Мир Эллион

- Сегодня не рыбачь, довольно, - буркнул Биллибром, уходя. - И так, сколько рыбы наловил. Нарыбачишься ещё.

При иных обстоятельствах Гуча счел бы, что над ним смеются, ведь ни единого хвоста гном не позволил оставить. Но сейчас он даже толком не понял, что сказал гном.

Важно было то, что гном уходил, а ведь Гуча не спросил, а ведь обязательно нужно было спросить, кое-что важное.

- Мистер Биллибром, мастер... - Голос Гучи сорвался на сип. - Учитель!

- Ну, - буркнул гном на ходу, готовый вот-вот скрыться за кустами.

- Это был метлахский вьюн?

- Угу.

- И что он сказал?

Гном остановился.

- Разумеется, спросил, каково моё желание. Разве ты не слышал, что золотые рыбки весьма щедро одаривают за своё освобождение. Метлахский вьюн - как раз из этого семейства. Хотя, - гном усмехнулся,- иногда подарок бывает с подвохом.

- И что вы ответили? Что попросили у вьюна?

- Я сказал, чтобы он дал мне то, что я хочу больше всего. Правда, я тогда и сам не знал, чего хочу.

- И он?

- Он сказал: Оглянись.

Гном ушел.

Гуча просидел на комеле до самого вечера, так и не закинув удочку в реку. Глядел на воду, на разноцветные блики, на то, как краски медленно сходили с речной глади и речка превращалась в самую обычную, привычную, какой Гуча знал её с раннего детства. Почему он не расспросил великого мастера про рыболовство? Как качать уровни? Как преодолевать Грани? Один урок у старика Кристофора Гуча случайно не прогулял и оттуда вынес, что самое сложное в постижении мастерства - преодолевать Грани, препятствия, разграничивающие одно качество умения от другого. Первая Грань, и Гуча помнил это совершенно точно, была на 10м уровне, - что-то нужно было сделать такое, чтобы перейти на 11-й, до чего не каждый догадывался. Бывало, подмастерье всю жизнь искал разгадку и так и не находил, оставаясь до гробовой доски на 10-м уровне. Гном Биллибром мог бы подсказать ему хотя бы насчет первой Грани, ведь он-то её преодолел. И не только её... И насчёт рыбацкого снаряжения у Гучи была тысяча вопросов, но Учитель ушел так быстро...

* * *

Сейчас на его рыбацком месте никого не было.

После того, как педель отконвоировал его в школу, сюда, судя по всему, никто не заглядывал. Его котелок, опрокинутый педелем, так и валялся у кромки воды.

Прежде, чем начать рыбачить, Гуча решил по-быстрому разобрать хлам, выуженный из реки в обеденный перерыв. Этой грязной кучи педель не коснулся.

Среди дряни и сора, которые рыболовный крючок подхватывал со дна, иногда попадались полезные штуки. Так, однажды Гуче повезло, - на кусок грязной тряпки были пришиты три пуговицы, оказавшиеся посеребрёнными, - он их продал портнихе, и они с отцом на неделю были обеспечены обедом. В другой раз он выудил из реки складной ножичек, почти не ржавый, - видно, недавно утопили. Нередкой находкой были ржавые гайки, и некоторым Гуча находил применение в качестве грузила. Поговаривали, что пятьсот лет назад в местных холмах селились не гремлины, а гномы, - в те времена много чего попадало в реку из гномьих кузен и лежало на дне до сих пор. Главной находкой Гучи был кусок снасти с настоящим, заправским крючком. Этот крючок Гуча берёг как драгоценную реликвию, продолжая рыбачить на согнутый гвоздик.

Как раз перед тем, как его отыскал педель, Гуча выудил из реки матерчатый кошелёчек. Разумеется, он немедленно разорвал ржавую молнию, - никаких сокровищ там не оказалось, даже медной монетки не было. Тогда педель не дал ему разглядеть хорошенько, что было в кошельке. Сейчас Гуча еле разыскал его в грязи. И как только они с педелем не затоптали его, когда толкались.

Гуча был не брезглив, но и он поморщился, раздвигая склизкие, грязные края кошелька.

Он вытряхнул содержимое на сухое место и стал разглядывать.

Какая-то тряпица, похожая на бывший носовой платок.

Гуча всмотрелся.

Имя: нет.

Статус: утиль.

Класс: Предмет.

Использование: Разное.

Нет уж, эту дрянь он домой не потащит. Что тут ещё?

