Калигула... оболганный в веках

Глава 1. Детство.

Малыша, которому было всего три года, звали длинно, торжественно и очень величаво – Гай Юлий Цезарь[1]. Впрочем, сам малыш об этом ещё ничего толком не знал. И длинное составное имя того, кто был его прапрадедом, уже довольно далёким предшественником, как по крови, так и по будущей власти, и сама эта власть, и даже название страны, в которой он родился, гордое слово «Рим», – все это было для него не более чем пустым звуком. Он привык к ласковому прозвищу «Калигула»[2]. Так звали его те, кто были ему няньками и мамками, куда более ласковыми, чем его родная мать. Так звали его легионеры великого Рима. Он всегда, с тех самых пор, как вышел из пеленок, был одет так, как были одеты они. Он жил там, где жили они – в своих походных, мало обустроенных лагерях. Он знавал шум битв, как его знали они. Он тянулся с детства к сверкающим мечам, хватался за пилумы[3]. Он хорошо спал в седле, держась за спину приласкавшего его кентуриона. Любил огонь костров, запах жареного мяса, воспаряющий к небесам. И хотя Гай родился в Анции[4], людская молва приписала ему другое место рождения – лагеря рейнской армии, подхватила стишки, сочиненные кем-то из любящих близких в качестве эпиграммы, шутки, но распевали эту шутку повсюду вполне всерьёз:

В лагере был он рожден, под отцовским оружием вырос:

Это ль не знак, что ему высшая власть суждена?[5]

Детские сапожки солдатского образца дали ему имя. Отец его был великим полководцем, носившим славное имя Германик[6]. Мать его[7], повсюду следовавшая за героическим мужем, почиталась солдатами как образец древней нравственности. Они звали ее украшением родины и подчинялись ей

Сегодня у столь достойного малыша, сына великих родителей, день был не самым удачным. Мать отшлепала его с утра за какую-то маленькую провинность, во всяком случае, он сам не ощущал за собой вины. Раньше ему позволялось баловаться, а этот раз стал исключением, притом обидным. Когда повозки двинулись в путь, сопровождаемые легионом, и вступили под сень леса, называемого Тевтобургским[8], ребенок не мог знать, что это – печальная экспедиция. Он веселился, щебетал, как щебетали в лесу птицы. Обеспокоенные поначалу множеством людей, идущих между деревьями, птицы вскоре привыкли, и теперь уж заливались в полный голос.

Шаг легиона был расстроен, никто не обменивался обычными шутками, не было передразниваний, криков, песен. Один Калигула, как уже говорилось, шумел, да птицы из-под крон деревьев, славящие занимающийся день, щедроту солнечного тепла, возвратившегося после прохладной, орошенной дождем ночи. Справиться с птицами не в силах была и сама Агриппина, волевая, энергичная, непреклонная его мать. Зато с сыном она быстро разобралась. Некоторое время она уговаривала мальчика посидеть спокойно. Расшалившийся Гай, ощущая себя центром вдруг притихшего и даже затаившегося мира, не мог удержаться. Повозка проезжала под деревом, ветви которого довольно низко нависли над его головой. Мгновение – и Калигула повис на ветке. Холодная вода хлынула на голову сидящей в повозке матери с годовалой сестрой Гая на руках. Агриппина-младшая залилась плачем, протестуя против нежданной холодной ванны. Старшая же Агриппина, женщина с бледным, отечным и в пятнах лицом, которое отнюдь не красила очередная, пятая по счету беременность, попыталась удержать одной рукой Гая. Ей это не удалось. Мальчишка из повозки выпал, но не расшибся. Ветка удержала его, легкого, и он заливался смехом, указывая пальцем на мокрых женщин. Вот за это мать и отшлепала его, предусмотрительно передав сначала девочку няньке. Было не больно, зато обидно. А за поднятый плач мать еще и добавила Гаю пару затрещин. Его вновь усадили в повозку. Он уснул под мерное покачивание колес. Ему снился отец.

