Зажигая погасшие звёзды
- -
- 100%
- +
— Ладно, но я всё равно не могу поверить, что люди вот так просто взяли и в одночасье согласились жить в мире, без войн.
— А никто и не говорит, что это было просто и в одночасье, — возразила Эвелин, — тысячелетиями войны были нормой, как же взять их и отменить? Но уже примерно к двадцатому веку нормальность войн была поставлена под серьёзное сомнение. А позже и вовсе открылась простая правда — войны это способ передела пирога между правящими кланами, а умирать за это полагалось простым людям.
— И что, с тех пор воевать перестали?
— Нет, — ответил Марк, — но однажды нам всё это надоело. Мы, наша страна как раз завершила довольно длительную и кровопролитную войну. Этой войной противники пытались нас обескровить и разорить, но вышло всё как-то наоборот — возник новый Союз.
— Просчитались? Но где?
— А кто же знает? Аналитические оценки России никогда не совпадали с реальностью — система слишком сложная и непредсказуемая, как трёхзвенный маятник. Но они не оставляли попыток каким-то образом снова нас спровоцировать, чтобы в этот раз ну уж точно всё у них получилось. Правда, нам вовсе не интересна была их возня с перераспределениями военных бюджетов, чтобы их околовоенным барыгам случайно не похудеть на голодном пайке. По большому счёту, противник перестал нас интересовать в смысле хоть каких-то партнёрских или культурных отношений. Мы становились самодостаточной цивилизацией, без них, и приглашали присоединиться к нам других.
— Что же делать, если тебя провоцируют?
— Мы сделали простое и недвусмысленное заявление — господа, вы как хотите, можете воевать между собой сколько угодно, нас это не интересует. Вы можете попытаться на нас напасть или спровоцировать, но мы на вашу войну не придём. Мы отправим вместо себя наши ракеты в ваши столицы. Как остатки ваших народов будут после этого жить в ядерной пустыне, нас абсолютно не интересует. Мы даже готовы к тому, что часть ваших ракет долетит и до нас. Что ж, такова судьба, мы этого не хотели, но, если надо — рука не дрогнет. Раньше мы могли бы ещё сомневаться, стоит ли так поступать или нет, но дело в том, что буквально за несколько десятилетий до этого руководство нашей страны ужасно, до колик боялось войны и руководимое страхом сдало всю страну на разграбление западу. Из этой печальной истории мы вынесли одну простую мысль: хочешь жить достойно — не бойся поставить на кон всё. Они ведь тоже боятся. Больше мы такой ошибки допустить не имели права, ибо это была бы последняя ошибка в истории нашего народа.
— И что, они оставили вас в покое?
— Ещё бы! Ведь они рассчитывали втянуть нас в долгую войну на истощение, а при неудаче горе-руководители собирались быстро эвакуироваться. Вместо этого мы предложили им другую альтернативу — они сгорят в ядерном огне меньше чем за час, причём руководство в первую очередь. Их это вовсе не устраивало. Так что втянуть нас в крупную войну больше не удавалось. Противостояние было, но уже в других формах. Что же касается достижения бесконфликтного общества внутри страны, то это отдельная и довольно длинная история, поговорим об этом когда-нибудь позже.
— Хорошо, хорошо, но давайте вернёмся к началу разговора. Я уже поняла, что нравственное воспитание имеет первостепенное значение в вашем обществе. Но теперь уже мне не совсем понятно, а зачем в таком случае изучать столько наук? Выходит, они не так уж важны?
— Ты права в том, что касается роли нравственного воспитания. Действительно, наука сама по себе является нравственно нейтральной. Учёный может применить свои знания как для добрых, так и для злых деяний, и примеров тому в прошлом множество. Кто-то из учёных придумал ведь и наладил промышленный выпуск газа Циклон-Б? Другие синтезировали смертельные вирусы, якобы в научных целях, просто ради научного интереса, а потом от него умирали тысячи людей. Но одного нравственного воспитания недостаточно. Толпа невежд, претендующих на обладание высокой нравственностью, может натворить много бед. Например, религиозные фанатики, проповедовавшие любовь к ближнему, жестоко расправились с женщиной-учёной Гипатией Александрийской. Количество ведьм и колдунов, сожжённых неотёсанными олухами, не поддаётся исчислению. Надеюсь, не надо объяснять, что никто из них ни колдуном, ни ведьмой не был? Просто ужас от того, что корова внезапно заболела и стала давать меньше молока, подсказывал очевидное и неправильное решение — сжечь соседку, которая чертовски красива, подозрительно. Или соседа, который как-то недобро смотрит.
