Калигула... оболганный в веках

Предисловие.

Если Вы полагаете, что герой этой книги настоящее чудовище, которое казнит без разбора правых и виноватых, время проводит в бесконечных оргиях, устраивает своему любимому коню Быстроногому великолепную конюшню непосредственно в Сенате, то Вы ошибаетесь.

Это означает лишь, что Вы неплохо знакомы с официальной историографией. Читали книги, смотрели фильмы о третьем императоре Рима, Гае Августе Цезаре Германике. И имеете о нем свое представление; с нашей точки зрения, глубоко неверное.

Авторы романа «Калигула», Фурсин О.П., Какабадзе М.О., приносят Вам свои искренние извинения. Ничего этого в книге, которая перед Вами, нет.

Зато есть в ней Тевтобургский лес, в котором малыш Калигула переживает глубочайшую трагедию своего народа. Есть арены, на которых будущий цезарь рискует жизнью, сражаясь с собственной трусостью. Есть его непролитые слезы о семье, которую уничтожили: отец отравлен, мать и братья уморены голодом или предпочли нож позорной казни. Есть трагедия человека, который тяжко болен. Есть его любовь, неразделенная, но при этом обоюдная; не спрашивайте, как это возможно, читайте! Есть знаменитый «удар Германика», которым убивает цезарь. Есть любовь к Риму, есть великие дела, которые свершены во славу отечества. Есть все, чтобы понять: это была короткая, трудная, но яркая жизнь, от колыбели до последнего удара мечом. История принца датского в сравнении с реальной историей Калигулы – просто весёлыйводевиль. И после смерти императору не довелось обрести покой; его оболгали. Кто и зачем это сделал? Обо всем этом – на страницах книги

Имя главного героя вынесено в название романа. Это третий император Рима, Гай Август Цезарь Германик, более известный в истории как Калигула.

Так прозвали будущего цезаря легионеры Рима, и произносят они это имя очень ласково. Цезарь еще мал, ему всего три года. «Сапожок» — зовут малыша; мальчик одет как легионеры, обут в калиги, сапоги солдатского образца, только маленькие, по размеру его собственной ножки. Той самой ножки, которая хоть и мала, но достойна мрамора дворцов, только не по ним ступает.

Детство Калигулы не назовешь легким. Отец его, великий полководец Германик, мать его, Агриппина Старшая, внучка первого императора Рима Октавиана Августа, детей своих отнюдь не балуют. И старшие братья Калигулы, и сам Калигула, и младшие сестры его в той или иной мере познают запахи костров в походных лагерях, неудобства житья в бревенчатых срубах. Семья полководца участвует в жизни отца, а жизнь отца — это битвы с дикарями-германцами. Это подавления бунтов в войсках¸ недовольных политикой императора Тиберия. Это интриги, которым Германик, вероятный наследник власти — и потому соперник родного сына Тиберия — вынужден противостоять.

В жизнь Калигулы рано входит Тевтобургский лес. Это боль Рима, одно из самых великих его страданий. Здесь погибли три легиона Рима. Для страны, беспрестанно воюющей, воинская честь отнюдь не пустой звук. Поражение в бою — великий позор. Больше никогда в истории Рима не будет легионов под номерами 17, 18, 19. Имена легионеров, среди которых немало героев прошлых битв, навеки сотрут с памятников. Их предадут забвению. Есть только одна возможность помочь: вернуть орлы (значки легионов, нечто вроде знамени, штандарта). Под орлами можно будет собрать легион вновь, и тогда те, кто погиб, не умрут дважды

Калигула становится свидетелем огромной радости легионов: два из трех орлов отбиты в бою, возвращены отцом Риму. И свидетелем огромного горя, поистине безбрежного, когда ему доведется участвовать вместе с легионерами в захоронении останков тех, кто погиб в Тевтобургском лесу.

Детство Калигулы заканчивается в возрасте восьми лет, когда погибает от яда его отец. В пригороде Антиохии, Эпидафне.