Облаченный в собственное величие, одетый в крепкую броню собственной славы, Германик все же изредка, когда судьба дарила им часы покоя и уединения, становился тем, кем он был по-настоящему в сердце своем, – нежно любящим отцом и мужем. Он ласково касался рукой головки младшенькой своей, Агриппины Юлии, таращившей на отца светлые глаза. Она ему улыбалась, тянула ручки. Находил слова для двух старших сыновей, Нерона и Друза Цезарей; рассказывал им подробности былых боев, объяснял причины неудач, но чаще, конечно, побед. Ведь они были римлянами. Их судьба была особой, они рождались, чтобы побеждать. Легко, беззлобно посмеивался над женой, Агриппиной. Он называл ее, вспоминая свою былую любовь к греческой литературе и истории, своей Афиной Палладой[9], непобедимой и страстной воительницей. Агриппина, местом рождения которой были греческие Афины, не возражала. Он нежно разглаживал морщины на ее лбу, пытался развести сжатые сурово брови. Часто вел старый, ни к чему не приводящий спор, просто по привычке. И из сострадания к ней, лишенной обычных удобств и положения знатной женщины. А ведь она была внучкой императора Октавиана, значит, имела все права на лучшее.

– Доля женщин должна быть иной, родная. Носить красивые одежды, радуя взоры мужчин. Смеяться чаще. Бросать порою детей на нянек и блистать в кругу подруг, под пение и музыку, ласкающие слух куда более чем бряцание оружия. Язык женщины, дабы он произносил столь нужные мужчинам нежности, не был злым, должен, по меньшей мере, помнить легкую ласку вина из кратера[10] и изысканной еды

– На что Германику подобная жена, скажи, – упрямо сводя брови даже под рукою обожаемого мужа, отвечала Агриппина. – Хорошая мать не оторвет ребенка от стремян, когда он мальчик и римлянин. Хорошая мать не лишит дочери живого примера великого отца, дабы дочь знала, какими должны быть она и ее собственные дети. Хорошая жена не станет бормотать усталому мужу нелепости. Ей достанет других дел; разве я плохо перевязывала твои раны? Я утирала кровавый пот с твоего лица и усмиряла твою боль. Я знала всегда, что сказать усталому воину, когда дух его едва не сломлен

– Да, соглашался с нею Германик, – ты всегда была редкой женой, истинной римлянкой, моя дорогая.

Затевая каждый раз сей спор, он надеялся в душе на подобный ответ жены; ее присутствие в его жизни было, пожалуй, единственной радостью, что мог себе позволить Германик. Лишись он этой малости, и жизнь стала бы совсем пустой и глупой шуткой неблагосклонных богов.

– Но улыбнись сейчас, не хмурься хотя бы в эти мгновения покоя. Дай мне Калигулу, – говорил он обычно.

Гай, страстно привязанный к отцу, не умел проявить своего чувства. Жался чаще где-то в углу, не сводя глаз с Германика, и ждал его взора, улыбки. Мать хватала малыша за руку, вытаскивала на свет, к теплу, к объятьям отца. Мальчик вдыхал крепкий мужской запах, жмурился от счастья

Высоко взлетает Калигула, устроенный отцом на согнутой в колене ноге. Малыш знавал качели и посерьезней, воины легко устраивали их на крепких веревках между деревьев. Но отцовская нога лучше, много лучше. Германик высоко подбрасывает сына, крепко держа за руки. Он улыбается, смеется и сам в ответ на счастливый смех сына. Он бормочет какие-то наспех придуманные, глупые стишки в такт раскачиванию.

– Сапожок мой, сапожок, круглолицый сапожок, – вот такие глупости способен произносить автор греческих пьес в прошлом, великий полководец и наследник Тиберия, несгибаемый воин Германик, когда возится со своим младшеньким сыном

Укачанный мерным движением повозки, изредка подскакивающей на ухабах, маленький Калигула смеется во сне, подбрасываемый отцом. Он видит отца, он видит мать, соизволившую все же украсить этот день своей улыбкой. Эта улыбка – словно солнце из-за туч после многих, многих дней непогоды и даже бурь

Меж тем повозка въезжала из леса в Дэрское[11] ущелье. Горы из кремнистого известняка, окаймленного с двух сторон песчаными дюнами. Глубокий слой песка, сбитого ветром в дюнные холмы. Все меньше деревьев, и повсюду вереск. Маленький ручей, бегущий куда-то к северу. Дюны перемежаются болотами, топью. Мрачный, странный пейзаж. Дорога идет по склону горы, в дюнах и увязнуть недолго.

Повозка остановилась там, где ущелье стало совсем узким. Проход в двести пассов[12] шириной между гор, узкая лощина. Что там, на дне ее?