— О боги! — вырвалось у Таис.
— Учёные страдали при этом не меньше простолюдинов. Мало ли что этот странный тип в своей лаборатории делает? Наверняка дьявола вызывает. Для безопасности лучше бы, конечно, и его сжечь. Бережёного бог бережёт. Так что невежество крайне опасно как для учёных, так и для всего общества в целом. Правда, частичное, начальное знание опасно не менее невежества.
— Как это? Ведь лучше знать хоть что-нибудь, чем не знать совсем ничего!
— Ты права, дорогая, на первый взгляд так и есть. Правда позже заметили один странный эффект. Особенно ярко он проявлялся у студентов. Познав азы своей науки, они вдруг ощущали, что знают вообще всё и могут безапелляционно судить обо всех сферах человеческой деятельности. «Да я с самим Эйнштейном на короткой ноге. Кстати, я тут заметил у Альберта пару грубых ошибок, надо будет как-нибудь рассказать всем». При этом их вовсе не смущало, что, когда они после институтов приходят на работу по специальности, им с порога заявляли: «Забудь всё, чему тебя учили в институте, будем переучивать заново». Это воспринималось как должное, но в остальных вопросах они ведь точно-точно не ошибались. Особенно в политике. «Нам не нравится, как устроено государство, давайте его разрушим. Я точно знаю, как надо сделать правильно». Студенческие демонстрации стали прямо визитной карточкой многих бунтов. Такое состояние психологи назвали Пик глупости. Некоторые оставались на этом пике до самой старости, необучаемые. Остальные же, заметив, что их всезнание не даёт нужных результатов, быстро покидали пик глупости.
— Погодите, это и меня ждёт? Я же учусь.
— Не переживай, — оптимистично успокоил её Марк, — мы его быстро проскочим. Главное, не задерживаться потом в долине отчаяния.
— Где??? — совсем уже испугалась Таис.
— Ну Марк, зачем ты сейчас сказал? — укоризненно заметила Эвелин.
— Ей всё равно, рано или поздно нужно знать. — парировал Марк. — Видишь ли, — теперь он обращался к Таис, — мы от тебя ничего не скрываем.
— Спасибо, — как-то не очень уверенно поблагодарила она.
— Уверяю, очень скоро мы выйдем на кривую просветления, а это уже совсем правильный путь.
— Ладно. Но зачем тогда учить вообще все науки? Недавно я делала меч, потом Марк показывал мне, как строились наши храмы. Зачем мне такие разносторонние знания? Не проще ли сосредоточиться на чём-то одном? Достичь успеха в одной области?
— Может и проще, зато хуже, — возразил Марк.
— Но почему хуже? Ведь не может же один человек уметь всё?
— Во-первых, может. Во-вторых, а как ты узнаешь, что можешь что-то, пока не попробуешь? В жизни нужно попробовать всё, от астрономии до ядерной физики. Есть масса примеров из древности, когда люди были весьма искусны в совершенно непохожих сферах. Так, например, великого учёного Менделеева, да-да, того самого, многие в городе знали как самого лучшего мастера по изготовлению кожаных чемоданов. Но почему ты споришь со мной? Ведь у вас тоже все известные искусства на тот момент были обязательны для изучения? Ведь это у вас, в Афинах, положено было изучать грамматику, музыку, гимнастику, риторику, диалектику и арифметику?
— Да, но их было всего шесть.
— Но ведь и система обучения сильно изменилась. Сегодня ты знаешь больше, чем любой человек твоей эпохи, а ведь мы ещё только начали.
— Не лучше ли позволить каждому заниматься его любимым делом?