Ржавая гайка. Оловянный солдатик без головы, вся краска облупилась. Три деревянные пуговицы, - дерево почернело и отяжелело в воде, портниха не даст за них ничего.

А это что такое?

Старый свисток. Судя по всему, выточенный из кости. Желтоватая кость в одном месте дала приметную трещину, и всё же свисток не развалился у Гучи в пальцах. Измазанный в синей донной грязи, липкий, скользкий. Из отверстия, куда дуть, пучок водорослей выглядывает. По краям присосались ракушки.

Первым желанием было швырнуть эту гадость обратно в реку. Намерению Гучи помешала прирождённая черта гремлинов, - страсть к накопительству. Среди рас и народов, населявших мир Эллион, эта черта не была редкостью, - этой же болезнью страдали гномы, она донимала драконов. Последние так вообще едва могли её обуздывать.

Гуча очистил свисток от ракушек, выкинул водоросли, пополоскал в реке.

Теперь свисток хотя бы не противно держать в руках.

Гуча прочитал описание:

Дунь в меня!

Что за дела такие? Описание могло не раскрыться, если не хватало его мальчишеских мозгов. Но если описание открывалось, там всегда был столбик характеристик. Имя, статус, класс... Здесь же, вот так просто:

Дунь в меня!

И это всё.

Неужели же это...

Юноше стало нехорошо. Неужели у него в руках - предмет с порчей Инакого?

Он вспомнил историю из Стоединой Истины, которую проходили ещё в младших классах (тогда Гуча меньше прогуливал.) Все в мире Эллион знали эту историю. Или притчу. Или легенду.

Это случилось пять тысячелетий назад. В мир, где всё повиновалось строгому божественному порядку, пришел новый бог - Инакий, чьё подлинное имя нельзя называть. Поскольку ничто в мире Эллион не могло происходить помимо воли Стоединого, поговаривали, что Инакий - сын Стоединого, которого Господь Стоединый дал миру на забаву, ведь вечный порядок - вещь довольно скучная. И Инакий начал творить. Поначалу он прикидывался добрым, - детишек не ел и даже устраивал забавные карнавалы. Но то было затаившееся зло. Началось с того, что Инакий однажды злобно подшутил над Героями, - полубогами мира Эллион, поставленными самим Стоединым, чтобы приказывать и управлять (а заодно - ходить войнами друг на дружку, но всё в рамках правил, разумеется). Инакий нарушил эти правила, зло посмеявшись над Героями. Стоединый не потерпел самоуправства Инакого и приговорил убрать его из мира, да только Инакий не согласился. Три дня и три ночи сражались божественные отец и сын, - горело небо, реки текли в обратную сторону, горы падали в океан, а морские волны смывали целые континенты. На исходе трёх суток и трех часов, Стоединый сокрушил Инакого. Пришлый бог ушел навсегда, но в мире Эллион осталось его слово, и это слово было проклятием. С той поры во всех племенах стали рождаться дети, отмеченные его печатью, - внешне они, бывало, не отличались от обычных детей, но их профиль показывал страшную порчу: маги рождались с воинскими умениями вместо магических, характеристик было больше или меньше положенного, со слотами извилин вообще творилась полная чехарда. Порча Инакого коснулась и неодушевленных предметов (говорили, на них капнула его кровь). То кипящий чайник начинал, вместо свиста, сыпать глубокомысленными цитатами. То топор, взятый в руку, первым делом рубил другую руку плотника, а шейный платок сам собой завязывался на шее хозяина так крепко, что бедняга испускал дух.

Для очищения мира от порчи Инакого Героями был создан орден инквизиторов. Его девизом стало: "Жечь, чтобы жить". Все предметы со странными свойствами сжигались в храмах, причём сжигались даже те, чьи необычные свойства оказывались полезны. Домашние животные, заподозренные в порче Инакого, приносились в жертву Стоединому, их прах развеивался по ветру. Младенчики с необычными профилями... Инквизиторы вполне оправдывали свой девиз. Примерно через тысячу лет, когда мир немного очистился, было сделано единственное послабление: младенцев, помеченных печатью Инакого, перестали сжигать в храмах, - их скидывали со скалы. Со временем явлений порчи становилось всё меньше. Как Инакий не забрызгивал мир Эллион своей кровью, всё же и этому яду приходил конец. К моменту, когда родился Гуча, о сбрасывании младенцев со скалы помнили только старики. Что касается предметов, помеченных Инаким, - Гуча не слышал, чтобы в деревне хоть раз объявился такой предмет. Но даже самый проспиртованный пьяница знал и помнил закон: любой предмет, в котором подозревалась порча Инакого, должно было немедленно сдать святой инквизиции для последующего уничтожения. А если инквизитора не было поблизости, то полагалось сдавать местному жрецу, а тот уж передаст, куда надо.