Мальчик проснулся от глухих рыданий женщин. К рыданиям присоединилось затем бряцанье щитов, о которые мерно ударялись мечи. Он услышал повторяемые ритмично под эти удары странные слова.

– Вар[13], верни мне мои легионы[14], – вот что глухо, недобро, многократно произносил легион его отца устами множества воинов. И сопровождал эти странные слова стуком щитов.

Калигула ощутил угрозу в этих непонятных словах. Он ощутил угрозу в звуках брани, разглядел ее в лицах близко стоящих к нему легионеров. Они были суровы, непроницаемы. Малыш еще никогда не видел их такими. Сошедшая с повозки мать не просто плакала. Она, склонившись над каким-то холмом, рыдала громко и вслух. Развевающаяся на ветру стола временами очерчивала больших размеров живот, который мать придерживала руками. Волосы ее были распущены, изо рта вырывался то стон, то вой какой-то, и обрывался потом на высокой ноте. Мать содрогалась всем телом, дрожала, снова начинала крик

Не помня себя, мальчик слетел вниз с повозки. Зрелище рыдающей матери потрясало; она не позволяла себе подобного. Далека была в их обыденной жизни от жалоб и криков, а уж от слез и рыданий – тем более. Невдалеке Гай разглядел и отца; по лицу его сильного, непобедимого отца стекали слезы. Калигула был всего лишь ребенком, и хотя окружающий мир бывал суров к его близким, на него это еще не распространялось. Что бы ни случилось, люди вокруг могли быть строгими к нему, и только. Но чтобы все вокруг угрожали или плакали

Он бросился к той, что рыдала, за помощью. Он знал, что она строга, и неласкова, и сердита. Но зов, что бросил его к ее подолу, был намного древнее маленького Гая. То была его мать, а искать защиты, прежде всего у матери – что может быть естественнее для ребенка?

Наверное, Агриппина любила его. Ведь он был не просто ребенком, а сыном, надеждой ее сердца римской матроны. Младшеньким мальчиком в семье. Глаза ее обожаемого мужа светлели, остановившись на Калигуле. И не только ее мужа, но и всего войска. Легионеры шли в бой с легким сердцем, когда она провожала их, держа на руках сына, протягивая его каждому – как часть родины, как символ того, за что они шли сражаться. Но Агриппина и впрямь была излишне суровой женщиной. Не щадя никогда себя, она не находила нужным щадить и других. Особенно мужчин. А малыш Гай был в ее сердце мужчиной.

И она не стала утешать Калигулу. Она поднялась с колен, на которые упала в очередном приступе горя несколько мгновений назад. И повернула сына, прячущего лицо в складках ее одежды, к тому, на что уже давно с ужасом и состраданием были устремлены лица всех участников этой сцены.

– Ты римлянин, сын мой, – сказала она. – Вот и смотри.

И он стал смотреть. Под бесконечный стук щитов и странные слова, исполненные угрозы:

– Вар, верни мне мои легионы

Он увидел нечто подобное множеству лагерей, что строили римляне в походах. Открытая поляна; на ней полуразрушенный вал, неполной глубины ров. Повсюду посреди поля скелеты, где одинокие, где наваленные грудами. Обломки оружия. Качающиеся на виселицах останки, выбеленные солнцем кости. Человеческие черепа, пригвожденные к древесным стволам.

Он не понимал этой картины. Но страшился множества костей, конских и человеческих, черепов, глядящих на него широкими, лишенными глаз глазницами. Отец с матерью не страшились. Германик подал пример всем прочим. Стал собирать кости и нести их к открытой яме. Агриппина помогала ему.

В стороне от них, но близко от Калигулы раздался громкий мужской плач. Рыдая, простирал к дереву руки знакомый малышу кентурион, часто бравший его в свое седло.

– Я нашёл тебя брат, я тебя нашёл!

Кентуриона окружили соратники, увещевали его, как могли.

– Как можно узнать брата по голому черепу, дружище? – уговаривал его один.