— Опять эти платоновские штучки! Обучая всех всему мы избегаем кастовости. Если сложится система кланов или каст, где только они умеют что-то одно, а другие только что-то другое, это даёт широкие возможности для злоупотреблений, обмана и сговора. Картельные сговоры в древности не могли победить никакими законами. Другой замечательной побочной особенностью такого подхода является то, что заставляя наш мозг решать новые сложные задачи, мы поддерживаем его в тонусе, сохраняя его остроту и пытливость ума, сохраняя его способность отвечать на будущие, ещё неизвестные нам вызовы. А что наиболее важно, мы даём настоящую независимость. Если ты чего-то хочешь, тебе не нужно искать специального человека, ты просто берёшь и делаешь сама.
— Всё сама?
— Ну ладно, попросишь меня, я тебе помогу, — успокоил её Марк.
— Вот спасибо, — то ли с иронией, то ли искренне поблагодарила она, — а что с детьми? Ну с теми, что учатся в школе? Они тоже изучают вот это вот всё? Как я?
— Да, всё то же самое, с самого начала.
— Но почему тогда так долго?
— У вас, и у меня в том числе, у всех вновь возрождённых есть жизненный опыт. У кого-то большой, у других меньше. Тем не менее, прожив какое-то время мы обладаем представлением о мире, о людях, о взаимоотношениях. Нас нужно только направить и обучить. Дети — это чистый лист, у них нет ничего вообще. И гораздо больше времени у них занимает не обучение наукам, а наука взаимодействия с другими людьми. С такими же школьниками, как они сами, с учителями, с другими совершенно посторонними взрослыми. А главное — они не прошли через посмертие. — Марк сейчас был очень серьёзен, глядя куда-то вдаль, на опускающийся к горизонту красно-оранжевый шар. — Родившиеся в благополучном обществе, они не знают, что такое горе, смерть, потери. Для них мир безопасен и понятен. Как дать им понять, что мир не всегда такой, что бывают и трагедии? И как при этом не отвратить их от этого мира, помочь полюбить его таким, какой он есть, побудить сделать его лучше? Понимаешь, насколько тяжелая задача перед нами стоит?
— Да, теперь понимаю.
— Вот потому и так долго, бывает и до двадцати пяти лет, как пойдёт.
— А у меня всего два года. Я боюсь. Признаюсь честно — мне иногда страшно.
— Не бойся, мы же обещали, что будем всегда с тобой.
Эвелин придвинулась, прижавшись плечом к её левому плечу. Справа к ней прижалось плечо Марка. Ощутив тепло своих менторов, она вдруг почувствовала удивительное спокойствие. Не было больше страха. Была уверенность. Уверенность и в своих силах, и в мудрости и умениях её учителей, которые вот они, здесь, и они её не оставят. Ведь они обещали.
Глава 5
Лето уже перевалило через свою середину и дни начали постепенно уменьшаться, хотя это и не было очень заметно. Погода всё так же держалась очень тёплой, но не слишком жаркой, как на родине у Таис, и ей это даже нравилось. Иногда ночью шли продолжительные дожди, охлаждая и напитывая влагой разгорячённую землю. Странно, но днём дождей не было. Неужели они научились управлять погодой, чтобы вызывать дождь, только тогда, когда это удобно? Таис так и спросила, на что получила простой утвердительный ответ от Марка. Он прозвучал так буднично, как будто это очень просто, и это вызвало даже большее удивление, чем сам факт такого управления.
Эвелин, тем временем, действительно научила её читать так быстро, что она могла осилить за вечер одну небольшую книгу, поэтому Марк принялся очень основательно восполнять её пробелы в истории, начиная с самой ранней, ибо без исторического контекста большинство книг были бы ей непонятны. Но вдруг, в одном месте обучение дало сбой.
— Подождите-ка, это что же выходит, с наступлением Средних веков мои Афины пришли в упадок? Сколько же жителей там оставалось?
— Никто точно не знает, — ответил Марк, — не осталось никаких свидетельств. А раз письменных источников об этом нет, можно предположить, что там оставались жить лишь небольшие группы неграмотных крестьян или пастухов, которые не оставили после себя никаких записей.
— А что же сейчас? Как там мой город? — со страхом в голосе спросила Таис.
— Всё в порядке, город теперь на месте. Ещё больше и красивее, чем ты его помнишь. Только он… другой.
— Я хочу увидеть его! Мы же можем?