Тиберий, напуганный успехами Германика на Рейне, отзывает полководца в Рим и отправляет его на Восток с определенной миссией. Поначалу все так завораживающе-прекрасно: теплые соленые волны Красного моря, жаркое солнце, море песка, лежащего у подножия пирамид. Рядом с отцом не страшно. Не страшны даже пристальные взгляды жрецов, от которых слабеют ноги, кружится голова. Даже крики и стоны мертвых в Долине Царей

Миссия Германиком отнюдь не провалена; но завершить ее просто не дают. Смерть отца кладет начало печальному ряду прощаний; юность Калигулы омрачена гонениями на семью, гибелью родных и близких.

Возвратившаяся в Рим семья подвергается императором Тиберием опале. Гибнут мать и старшие братья Калигулы, гибнут страшно, от голода и ножа. Сам Калигула призывается Тиберием на Капри, где вдали от Рима и его ненависти прячется тиран. Отныне Калигула подвергается опасностям на каждом шагу. За ним следят, его вынуждают протестовать, гневаться на Тиберия, высказывать опасные мысли. Юноша привыкает носить маску. Он насмешлив, он без конца улыбается. И молчит. Высказаться — по какому бы то ни было поводу — его не заставишь. Он понимает: смерть и без того сторожит на каждом шагу. Калигула выживает.

Но юность есть юность. Он был бы стариком, если бы умел лишь молчать и улыбаться. Ему необходимо выплеснуть свои эмоции. Его гнев, его ненависть, его энергия ищут выхода. Поэтому он жаждет приключений. И находит их, конечно: на ристалищах в цирке, в гладиаторских боях, в сражениях с соперниками в любви. В лупанариях Рима, в кварталах с дурною славой. В этих местах он воспринимает себя чуть ли не храбрецом, тогда как в жизни обыденной он обыкновенный трус. Трус, не сказавший и слова в защиту родных. Это мучает его, это толкает на поступки дурные, подлые.

В своих приключениях на улицах Рима обретает Калигула страшного недруга: и без того ненавидевшего всю его семью временщика Тиберия, Луция Элия Сеяна. Здесь же находит спасителя: Тень. Странная личность, глава тайной службы Тиберия, будущий слуга Калигулы; он рядом, но почти не видим, не слышен и не осязаем. Он спасает, когда этого требует Рим. И не спасает, если Рим безмолвствует

Единственный друг Калигулы — его сестра, Друзилла. Есть, конечно, еще бабушка Антония, прабабушка Ливия, дядя Клавдий, и каждый из них по-своему оберегает Калигулу. Но друзьями он их не зовет, это родные. Не скоро догадается Калигула, что и Друзилла ему не совсем друг. Он любит сестру иначе, отнюдь не братской любовью. Он готов убить, убивает тех, кто с нею рядом, он страдает любовью почти животной к ней, родной, близкой, теплой. Но осознание своего чувства к ней как к женщине придет позже. Уже после болезни, изменившей самого Калигулу.

Тиберий погибает. Это дар судьбы, но не только. Старик заболевает, что естественно; однако смерть его отнюдь не естественна. Помогает Тиберию уйти из жизни глава преторианской гвардии Невий Серторий Макрон. Он душит Тиберия; Калигула свидетель убийства, и вновь молчаливый свидетель. Макрона, также как и его жену, Эннию Невию, он ненавидит. И это несмотря на то, что Энния стала его любовницей. Эта пара подбирается к Калигуле давно. Ясно, что у них собственная цель, и состоит она в том, чтобы приблизиться к власти через Калигулу. Энния на самом деле совратила Калигулу: забыть обстоятельства их первой близости он не в силах. Это произошло на могиле первой жены Калигулы, которая погибла в родах. И вот теперь он обязан Макрону не только тем, что они разделяют одну женщину на двоих, но и тем, что пришел к власти.

Калигула — принцепс, он обрел империй. Он строит, он созидает, он раздает деньги, дарит вольности, возвращает из ссылок.

