздухе квартиры, гуще запаха ужина. Ольга чувствовала перемену. Она не спрашивала, но её взгляд стал более внимательным, прикосновения – как бы случайными, проверяющими. В её ауре, рядом с той самой трещиной-паутинкой, которую он теперь видел постоянно, появилась тонкая, тревожная рябь. Как от брошенного в воду камня. Камня по имени Лилит.

Он не мог больше ждать. Ожидание разъедало его изнутри. И звон, этот проклятый звон, был не просто меткой. Он был… проводником. Чуть только Артём расслаблялся, граница между мирами начинала зыбиться, искажаться, как в жаркий день над асфальтом. «Фантом» тянул его обратно магнитом болезненного любопытства и страха.

Поэтому в четверг вечером, сказав Ольге, что задержится у клиента (технически это была правда, он сам себе и был клиентом), он остался в кабинете. Выключил свет, отключил телефон, сел в старое кожаное кресло, испещренное трещинками, и приготовился сделать то, чего избегал все эти годы – сознательное, глубокое погружение в тонкий план не для простого «видения», а для путешествия.

Ритуала не было. Только дыхание. Глубокий, медленный вдох, задержка, выдох – будто он готовился к прыжку с большой высоты. Он сосредоточился на звоне в голове. Не пытаясь его заглушить, а напротив – настроился на его частоту. Если это метка, то пусть станет маяком. Он представил, как его сознание, тяжёлое и плотное, как камень, начинает таять, становиться легче, прозрачнее. Как границы тела, начинают размываться.

Сначала отступили звуки улицы: гул машин, далёкие голоса. Потом погасли остаточные пятна света под веками. Мир погрузился в густой, бархатный мрак. И тогда начал проявляться другой мир.

Он не пытался придумывать образы. Он сами начинали проявляться.

Пространство кабинета предстало перед ним в виде скелета из сияющих, холодных линий – энергетических следов. Здесь, на стуле, – его собственный, беспокойный, с рваными краями отпечаток. Там, у двери, – застывший, липкий след пьяного клиента с его чёрным каналом. На столе – тусклое, невнятное пятно страхов и надежд сотен посетителей. Но всё это было блеклым, неинтересным. Его внутренний взгляд, ведомый назойливым звоном, рванулся сквозь пол, сквозь бетонные перекрытия, туда, откуда исходила тяга, – в сторону промзоны, к реке, к «Фантому».

Он не летел. Он скользил по наклонной, как поезд в тоннеле. Сияющий скелет города мелькал за окном восприятия: яркие узлы баров и ресторанов, тусклые свечения жилых домов, чёрные, прогнившие дыры заброшек. И впереди – пульсирующая, многослойная гроздь багрового и индиго. «Фантом». Его тонкоплановая сущность напоминала гигантский муравейник или улей, где вместо мёда текли густые, перебродившие эмоции.

Артём «приземлился» на окраине этого энергетического образования. Здесь, на подступах к главному световому ядру, царил хаос попроще. Это были задворки, помойка тонкого плана. Воздух (если это можно было назвать воздухом) был густым, вязким и звонким одновременно – он дрожал от обрывков музыки, смеха, стонов, криков. Всё было окрашено в грязные оттенки пота, алкоголя и дешёвого возбуждения.

И тут он увидел их. Тварей, которых заметил в клубе, но теперь в их естественной среде. Они не были привязаны к физическим объектам. Они были сами по себе, принявшими уродливую форму. Сущность злорадства в виде пернатого создания с клювом, клевавшего крошки чужих падений. Сущность тщеславия – переливающийся пузырь, раздувающийся от каждого взгляда и лопающийся с тихим всхлипом. Они сновали, копошились, дрались за более жирные крохи.

А среди них, чуть в стороне, двигалось что-то более целенаправленное. Не просто падальщик, а охотник. Артём сфокусировался.

Это существо было ниже многих других, приземистым, словно приплюснутым к самой плёнке реальности. Его форма постоянно текла, менялась, но основу составляло нечто, напоминающее то ли жабу, то ли голого землройщика с огромной, безглазой головой и широким, щелевидным ртом. Оно не летало, а просачивалось, перетекало от одного источника к другому. Его добыча была специфической: не грубый гнев или страх, а мимолётные, острые всплески страсти, похоти, того самого мгновенного вожделения, что вспыхивает и гаснет между незнакомцами на танцполе. Существо вытягивало длинный, тонкий, как червь, язык и ловило эти всплески, как мух, с быстротой хамелеона. Каждая пойманная «кроха» заставляла его бесформенное тело слабо пульсировать тусклым, розоватым светом. Оно было жадным, но осторожным, боязливо отскакивая от более крупных и сытых сущностей.

Похлебник. Слово пришло само, точное и омерзительное.