— Ну пожалуй да, — ответила Эвелин, — возможно, с этого и надо было бы начать. Но правда, город сильно изменился. Ты бы не узнала его без предварительной подготовки.
— Ну пожалуйста-пожалуйста!
— Конечно, полетим. Только предупреждаю сразу, если ты хочешь найти свой бывший маленький уютный домик, то его давно нет.
— Я понимаю. А когда мы можем полететь?
— Да вот хотя бы сейчас, — предложил Марк.
— Правда?
— Да, пойдём переоденемся соответствующим образом, — Эвелин потянула её в спальню.
***
Не прошло и двадцати минут, как они уже садились в трёхместный дальний лайнер. Таис уже понемногу привыкла к коротким перелётам на городских челноках-такси, однако сейчас они поднимались всё выше и выше, стремительно набирая скорость. Поверхность земли под ними отдалилась настолько, что деталей уже совсем не было видно. Она вдруг увидела, как горизонт, до того прямой, искривился, небо почернело, едва ли не как ночью, так, что даже стали видны звёзды. Земля под ними неслась с такой скоростью, что она успевала рассмотреть внизу лишь крупные реки, размытые пятна городов и довольно быстро промелькнувший участок моря.
Примерно через час такого полета они начали снижаться, постепенно замедляясь, пока наконец не перешли в широкую левую нисходящую спираль. И тут она начала узнавать, вначале общие очертания побережья, так, как она их запомнила по картам, потом увидела и саму скалу Акрополя. Да, это был её город. Но он и в самом деле был уже не такой. От россыпи маленьких домиков с узкими кривыми улочками не осталось и следа. Она это понимала, но ожидала увидеть дома-башни, но и их тоже не было. Оставляя нетронутым центр с Акрополем и Агорой, в стороны расходились длинные дома, также поднимавшиеся от широкого основания ввысь террасами, но были они значительно ниже привычных уже башен.
— Видишь, — указала на дома Эвелин, — я говорила тебе, в разных местах дома строят по-разному, приспосабливаясь к местным условиям. Здесь вот решили, что доминантой города должен оставаться Акрополь, поэтому дома строятся ниже его уровня.
Да, они тоже выглядели довольно интересно, с такими же широкими зелёными террасами, как и в их доме, в её время столько зелени в Афинах никогда не бывало. Дома, похожие на очень широкие валы, расходились от центра, оставляя между собой пространство для широких дорог. Более узкие поперечные дороги проходили через тоннели прямо в домах. В целом город выглядел не хаотично, как раньше, а хорошо распланированным. Но по мере того, как они снижались и всё больше деталей попадало в поле зрения, всё сильнее росло в её душе непонятное чувство тревоги. Если бы её сейчас спросили, что же вызвало такую настороженность, вряд ли она смогла бы ответить.
Марк направил лайнер на ближайшую к Акрополю посадочную башню. Он, как правило, всегда садился на место пилота, когда они вместе куда-то летели, а Эвелин занимала место рядом с Таис. Спустившись с башни, они оказались, наконец, на улицах города. Пинии и кипарисы, густо высаженные вдоль дороги, мешали рассмотреть Акрополь издалека. Она вновь удивилась изменениям, ведь в её время такого обилия деревьев в городе не было. Но ещё больше удивило то количество фонтанов, которое они встречали на пути. Определённо, здесь теперь не было никаких проблем с водой. И это было весьма кстати, мелкая взвесь влаги приятно освежала, успокаивая привычную в этом месте и в эту пору жару. Благодаря этому, а ещё тому, что день уже давно перевалил за середину и солнце не висело больше прямо над головой, Таис не ощущала той жары, к которой она приготовилась было заранее.
И вот, наконец, они подошли к Пропилеям и то, что вызывало её тревогу, обнажилось со всей беспощадной прямотой — величественные и красивые Пропилеи более не блистали ни красотой, ни величественностью. От былого великолепия парадного входа на Акрополь не осталось ни следа.
— О боги! Что же это такое? Что здесь случилось? — невольно вырвалось у неё. Несколько людей с удивлением оглянулись на неё, потом на её менторов.
— Таис, дорогая, — как можно мягче попыталась успокоить её Эвелин, — пойми пожалуйста, ведь прошло уже больше трёх тысяч лет. Они и не могли бы выглядеть иначе. Время сильнее любого камня. Пойдём дальше?