И, однако, судьба по-прежнему его не щадит. Умирает бабушка Антония, несравненная и мудрая советчица в делах. Калигула заболевает тем, что в его времена называлось «мозговой горячкой» (наиболее вероятен клещевой энцефалит, затем его хроническая форма). Вся страна в слезах и молитвах: закалываются жертвенные животные, даются обещания в храмы сражаться за императора в качестве легионера или гладиатора, умереть за него. Принцепс выживает. Но и только. Теперь у него судорожные припадки, постоянные головные боли, расстройства походки. Теперь он подозрителен и ревнив. Теперь он мстителен. Великий понтифик Рима, то есть первый жрец страны, равнодушно читает нужные формулы обречения на смерть тем людям, которые клялись умереть во имя его выздоровления.

Он повинен в смерти внука Тиберия, молодого Тиберия Гемелла. Он расправляется с Невием Серторием Макроном и его женой. Он принуждает к смерти бывшего тестя, Марка Силана

После смерти Друзиллы Калигула теряет вкус к жизни. Он еще молод, но отчаяние и болезнь, постоянные спутники его жизни, подтачивают силы, губят. Его часто посещают видения; ушедшие родные и близкие водят вокруг больного хороводы смерти. Мольбы бессмысленны, просьбы не будут услышаны.

Есть еще долг. Долг побуждает к жизни. Калигула сражается в Германии. Калигула возвращает орла последнего из легионов, погибших в Тевтобургском лесу. Затевает вместе с дядей поход в Британию. Женщина, которую он все же встретил после смерти Друзиллы, пусть и не любима им также горячо, как сестра, но дарит ему покой душевный и ласку. Она и мать, и сестра, и подруга. В конце концов, она разрешается от бремени его ребенком, девочкой; это побуждает Калигулу жениться на Милонии Цезонии. Калигула обожает дочь, названную им Юлией Друзиллой.

Противостояние сената и императора достигает апогея. Оно присутствовало все время правления Калигулы, неполные четыре года его власти. И разрешается смертью Калигулы от ударов мечей убийц. Погибает жена, погибает годовалая дочь. Оплакать их смерть некому. Рим приветствует нового властителя, поднимает его на щиты преторианской гвардии. Лишь дурачок императора, Порциус, чтобы вернуть к жизни Калигулу, готов расстаться даже с полбенной кашей, составляющей смысл его существования: он вечно голоден

Историю в том виде, в котором она ныне преподносится, от школьного уровня до академического, наукой назвать можно только условно. Официальная история — не наука. Это либо приближенный к истине пересказ событий, — то, что на самом деле есть лишь историография, описательная история, опирающаяся порой на факты, порой на обычные сплетни. Либо прямая ложь, фальсификация. Иногда — взгляд заинтересованный, под который подводится нужная идеология.

Перед нами как перед исследователями, как перед литераторами, пишущими на историческую тему, в связи со всем вышеперечисленным, встал ряд задач, весьма непростых для решения. Это предисловие к книге — именно о том, как они решались нами.

Наша трилогия ставит перед собой цель рассказать о зарождении, развитии и становлении христианства как религии. Это существенный промежуток времени, это значительное количество героев, в истории весьма известных. Римские императоры династии Юлиев — Клавдиев имеют прямое отношение к названной теме. При Тиберии жил Иисус, при Калигуле и Клавдии христианство давало первые ростки, а по нашим представлениям, и зародилось при прямом участии Клавдия; при Нероне училось сопротивлению, росло и ширилось. Оно неотделимо от Рима. И от политики властителей, от того, как вершили они судьбы мира.

Поначалу Калигула виделся нам героем «проходным». Рассказать о нем следовало, но прямого и непосредственного участия в формировании христианства как мировой религии он не принимал, новым учением не интересовался, не помогал и не препятствовал.