– В самом деле, – вторил другой, – Фламинин, глупо так убиваться. Брат твой погиб здесь, но кости его смешались с другими костями, быть может, и германскими тоже. Помоги похоронить их с честью, и долг перед братом ты выполнишь. А брат уж выполнил его давно, не вернувшись из этого проклятого места

– Что вы мне твердите, будто я ребенок, что не найти мне брата? Он получил свою первую рану еще в Косматой Галлии[15], и вот она, страшная зарубка, на черепе! А кости, что лежат под деревом? Много ли трехпалых с изуродованной левой рукой? Это – память от винделиков[16], но брат считал, что ему повезло, рука-то не правая. Он и с этим обрубком был неплох, мой брат, пока не поймали его в ловушку глупость Вара и храбрость Арминия[17].

– Вот и фалеры[18] его тут, под деревом. Вот как свиделись мы с тобою, брат! – повторял, будто в бреду, легионер, и перемежал эти слова громкими рыданиями.

Калигула подобрался поближе к плачущему Фламинину. Хотелось приласкать кентуриона, утешить. Тот ведь не скупился на ласку, когда Калигула плакал. Но Калигуле еще можно, он хоть и легионер, но маленький! а Фламинину не надо бы. И отцу тоже неправильно плакать. И маме

Диск в руках Фламинина. Красивый такой! Белое вперемешку с синеньким. Фалеры такие еще не видел Калигула.

Он осторожно вынул из руки Фламинина награду. С диска на Калигулу взглянул Купидон. С плетеной косой, идущей от темени ко лбу. Маленький такой, как сам Калигула. И если уж честно, совсем на него похожий! Да что это, не сам ли Калигула изображен на диске? И мальчик помчался к матери, мало утешающей обычно, зато не оставляющей вопросы без ответа.

– Мама, мама, посмотри! – кричал он на ходу, захлебывался от возбуждения. – Смотри мама, это я!

Добежав до матери, он протянул ей диск из сине-белого агата с изображением Купидона. Руки матери дрожали, когда она взяла награду из рук. И губы ее тоже дрожали.

– Это Гай Юлий Цезарь[19], – сказала мать. – Но это не ты, Калигула. Благодарение Салюс[20], мальчик мой, то не ты.

И вновь на ее глазах появились слезы, высохшие было. Она была женщиной суровой, Юлия Агриппина. К себе в первую очередь, как уже говорилось. Первый приступ горя, сразившего её в этом месте, уже был подавлен. Она постаралась справиться и со вторым.

– Пойдем, сын, – сказала она строго. – Вернем награду Фламинину. Это не наше, хоть и принадлежит нам по праву как будто. Уже не наше, мы это отдали Риму

И она дошла, держа Калигулу за руку, до дерева, под которым стоял бормочущий что-то про Вара и легионы, бьющий себя кулаком по груди кентурион Фламинин. Склонилась перед легионером в легком полупоклоне, протянула ему диск

Кентурион взял. Подержал диск из агата в руке, вглядываясь. Мелькнуло на лице его понимание и сочувствие. Кивнул женщине головой, не глядя в глаза. И осторожно положил награду у подножия дерева. Мать отошла. Фламинин больше не рыдал и не бормотал. Он стал собирать то, что осталось от брата на земле, поросшей изумрудным мхом и покрытой иголками

А малыш Калигула с ужасом смотрел на череп, пригвождаенный стрелой к дереву. К которому так неосторожно, так близко подвела его мать. Эта голова была когда-то живым человеком, братом кентуриона! Эта мысль испугала Калигулу. Неужели все, умерев, превращаются в это? Он слышал о гибели воинов в бою, но это означало до сих пор лишь то, что они исчезали из его жизни бесследно. Все ли они стали голыми черепами без глаз? Все ли они превратились в кости, белеющие на холмах?

Ребенок, напуганный множеством новых для него впечатлений и мыслей, ребенок, которому не удалось получить ответов на сонм вопросов, его взволновавших, вновь попытался найти себе помощь у окружающих. Но мать и отец были заняты, носили кости, которые, оказывается, были частями тела ранее живых людей. Этим же занимались воины легиона, несли со всех сторон свою страшную ношу, потихоньку разбредаясь по лесу, из которого легион вышел к ущелью.