И тут Артём поймал другой след. Слабый, бледно-золотой, перепутанный с миллионами других, но всё ещё различимый. В нём чувствовалась лёгкая беспечность, тяга к яркому, к огням, и тот же химически-сладкий шлейф, что и на браслете. Сестра Лилит. Её эмоциональный отпечаток вёл с задворок вглубь, к самому сердцу энергетического клубка, в те самые «нижние залы», о которых говорила Морена.

Нужно было двигаться. Но Похлебник, казалось, охранял этот проход – или просто кормился рядом с ним. Артём попытался обойти, сжав своё тонкоплановое тело (ощущение, будто втягиваешь живот и всё существо одновременно), чтобы стать менее заметным.

Не вышло. Похлебник замер. Его безликая голова повернулась в сторону Артёма. Он почуял не добычу, а наблюдателя. И в этом наблюдении, в самом факте внимания, исходящего от другого существа тонкого плана, было что-то для него непривычное и потому враждебное.

Существо издало тихий, скрипучий звук, похожий на трение пенопласта о стекло. Оно оторвалось от своего «пастбища» и поползло, перетекая в сторону Артёма. Не быстро, но с неприятной, неумолимой настойчивостью голодного падальщика, который учуял не еду, а возможную угрозу своему кормовому участку или… возможную, новую еду. Ведь сам Артём, его сознание, проникшее сюда, тоже излучало вибрации. Страх, решимость, любопытство – всё это было пищей.

Артём отступил. Его тонкоплановый двойник дрожал, образ начинал расплываться. Страх возвращал его в тело. «Нет. Надо держаться. Надо увидеть, куда ведёт след».

Похлебник ускорился. Теперь он двигался, как гигантская пиявка, оставляя за собой слабый, липкий след. Расстояние сокращалось. Артём почувствовал исходящую от твари волну тупого, инстинктивного голода. Это не был интеллект. Это была функция: поглощать, отнимать, рассеивать.

И когда холодное, липкое присутствие существа почти накрыло его, сработал старый солдатский инстинкт. Не бежать. Атаковать.

Он не знал, как это делается. Он просто захотел оттолкнуть эту мерзость. Вложил в это желание всю накопленную за неделю ярость, страх, отвращение. Всю ту ржавую боль, что нёс в себе.

Из того, что служило ему здесь центром, рванула слепая, неоформленная волна силы. Не гармоничный резонанс, а грубый энергетический посыл, удар бичом.

Волна ударила в Похлебника.

Тварь взвыла – тонким, визгливым звуком, от которого задрожали энергетические струны пространства вокруг. Её бесформенное тело вздулось, исказилось и отлетело назад, как тряпичный мяч, ударившись о невидимую стену следов и рассыпавшись на мгновение на сотню мелких, судорожно бьющихся частиц. Они тут же сбежались обратно, но форма стала ещё более уродливой и неустойчивой. От существа теперь исходил не просто голод, а испуг и злоба.

Артём стоял, вернее, висел в пространстве, потрясённый. Он это сделал. Он применил силу. Не для защиты ауры, а для атаки. И это было… ужасающе легко. И пьяняще. В месте удара гудело, как после выстрела.

Собравшись, Похлебник уже не полез в атаку. Он сжался в комок, его щелеватый рот скривился в подобии злобной усмешки. И тогда Артём услышал. Не ушами. Воспринял напрямую, как пучок грязных мыслей, брошенный в его сторону:

«С-с-сильный… Грубый. Глупый. Рвёшься туда, куда тебя зовут? Она уже в меню… давно смакована. И ты следующий. Метка на тебе… звенит. Для больших ртов. Мы только… за крошками с его стола…»

Сообщение, полное злорадства и жадного предвкушения, оборвалось. Похлебник, шипя, попятился и растворился в общей каше низших сущностей, как таракан в щели.

Артём остался один. Дрожащий от нового ощущения силы. Звон в голове после удара стал громче, превратился в настойчивый, зовущий гул. След сестры Лилит теперь казался не просто дорожкой, а приманкой, ведущей в самую пасть.

Он больше не мог здесь оставаться. Волна отдачи от удара начала выталкивать его, тонкоплановая проекция потеряла чёткость. Мир задрожал, поплыл.

Он рванулся назад, по энергетическому каналу, связывающему его с физическим телом в кабинете. Это было похоже на стремительное втягивание в узкую трубу под давлением.

Артём вскрикнул, вынырнув в своё тело, как тонущий. Он дышал, хватая воздух ртом, всё тело била крупная дрожь. Во рту стоял вкус меди и той самой сладкой химической гнили из «Фантома». Руки впились ногтями в подлокотники кресла.

Он сделал это. Он не только увидел, он взаимодействовал. И он узнал ужасную правду: сестра Лилит не просто пропала. Её… «смаковали». Она была в «меню». И теперь его метили как следующее блюдо.