Но по мере накопления сведений наше отношение к этому человеку как к «проходному» потерялось. Мы вступили с героем в фазу личного знакомства. А личное знакомство предполагает и личностное отношение к фигуре. И, вопреки мнению большинства, мы обнаружили массу фактов «за», отбросили массу фактов «против»; более того, мы полюбили своего героя, прямого отношения к теме нашей трилогии не имеющего. Судьба Калигулы — это история, по сравнению с которой история Гамлета, принца датского, просто веселенький водевиль

Так и получилось, что основную книгу мы продолжаем писать, и главы, посвященные Калигуле, в нее войдут. Но, вместе с тем, созрело решение опубликовать эти главы отдельной книгой. Как дань герою, не оставившему нас равнодушными. Как дань человеку, которого человечество незаслуженно оболгало. Чье имя стало символом зла, как и имя Ирода Великого. Не в первый раз выступаем мы, таким образом, «адвокатом дьявола». Об истинном, не мифическом лице Ирода Великого мы писали в первой части трилогии, в «Барнаше»

«Человека, умеющего наблюдать и анализировать, обмануть просто невозможно. Его выводы будут безошибочны, как теоремы Евклида». И еще из Конан Дойла: «По одной капле воды человек, умеющий мыслить логически, может сделать вывод о существовании Атлантического океана или Ниагарского водопада, даже если он не видал ни того, ни другого, и никогда о них не слыхал».

Дедукция привнесена в историческую науку Львом Гумилевым, которого мы считаем своим учителем, человеком, с нашей точки зрения, сделавшим историю наукой. По мере своих возможностей, руководствуясь его теорией, мы «выплывали» из океана реальных фактов, выдумок и сплетен, предложенных нам историческими источниками.

Очень образно ученый говорил о проблемах сбора и обработки исторической информации. «Если просто собрать сведения из разных источников, то они чаще всего противоречат друг другу. Если же отобрать только те, которые между собой согласуются, то они рассыпаются, как стальные шарики, сложенные в виде пирамиды. Надо бы их скрепить, сцементировать, да нечем!». Поэтому, считал он, необходим анализ, который целесообразно проводить путем синхронистического подбора фактов. Такой подбор помогает обнаружить преувеличения и недомолвки источников, а также «белые пятна» в общей картине. Затем предлагал заполнять «белые пятна» собственными выводами, восполняющими причинно-следственные связи. Первоначальная канва событий, полученная из источников, будет воссоздана ими. Гумилев рисовал графики, он создавал синхронистические таблицы

Перед нами попытка внесения логики и математики в историю. Это великий шаг. По отношению к естественным наукам Кант отмечал, что в каждой из них столько же науки, сколько математики. Что же касается истории, то она веками обходилась без математики вообще. Лишь историческая хронология пользовалась цифрами, чаще верными, а зачастую забытыми или намеренно подтасованными. Поэтому хронология, как список цифр, без обнаружения связей множества фактов с другими, оказывалась абсолютно беспомощна. Каждый факт требует нахождения его места в цепи событий, а далее и сверки с хронологической таблицей. Именно тогда можно говорить о науке — истории, а прочее, т. е. историография, — подсобное и не всегда нужное занятие.

«Один сенатор», «один всадник», без имени — таковы обычно описания людей, которые погибают вследствие приказов Калигулы и его козней в ряде документов о той эпохе. И говорится о множестве казней среди римской знати.

Однако давайте обратимся к фактам. Списки сенаторов той эпохи имеют место быть, сохранились. А ведь это и есть представители римской знати! Самые что ни на есть! Если их казнили, то, каким же образом они продолжали занимать свои должности из года в год?

Болгарский режиссер Яров Гырдев, тот, кто ставил «Калигулу» Камю с французским театром «Роза ветров» в Лиле, утверждает, руководствуясь документами, что за четырехлетие правления Гая по его приказу были казнены 26–28 человек. Этот факт, возможно, не красит Гая Августа Цезаря Германика. Но говорит о том, что он был цезарем в Риме весьма милостивым! Учитывая число заговоров, против него составленных

Мы старались следовать принципам Льва Гумилева в своей работе. Мы занимались математикой, пусть в самом скромном ее выражении. Искали логические решения в соответствии с методом дедукции, не забывая и индукцию. Мы старались внести принцип стереоскопии в свое исследование. Смотрели и «из мышиной норы», и «с высоты кургана», старались разглядеть что-либо «с высоты птичьего полета», насколько позволяло нам наше знание истории. Соглашались с ученым в том, что каждый из этих трех взглядов имеет право на существование и правдив. Но вид-то разный! И оценка событий, следовательно, разная. А вот выводы должны быть синтетическими. Мы пытались это сделать.