С этими предметами, помеченными печатью Инакого, у Гучи произошел забавный казус. Это случилось в классе, на уроке мистера Кляйна. Кляйн как раз закончил нотацию о предметах, помеченных Инаким. Он раз десять повторил, куда их надо сдавать. И тут встал Гуча:

- Мистер Кляйн, я не понял, где там искать порчу нужно. Она - как плесень или просто как грязное место? У вас же есть наглядный образец?

Весь класс хохотал, а Гучу выпороли.

Все знали, как распознать предмет, помеченный даром Инакого. И куда такие предметы полагается - немедленно! неукоснительно! прямо сейчас! - сдавать.

Дунь в меня!

Ну а почему бы не дунуть, подумал Гуча. Сегодня - день чудес. Он увидел великого Героя, он избежал порки, он прошелся зубами и кулаками по костлявой шкуре педеля Бенедикта, - и остался безнаказанным. Вдруг и вечер порадует его нежданной удачей? Кто знает, а вдруг этот свисток действует как эбеновая табличка опыта, и у него появится свободный уровень, который он сможет добавить куда угодно, в любой показатель. Конечно, добавит в рыболовство. Но даже если ничего не случится, почему бы не проверить. Тем более, что в законе не говорилось, что он не может использовать предмет Инакого. Говорилось - он должен сдать его жрецу. Он и сдаст, не сомневайтесь, как только случай подвернётся.

Избавившись от сомнений, Гуча ещё раз промыл свисток в речной воде и - дунул в него.

* * *

Гуча проснулся рано утром, с первыми лучами солнца. Хотя, когда с ними жила мать, он был ещё тем засоней, - приходилось и шлепать по щекам, и щипать, ну и обливать водой периодически. Рядом на колченогой табуретке лежала одежда. Он-то был уверен, что и на выпускной придётся идти в чём обычно, то есть в широких шортах и рубахе-безрукавке. Но нет. Отец вытащил откуда-то тагарис - национальную одежду гремлинов, нечто среднее между плащом и кожаным халатом, с опушенным белой кроличьей шкуркой капюшоном. Старик даже постарался сложить тагарис красиво. Но откуда отец взял деньги на тагарис?

Гуча развернул плащ. Ах, вот что. Это был старый дедов тагарис, годами висевший у них в чулане и, кажется, ни разу отцом не одёванный. Да там же прореха на прорехе... Но здесь прорехи были аккуратно заштопаны, и даже кроличья опушка выглядела почти как новая. Видно, спороли с какого-то старого плаща, у дедова тагариса от всей опушки оставалось пять волосков, всё остальное было давно, еще при жизни деда, потрачено молью.

Тагарис было принято надевать на голое тело. Впрочем, у гремлинов оно было относительно голым. Грудь и спину Гучи, его большие уши, покрывал плотный чёрный ворс. На руках и ногах, как у всех гремлинов, росли редкие волоски. Зато на хребтине шерсть поднимались таким лесом, хоть косицы заплетай, поэтому даже в зимние дни гремлины не испытывали нужды в сильном утеплении.

Гуча только успел накинуть плащ-халат, а тут и родной родитель пожаловал.

- Вот и наш выпускник!

Щеки у отца были отвисшие, шерсть на груди - поседевшая и свалявшаяся. Глаза старика, как всегда, были красные, с опухшими веками, - а откуда им взяться другим, если годами пить.

Тем не менее, по сравнению со средневзвешенной нормой, сейчас отец был как огурчик.

- Гуча... сынок... - Старик прослезился, и на молодого гремлина пахнуло перегаром. - Давай-ка помогу...

Отец стал поправлять на нём пояс. Отступив на шаг, умилился:

- Вот мой мальчик и совсем большой...

-Пожрать-то есть чего? - Гуча не купился на сопли пьяницы. - Сегодня подзадержусь в школе. Выпускной, всё-таки.

-Да знаю, знаю! Сморчки в этом году уродились как никогда, уже три кадушки засолил. Мигом смотаюсь в погреб. Садись за стол пока.