Калигула хотел бы быть рядом с ними. Но то, чем они занимались, устрашило его. И он попятился, потянулся назад в лес. Очень осторожно, почти неслышно, и как только ему показалось, что его уже не увидят, развернулся спиной к тревожащей его картине и побежал

Даже напуганный трехлетний малыш не мог бы бежать долго, да и не убежал бы слишком далеко. Только, когда бежишь, не стоит крепко зажмуривать глазки, а именно это сделал Калигула, пытаясь отогнать от себя жуткие видения. На каждом втором и третьем дереве леса был прибит череп. Все это означало: лес принадлежит Арминию, и всех врагов его ждет та же участь. Но что бы это сказало малышу, который бежал от ужасных костей и черепов? Ему, во что бы то ни стало, надо было удрать. Он задыхался от страха, летел

И кубарем слетел вниз, в незамеченную им лощину. Полет был долгим, ничто не сдерживало его. И мальчик нескоро пришел в себя после того, как скатился, наконец, на самое дно, бывшее уже пологим, и потому прекратившим его стремительное движение.

Над ним было голубое, с редкими облачками небо, когда он решился все же взглянуть. Там, в вышине, было и солнце, нежданное солнце сегодняшнего дня. Его лучи просвечивали сквозь ветви дерев, что росли вверху, на склонах. Здесь, в лощине, деревьев не было. Была травка, свежая зеленая травка, и солнечные зайчики прыгали на ней, потому что там, наверху, ветер колыхал листву. Калигула присел и огляделся вокруг. Никаких костей поблизости он не увидел.

Зато невдалеке от себя разглядел норку. Из норки высунулся любопытный носик потревоженного существа. Невообразимо рыжее что-то тянулось вслед за носиком. Круглый черный кончик втягивал в себя воздух, морщился в усилиях вынюхать причину шума. То ли сноровки не было, то ли Калигула был с подветренной стороны. Только рыжее существо осмелилось выползти наполовину из норки. Это был лисенок, маленький, и не такой уж рыжий, как оказалось, местами какой-то полинялый. И все же совершенно очаровательный, а главное – живой. Калигула едва дышал, боясь потревожить его. По опыту он знал уже, что дикие живые существа плохо уживаются с человеком. Воины легионов уже приносили ему, маленькому, не имевшему друзей, то зайчонка, то волчонка, другую живность. Они не уживались с Калигулой, каждый смотрел в лес, презирая его ласки. Помнится, он горько плакал, когда сбежал волчонок. Мать, как всегда, была строга.

– Волчонок любит свободу, как ее любишь ты. Посади тебя на цепь, лиши возможности бегать и прыгать, видеть то, что тебе мило и делать то, что тебе хочется. Разве это было бы правильно?

– Ты ничего не разрешаешь мне, чего я хочу!

– Я разрешаю тебе многое, очень многое, сын. Я не кричу, когда ты взмываешь на качелях к самому небу, хотя и боюсь за тебя. Я не запрещаю тебе хвататься за короткий меч и сражаться с Фламинином, хотя очень боюсь, что рука кентуриона дрогнет, и ты, маленький, получишь рану. Я не запрещаю купаться тебе в холодных реках, ведь ты уже плаваешь, а страх – не то чувство, что украсит сына Германика. И я молчу. Да, верно, не всегда промолчу, порой я тебя наказываю, если заслужил. Но ведь и волчица не обделена разумом, и при случае она способна шлепнуть расшалившегося волчонка лапой или куснуть за загривок. Ты помнишь, что волчица вырастила Ромула и Рема? Она тоже была матерью, и они знали ее зубы на своей шкуре!

Они помолчали, Калигула потому, что не знал ответа на ее справедливый упрек. Он был очень умен для своих лет, но еще мал, должно быть, для понимания своей строгой матери.

– Ты ведь не волчонок, а человек. Ты пойдешь дальше, нежели волчонок, пусть мы и обожествляем кормилицу

Мать помолчала немного.

– Ты научишься когда-нибудь подчиняться сам, добровольно. И подчинять свои желания главному. А главное ты знаешь, сын великого императора[21]. Главное – это Рим

Но Рим еще ничего не значил для маленького Калигулы. Он еще не знал, что Рим должен быть главным, и не хотел знать. Главным было небо над головой, свобода взмывать к небу на качелях, купаться в холодных реках. И раз уж ему это позволяли, то он поспешил вернуться к любимым занятиям. Он отложил великий Рим на потом.