Они поднимались по истёртым ступеням мимо истрёпанных временем колонн и это их состояние удручало Таис ещё сильнее. Нет, они не были намеренно разрушены, это она могла бы ещё как-то принять. Большинство колонн структурно были целыми, но сильно повреждённая, обветренная поверхность чётко указывала на причину — да, это время. Ещё большее потрясение ждало её наверху — никакого следа огромной фигуры величественной Афины, издалека притягивавшей взгляды золотым наконечником своего копья. Состояние Парфенона было ещё более удручающим, с разрушенными колоннами и без крыши. Такой же жалкий, полуразвалившийся Эрехтейон. Везде следы разрушений и запустения. Настолько ужасно это место не выглядело, наверное, даже после персидского нашествия. Плачевно — это правильное слово, характеризовавшее общее состояние. Да, ей хотелось плакать, глядя на дорогие её сердцу места. Она молча ходила, от одного храма к другому, разглядывая ступени, гладя рукой колонны и силясь вызвать в памяти былую славу этого места, но у неё ничего не получалось.
— Одно время это место было заброшено, — пыталась всё объяснить и немного успокоить Эвелин, — потом некие глупые люди устроили здесь пороховой склад, который взорвался, вызвав такие разрушения. Когда человечество немного поумнело, пытаясь возвратить себе своё древнее наследие, разрушения были уже слишком большими. Только сейчас мы получаем по-настоящему хорошие технологии, чтобы правильно всё восстановить. Как видишь, работа идёт, хоть и медленно, — она указала рукой на некие сложные машины, окружавшие колонны, и людей, которые ими управляли, — проблема в другом. Мы не знаем в точности всех деталей каждого храма. Делать наугад не хочется. Вот если бы нашёлся человек, который видел всё воочию и мог бы вспомнить каждую деталь…
Действительно, гладя на машины, установленные вокруг колонн, можно было заметить, что в нижней части некоторые колонны были уже полностью восстановлены, отдавая ослепительно чистой белизной свежего мрамора. Сейчас только она заметила, что довольно большая часть людей здесь является вовсе не посетителями, как они, а реставраторами, занятыми каждый на своём объекте. Часть девушек-реставраторов даже была одета в стилизованную одежду, отдалённо напоминавшую древнегреческую. Очень отдалённо, надо признать. Видимо, у них тут так было принято. Впрочем, парни не носили ничего подобного, все были одеты по-современному. Встречные реставраторы вначале с недоумением глядели на маленькую, грустную, красивую незнакомку, затем переглядывались с её кураторами. Марк или Эвелин коротко кивали, после чего люди с видимым почтением расступались перед ними, пропуская Таис в самые дальние и недоступные для посетителей уголки реставрируемых храмов.
— Я что, зашла куда-то не туда? — спросила она вдруг, обнаружив себя в дальнем, закрытом углу Эрехтейона.
— Ну, в общем да, — мягко ответила Эвелин, — посетителям лучше сюда не заходить чтобы не мешать работам.
— Почему же вы не сказали? А почему нас не остановили?
— Тебя узнали, — ответил Марк, — ты знаменита. Особенно в этом месте.
— Как они могли меня узнать?
— В том, что мы тебя возродили, нет никакого секрета. Кто хотел, давно об этом узнал. Афиняне уж точно.
— Давайте же выйдем отсюда! Не будем мешать, — люди на выходе снова расступились, приветливо улыбаясь. Таис растерянно кивнула им в ответ.
Наконец, они вышли на площадь, к краю скалы, с которой был виден город. Город был красивый, полный жизни и движения. Это резко контрастировало с разрухой на Акрополе. Хотя, надо признать, слова Эвелин и проводимые работы немного её успокоили. Всё же, она больше не хотела здесь оставаться из-за общего гнетущего впечатления.
— Ну что дорогая, полетели домой? — поинтересовалась Эвелин.
— Да, пожалуй. Здесь нечего делать. Хотя знаете что. Я бы хотела посетить одно место. Недалеко от лаврионских серебряных копей есть два храма, Посейдона и Афины. Я любила там бывать. Особенно у маленького храма Афины.
Менторы переглянулись.