Столешница, как ни удивительно, была чистая, не считая старых винных пятен. Гуча сунулся к сковородке. Одни рыбьи кости. А он-то надеялся на пару рыбёшек, остававшихся с позапрошлой рыбалки. Опять отец нажарил рыбы и слопал всю жарёху.

Подождав отца и не дождавшись, Гуча, бормоча под нос ругательства, полез за отцом в погреб.

Так он и думал: родитель сидел на ворохе соломы с кружкой в руке и блаженствовал, похрапывая во сне. В нос ударил сивушный дух. Отец гнал на самогон лесной мёд и кое-какие интересные грибки с огорода.

В последнее время мистеру Лукасу Камнеглоту достаточно было нюхнуть своей бодяги, чтобы опьянеть, а отрубался он на третьем глотке.

Что ж, не привыкать. Гуча набрал из корзины тарелку дикого тёрна, соскреб с днища кадочки немного мёда, вот и завтрак. Кружка родниковой воды, - а тут и в школу бежать пора, на выпускной.

* * *

Когда он подходил к школьным воротам, то подумал, что отец, собственно, не такая уж и дрянь. Всё же вспомнил о сыне, дал соседке заштопать и обновить дедов тагарис. Вообще-то эта одежда считалась устаревшей и в обиходе её не носили, как бывало раньше, а одевали, как национальный костюм, только в торжественных случаях. Вот и сейчас, не будь на Гуче тагариса, он бы смотрелся белой вороной на общем фоне. Все ученики были в тагарисах, и учителя, и господин директор.

Одно отличие Гучи от других выпускников всё же было, не столь приметное. Все шли со своими родителями, а некоторые прихватили бабушек и тёток. Только Гуча дефилировал в гордом одиночестве, но это ему было привычно.

Он помахал близнецам Тимми и Димми Шефер, увидел Питера.

Питер, едва его завидев, оставил родителей и подбежал к нему.

- Что, волнуешься?

- А ты? - Гуча презрительно плюнул.

- Конечно. Говорят, на выварке может случиться всякая гадость. Статы не повысятся, а понизятся, как тебе такое?

- Да ты дурак, - отмёл Гуча предположение друга.

Болтая с Питером, он не переставал оглядываться. Где же Агнесса? Всё ж он немного приврал, утверждая, что сразу после выпускного отправится в путешествие, как это и полагается рыбаку про. На путешествие нужны были деньги, а у него не было ни гроша. А ведь у него был шанс озолотиться.

Гуча опять вспомнил ту удивительную рыбалку годичной давности. Гром Биллибром, мастер-рыболов, раз ему не нужна была рыба, мог бы отдать её Гуче, так нет. И рыбу, которую наловил Гуча, гном не позволил забрать с собой. Вообще-то рыба, пойманная на удочку Гучи, была не вполне его, он понимал это. Он не поймал бы ничего без гнома… И всё равно обидно. Так всегда бывает, - на рыбалке обязательно найдётся умник, который будет отпускать свой улов на глазах у всех, просто из вредности.

Ворочаясь ночью, Гуча не раз прикидывал, сколько мог выручить за ту царскую рыбу. Да там наличности на десяток путешествий хватило бы.

Теперь же, получается, Гуча сидел на мели. Ему придется вкалывать на родительском огороде не менее года, чтоб собрать на путешествие. Заработать, продавая рыбу с уловов, он не надеялся. Хотя, как дело пойдет. Пока что, имея 7 уровней в рыболовстве, он мог снабжать жарехой себя и пьяницу отца, не более того, но ведь не вечно у него будет 7й уровень в рыболовстве.

Как ни крути, по любому выходило, что сразу после выпуска он ни в какое путешествие не отправился. Останется в родной деревне, на какое-то время. А значит, сможет общаться с Агнессой.

И где же она?

Насчет Агнессы у Гучи были грандиозные планы. Нет, ничего наивного или глупого. Он подсчитал, что за пару недель он уболтает её, а после обрюхатит в какой-нибудь пещерке. Старики Ульбрехты ни за что не выдали бы единственную дочь за такого нищеброда, как он. Но если припереть их к стенке... А после свадебки можно и в свадебное путешествие податься, которое удобно будет совместить с рыбалкой. Уж Ульбрехты отвалят ему приданного, и не придется горбатиться целый год у отца на ферме.

А вот и Агнесса.