Между тем тишина вокруг успокоила обитателей норки. Калигула все еще не дышал, наблюдая. Вот уже второй лисенок выбрался несмело на травку. Третий Их было трое, маленьких жителей леса. И они затеяли на глазах у очарованного Калигулы смешную возню. Каждый пытался взобраться на спинку брата, подмяв его под себя. Веселая пирамидка из рыженьких тел то возвышалась, то распадалась вдруг. Лисята сопели, порой очень смешно рычали друг на друга. Нередки были и укусы, но, видимо, не слишком серьезные поначалу, а потом и набравшие силу Порой раздавался чей-то обиженный визг

– Калигула! Калигула! Маленький Гай!

Крики возникли откуда-то сверху, почти одновременно. Его вызывали несколько глоток, соревнуясь в высоте и громкости. Лисята, конечно, тут же скрылись в норке. Малышу показалось, что и солнце убежало вслед за ними, но нет, то были лишь тени, нависшие над приютившей ребенка лощиной и закрывшие от него свет солнца. Великий Рим призывал его голосами своих солдат...

[1] Гай Юлий Цезарь, лат. Gaius Julius Caesar, имя, данное при рождении. Гай Юлий Цезарь Август Герма;ник – лат. Gaius Iulius Caesar Augustus Germanicus; 31 августа 12 , Анций – 24 января 41 гг. н.э., Рим – римский император. Помимо этого, принцепс Сената, Великий понтифик (лат. Pontifex Maximus). Трибун (лат. Tribuniciae potestatis), Отец отечества (лат. Pater patriae) – с 38 года. Четырежды консул (37, 39 – 41). Агномен Калигула – лат. Caligula – в официальной титулатуре не использовался. Император из династии Юлиев-Клавдиев.

[2] Калигула (лат. сaligula) – сапожок, уменьшительное от слова «калига» – сапог.

[3] Пилум (лат. рilum) – метательное копьё – дротик длиной от 1,7 до 2м, половина которого представляла собой древко, а другая половина – железный наконечник; последний весил от 300 до 600г. На конце дротика было утолщение, которое заканчивалось остриём, иногда волнистой формы. Древко было круглое или четырехгранное и имело от 25 до 32 мм в диаметре. Оно было прикреплено к металлическому концу копья при помощи кольца, или гвоздей, или, наконец, трубки. Метательное копьё редко наносило рану, так как обычно неприятель отражал удар щитом. Но при этом дротик в большинстве случаев втыкался в щит так глубоко, что выдернуть его можно было лишь с большим усилием.

[4] Анций (итал. Anzio) – город-порт на треугольном выступе Тирренского моря, в Италии, расположен в регионе Лацио, в провинции Рома. Анциум (Antium) древнее Рима, до покорения последнему в 338 г. до н. э. был укреплённым город вольсков. По преданию, город основан Антеем – сыном волшебницы Цирцеи от блудного Одиссея. Во времена империи Анциум соперничал с Помпеями по количеству приморских вилл состоятельных римлян. У берега моря стоял императорский дворец, в котором родились Калигула и Нерон.

[5] Светоний Г.Т. «Жизнь двенадцати цезарей».

[6] Германик Юлий Це;зарь Клавдиан (лат. Germanicus Iulius Caesar Claudianus), урождённый Тибе;рий Кла;вдий Неро;н Герма;ник (лат. Tiberius Claudius Nero Germanicus), также упоминается как Нерон Клавдий Друз Германик (лат. Nero Claudius Drusus Germanicus), часто упоминается как Германик (24 мая 15 г. до н.э. – 10 октября 19 г. н.э.) – римский военачальник и государственный деятель, консул 12 и 18 годов, прославившийся своими масштабными германскими кампаниями. Почётный когномен Germanicus – «Германский» он, как и его брат, унаследовал от отца.

[7] Випсания Агриппина (лат. Vipsania Agrippina), часто – Агриппина Старшая (14 г. до н.э., Афины – 18 октября 33 г. н.э., Пандатерия) – дочь Марка Випсания Агриппы и Юлии Старшей, жена Германика, мать императора Калигулы.

[8] Битва в Тевтобургском лесу – сражение в сентябре 9 года между германцами и римской армией. В результате неожиданного нападения восставших германских племён (под предводительством вождя херусков Арминия) на римскую армию в Германии, во время её марша через Тевтобургский лес, три легиона были уничтожены, римский командующий Квинтилий Вар покончил с собой. Сражение привело к освобождению Германии из-под власти Римской империи и стало началом длительной войны империи с германцами. В итоге германские земли сохранили независимость, а Рейн стал северной границей Римской империи на западе.