Стереоскопический способ рассматривания истории, предложенный Гумилевым, использовался нами на уровне четвертого — пятого приближений.

Образно говоря, первое приближение — это взгляд с «высоты птичьего полета», когда окидывается взором весь период существования человечества. На этом уровне видны очень крупные процессы, глобальные — смена формаций, демографический рост населения, технический прогресс.

Если говорить о втором приближении, то это виток длиной около 5 тыс. лет. Это те самые исторические культуры, которые то и дело сменяют друг друга, веками сосуществуя на поверхности планеты Земля. Так, заря Эллады совпала с закатом Египта и началом упадка могущества Ассирийского царства и Вавилонии.

В третьем приближении видим только одну культуру, переживающую свою юность, зрелость и старость. Перед нами предстанет картина социальной борьбы. В древнем Риме шла борьба патрициев и плебеев, затем — оптиматов и популяров, потом — сената и легионеров.

Принцип понятен. Тогда четвертое и пятые приближения с помощью «историоскопа» (по Гумилеву), воображаемого, конечно, для литератора представляет собой особый интерес. Можно увидеть отдельную эпоху. В которой нет места существенной смене формаций, не заметен явно демографический рост населения. То есть глобальные общие ритмы истории уже не так очевидны, как на большом временном участке, с «высоты птичьего полета». Зато отчетливы и выпуклы, как отмечал Гумилев, характеры и судьбы отдельных людей. Историк может говорить о необузданности Мария, железной воле Суллы, легкомыслии Помпея, предусмотрительности Цезаря, влюбчивости Антония и расчетливости Октавиана. Все это — до Калигулы. А после он станет говорить, наверно, о неразборчивости Агриппины Младшей. О жестокости Нерона. О том, что горе от ума сгубило Клавдия. О предательстве Сенеки.

Пятый уровень приближения, по Гумилеву, «при котором в поле зрения оказывается один человек. Если этот человек Пушкин — возникнет пушкиноведение, если Шекспир — шекспирология. Но здесь история смыкается с биографическим жанром и перестает быть сама собой. Шкала историоскопа исчерпана». О Калигуле мы говорили на этом последнем уровне шкалы.

Почему мы говорим о предательстве Сенеки?

Предметом пристального нашего внимания были документы эпохи, касающиеся Рима. И тут ряд иллюзий наших развеялся. Мы были вынуждены признать, например, что весьма ценимый нами до сегодняшних дней Гай Светоний Транквилл, — историограф, но не историк, причем не самый добросовестный. Истина и ложь часто бывают смешаны в рассказе, все дело в пропорциях; а у Светония они явно смещены в сторону сплетен и прямых инсинуаций. Недаром зовут этого автора отцом «желтой прессы» своего времени. И это не самое еще страшное деяние.

Вот Луций Анней Сенека, философ-стоик, политический деятель, писатель — блестящий фальсификатор истории. Несмотря на то, что трудов исторических он не оставил. Ведь история как наука слагается из двух составляющих: из самого процесса движения во времени и описания этого процесса. Сенека вмешивался в сам процесс движения, настолько активно, насколько позволяли ему немалые возможности. Заметим, что в первую очередь Сенеке обязаны мы значительной переделкой истории первого века нашей эры.

Автор «Нравственных писем к Луцилию» был непростым человеком. Во многих энциклопедиях можно прочесть о том, что Сенека-де был идеологом сенатской оппозиции деспотическим тенденциям первых римских императоров, борцом с абсолютизацией власти. Но факты говорят об обратном.