Собственно, Гуча увидел не Агнессу, а карету, запряжённую не горными козлами, как практиковалось для крестьянских повозок, а четвериком вороных лошадей. Карета была украшена коваными вензелями Ульбрехтов. Только Агнесса и сын старосты прибыли на выпускной в каретах, блюдя престиж. Остальные, - как выпускники, так и их родители, - дотопали ножками. (В признанные деревенские богатеи входил также трактирщик, но этот никогда не показывал своей состоятельности.)

Первым из кареты вышел отец Агнессы, - Генрих Ульбрехт был худощав, спину держал всегда прямо, морщинистое лицо с тонким крючковатым носом обрамляли седые пушистые бакенбарды. Гуча, ранее часто бывавший в доме Ульбрехтов, при виде отца Агнессы всегда робел, хотя не слышал от него ни единого грубого слова, - Генрих Ульбрехт, этот аристократ из простолюдинов, со всеми держался вежливо и холодно.

Генрих Ульбрехт чопорно помог сойти на землю дочери. И он, и Агнесса были в тагарисах отличного покроя, а опушка их капюшонов блестела как иней на солнце, - наверняка использовался какой-то дорогой мех.

Агнесса сразу заметила его.

-Гуча!

Он не шелохнулся. Не будет он бегать за ней, как придурочный, а у самого заколотилось сердце.

- Гуча! - Она подбежала к нему. - Жрецы уже прибыли? Не видел? - Судя по всему, её тагарис был сшит специально для выпускного. На чёрной, блестящей коже, - ни пылинки, ни потёртости. - Ливандийский соболь, - сказала она кокетливо, заметив, что Гуча разглядывает её капюшон. – Так, где же жрецы?

- Прибудут, никуда не денутся, - буркнул Гуча. - Пойдём?

Они взялись за руки (на глазах у всех, - недопустимая вольность, но Генрих Ульбрехт ничего не сказал, привыкший видеть Гучу с Агнессой с тех времён, когда они были маленькими детьми). Парень и девушка зашагали к входу в пещеру, где уже собирались выпускники, и где должно было состояться основное действо. Отец Агнессы направился в сторону родителей выпускников, - во время обряда родители и выпускники должны были держаться порознь. Раньше родственникам воспрещалось входить в пещеру. Двадцать лет назад порядок смягчили, и теперь родственники могли наблюдать весь обряд, стоя на отведенных для них местах у стен пещеры.

- Маме нездоровится, осталась дома, - тихо сказала Агнесса. - Волнуешься?

-Да просто с ума схожу, - усмехнулся Гуча. Конечно, он волновался, если не сказать что трусил, но не мог же он сдрейфить перед девчонкой.

Обрядовая пещера была огромная, - если поставить, друг на дружку, трех слонов, и то не дотянулись бы до потолка. В потолке зияла широкая зигзагообразная щель, сквозь которую проникал дневной свет. Тем не менее, у стен пещеры было бы сумрачно, если бы не десятки масленых светильников, расставленных по периметру. Конечно, сами гремлины не нуждались в дополнительном освещении благодаря расовой особенности "сумеречное зрение", но в церемонии должны были принять участие и представители других рас, которым иначе пришлось бы приглядываться.

В центре пещеры поставили огромный котёл на столь же огромной чугунной треноге. Немного поодаль ждала своего часа деревянная платформа с лестницей, обшитая шкурами. Предварительно шкуры хорошенько увлажнили. Под костром горел огонь, треща и отбрасывая тени на каменные своды. Туда-сюда сновали истопники, поднося дрова. Словом, всё было так, как Гуча и ожидал увидеть, - до этого он ни разу не видел выварку воочию, зеваки на церемонию не допускались, но, конечно, слышал немало рассказов в подробностях.

Пробегая глазами лица одноклассников, Гуча заметил Эриха Вернера, сынка одного из состоятельных фермеров (но уж Вернерам не тягаться богатством с Ульбрехтами). Эрих Вернер был на полголовы выше Гучи, плечистый (что у гремлинов было редкостью). На уроках физкультуры красовался недетскими мышцами, ходившими под блестящей шерстью. Давным-давно (во втором классе, что ли) он вздул Гучу на переменке, все смеялись... В четвертом классе была ещё одна потасовка, и тогда Гуча хорошо кусанул его за руку. Авторитета тем самым Гуча не приобрёл, укусы считались делом девчоночьим. Весь последний год Вернер подкатывал к Агнессе, но кто сейчас идёт с Агнессой, рука об руку?