— Серебряные копи давно истощились, их нет, — ответила Эвелин.
— Кажется, я вспомнил, что это за место, — отозвался Марк, — но я должен сразу предупредить — храма Афины там уже нет.
— Как нет?! Ну а второй то хоть остался?
— Полетели, — вместо ответа предложил Марк.
Они прошли обратно на лётную башню, и Марк вызвал лайнер. Клонившееся к горизонту солнце светило им в правое плечо, пока они проделывали свой путь вдоль побережья и через несколько минут уже кружились над мысом Сунион, спускаясь на посадку.
Это место изменилось гораздо сильнее. Действительно, от храма Афины не осталось и следа. Пока они шли по дорожке к самому высокому месту на мысе, она пыталась найти в окружающей местности хоть что-то узнаваемое, но тщетно. Не осталось ни стен вокруг храма, ни стои с северной стороны. Храм одиноко стоял на вершине скалы без своего привычного окружения. Да и храмом это уже нельзя было назвать. Сохранились лишь южная колоннада и только шесть колонн с северной стороны. Надо отдать должное реставраторам — раскиданные ранее куски мрамора были сложены аккуратно вокруг храма и видимо ждали своего часа. Но эти горы камня, свидетели разрушений, вовсе не успокаивали её, а навевали ещё большую тоску. И зачем только она сюда прилетела? Стало только хуже.
Таис села на камень, спиной к храму, смотреть на остатки былой роскоши не было никаких сил. И в этот момент она уже не выдержала. Слёзы тонкими струйками покатились по щекам, закапали на красивое платье. Сдавливаемые поначалу рыдания становились всё громче и громче. Она и не заметила, как довольно внушительная толпа людей, что только что была рядом с ней, расступилась, разошлась, оставив её саму. Вокруг стало тихо.
Вот только сейчас она поняла нечто, что подспудно копилось в ней, не имея выхода. Она одинока. Она ужасно, смертельно одинока. Все её подруги и друзья остались там, за три тысячи лет. Здесь нет никого, кто её понимает. Здесь нет её детей, а это неправильно. Не может быть так, что мать жива, а дети умерли давным-давно. Так не бывает. Да, здесь есть Эвелин и Марк. Они милые и очень хорошие. Видно, как они стараются, пытаясь всеми силами ей помочь. Но она видит также и огромную пропасть, которая лежит между ними. Они лучше её, они умнее, добрее. Хотя они никогда не показывают этого и всё время стараются держаться с ней так, как будто она им ровня. Но это же не так, она же это видит. Время — вот что их разделяет. Эвелин права — время сильнее любого камня, тем более любого человека. Здесь, в этом месте это становится слишком явно. Истёртые ветром растрескавшиеся и осыпавшиеся колонны показывают это со всей беспощадной прямотой. Она не из этого мира. Она из мира, где эти колонны были гладкими и ровными, мрамор чистым и сверкающим. Что за насмешка судьбы забросила её сюда? Как ей жить здесь, в чужом для неё мире?
Так думала Таис, глядя на закат. Красно-оранжевое солнце мягко ласкало красивое лицо, пытаясь высушить слёзы, которые лились и лились потоком, не думая прекращаться. Плечи мелко вздрагивали, как будто её колотил озноб, хотя было всё ещё жарко.
— Привет! — внезапно маленькие ладошки хлопнули её по коленям.
Таис растерялась, вытирая слёзы и пытаясь понять, что за непосредственная жизнерадостность ворвалась в её тоскливые думы. Немного протерев глаза, она с изумлением уставилась на маленькую девочку в коротком голубеньком платьице, на вид не больше четырёх лет. Её маленькие ручонки лежали на коленях у Таис а большие чёрные глаза-бусины смотрели прямо ей в лицо.
— Я Надин, — отрекомендовалось маленькое чудо, — а ты кто?
— Я? А я Таис. Таис из Афин.
— А, соседи значит. А я из Антальи, тоже на «А». А что ты тут делаешь?
— Сижу, — не зная как правильно ответить, просто сказала Таис.
— А я сегодня тоже плакала. У меня мой хомячок умер. А папа сказал, что хомячки долго не живут, они не бессмертные, как люди. А ты почему плачешь? У тебя тоже кто-то умер?