Гуче не удалось долго кичиться победами на любовном фронте: как только они с Агнессой были замечены учителями, их немедленно разделили. Гуча понятия не имел, как составлялись эти списки, но его отправили в конец очереди на выварку, а Агнессе дали место впереди. По уровням раскидывали, что ли.

Немного поработав локтями, Гуча занял место, откуда отлично обозревалась вся пещера. Учитель трёх свободных искусств, старик Кристофор, как всегда, поправился с утра, - с синеватым румянцем на щеках и мутной каплей на кончике носа, он в который раз пересчитывал свой десяток выпускников. Гуча попал в группу мистера Кляйна, - этот взял с собой розгу, но пока что ограничивался тычками. Подошел Питер, - его поместили в очередь сразу перед Гучей. Они молча пожали руки. Да и о чём говорить, ясно же, оба бешено волновались.

У входа в пещеру возникло движение: прибыл директор школы мистер Люренсдорф. Важный, торжественный, он встал на своё место впереди родителей, опираясь на резную трость.

Но не директор школы был главный распорядитель церемонии.

У Гучи волнение стало переходить в какое-то болезненное оцепенение, когда, наконец, в пещеру вошли жрецы. Первым шёл, опираясь на посох, прибывший из самого Тай-Аббалона инквизитор в красной рясе. Это был человек, бритонец с рыжей бородой, заплетённой в две косицы. Отец Роджерс был стар, - когда-то его борода отливала медью, теперь же походила на два пучка старой сопревшей соломы. На груди инквизитора, на толстой цепи, висел железный ключ с двумя бородками (знак святой инквизиции). За ним шел желтокожий сеттянин с гладко выбритой головой (сеттяне были человеческим племенем, выходцами из пустыни Ясс-Оброн). Звали сеттянина отец Фаррух, жрец из храма Стоединого в Тай-Аббалоне. Рядом с ним шагал огр, отец Гримпаса, в жёлтой рясе ордена жрецов-воздаятелей. На плече у Гримпасы была дубина, один их отличительных знаков ордена. Замыкал шествие отец Ульрих, сельский жрец и, по совместительству, преподаватель Стоединой Истины в военной школе. Это он вчера, в преддверии порки, сказал слово на стороне Гучи (не столько ради Гучи, сколько из желания немного кусануть господина директора, но это детали).

Отец Ульрих и отец Фаррух носили синие мантии жрецов-исповедников, у них на груди висела раковина моллюска, имевшая множество завитков, - символ бесконечности познания. В предстоящем обряде отец Ульрих должен был выполнять роль свидетеля, а отец Фаррух - роль чтеца-призывателя. Отец Гримпаса должен был мягко сглаживать возможные шероховатости (это нельзя было поручить громиле со стороны, - вмешиваться в течение обряда мог только жрец). Инквизитору, отцу Роджерсу, отводилась роль завершателя обряда. Именно ему предстояло выявлять и изничтожать малейшие признаки порчи Инакого, если таковые проявятся.

"Выварка", - слово грубое, просторечное, хотя и использовавшееся всеми. В "Стоединой Истине" обряд, который предстояло пройти Гуче и тридцати семи другим выпускникам, назывался "перевоплощение" или, в другом месте, "восхождение плоти". Этот обряд проводился только у простолюдинов и только раз в жизни. В ходе обряда внешность и душа не претерпевали изменений, но менялась внутренняя телесная оболочка, - лица, прошедшие обряд, теряли прежние способности и приобретали новые, физические возможности тела усиливались. Но, случалось, изменения были столь разительны, что далеко выходили за рамки обычного и не могли быть признаны естественным следствием обряда. Проклятие Инакого пронеслось сквозь 5 тысячелетий и утратило былую силу, но окончательно не было изжито до сих пор. Вот как раз для таких случаев и были нужны отец инквизитор и отец воздаятель. Инквизитор - чтобы судить и приговаривать, воздаятель - чтобы искоренять скверну Инакого без задержки.

Огонь потрескивал, содержимое котла кипело, густой белый пар плотным потоком уходил в зияющее отверстие в потолке пещеры.

Жрецы встали рядом с котлом. Все, кроме инквизитора. Отец Роджерс сел на специально приготовленный для него камень неподалёку, на камень положили войлок, сложенный в несколько слоёв. Вообще это было упрощение, в ходе обряда всем полагалось стоять, но кто призовёт к порядку инквизитора. Да и Стоединый, конечно, не спросит строго за такую мелочь.