При малолетнем воспитаннике своем, Нероне, был единственным фактическим властителем Рима на протяжении семи лет. Владел немыслимым состоянием: триста миллионов сестерциев. Был консулом. И это человек, который утверждал:

«Пусть привлекают других и война, и курульные кресла, Все, что лелеет в себе тщетную радость свою. Почестей я не ищу; быть бы частью народа простого И до последнего дня днями своими владеть». Потом оперился его воспитанник. Воспитанник, которого хорошо учил Сенека, оказался прекрасным учеником. К власти его тянуло не меньше, чем воспитателя. Поступки воспитанника вызывали недоумение и ужас в Риме.

«Высоконравственный» учитель, философ-стоик, оказался обыкновенным трусом; когда его косвенно заставили поучаствовать в убийстве его высокой покровительницы, Агриппины, любовником которой он был — он поучаствовал! И лично писал позорное письмо императора в сенат, оправдывающее сей поступок. Трудно представить себе более «нравственное поведение» философа-стоика.

Говорят, Сенека оставил все свое состояние Нерону, удалился от дел в знак протеста. А что же ему оставалось?! Все равно бы отняли, он своего воспитанника знал лучше, чем кто-либо другой. Это была попытка откупиться, которая не удалась.

Смерть Сенеки, на наш взгляд, это не что иное, как восторжествовавшая справедливость. Стоик долго шел на поводу у собственной трусости, потворствуя выходкам Нерона, идя на непозволительный компромисс. И стал жертвой этой самой трусости. Зная Нерона, трудно предположить, что он убил в Сенеке свою совесть, как трактуют это многие историки. Убивать-то и нечего было тому, кто так спокойно расправился с собственной матерью. В полной мере перенял воспитанник от воспитателя умение лицедействовать; способность говорить о высоком, творя низкое

Мы нашли ряд фактов, которые позволяют сделать логичное предположение: Луций Анней Сенека был отцом Нерона, или предполагал, что мог им быть. Об этом — в следующей книге.

А вот о том, что заставило Сенеку расправиться с историей своего века, следует написать уже сейчас.

Личные взаимоотношения с императором Клавдием складывались у него весьма непросто. В самом начале правления Клавдия за дворцовую интригу был отправлен Сенека в ссылку на Корсику, на восемь лет. В числе прочих обвинений было обвинение в любовной связи с Агриппиной, матерью Нерона. Она только вернулась из ссылки, куда отправил ее Калигула; была возвращена дядей, Клавдием. К Сенеке новоявленный император отнесся, как видим, менее благосклонно.

Но даже не эта ссылка, весьма болезненная для Сенеки, основная причина его ненависти к Клавдию. Руководствовался философ и завистью человека небесталанного к человеку безмерно талантливому.

Сам он, Сенека, из всадников, Клавдий — урожденный патриций. Сам он из Кордобы, покоренной римлянами, Клавдий из сабинян, которые стояли у истоков создания Рима. Клавдий великий историк, Сенека ею не владеет, его стезя — малые формы. Клавдий у власти, которая принадлежит ему по крови, Сенека к ней только прилипнуть пытается, через Агриппину, женщину; через продажный сенат. Клавдий успешный полководец, Клавдий покоритель Британии, что не удалось даже Цезарю и Октавиану, он прекрасный политик, Клавдий знает языки, Клавдий владеет логикой и математикой так, что выстраивает теорию игр. Клавдий занимается орфографией, он лично тушит пожары, он женится на Агриппине, к которой неравнодушен Сенека.

Просто Моцарт и Сальери по Пушкину! И стоик не устоял! Только в руках у Сальери был лишь яд. А возможности Сенеки после смерти императора Клавдия были не ограничены, как говорилось выше. Он сделал все, чтоб вычеркнуть из истории Клавдия.

Книги Клавдия уничтожаются, его нововведения предаются забвению. Его памятники разрушаются. Даже монеты с его изображением переплавляются. Его имя осмеивается. Его деяния оплевываются. И вот, один из самых великих властителей Рима действительно вычеркнут из истории.

Что же касается Калигулы, он вовсе не был основной мишенью Луция Аннея Сенеки. Просто он был племянником Клавдия. Просто являл собой полную противоположность воспитаннику последнего. Философ поступал как некоторые недалекие родители, оправдывающие таким образом свое дитя, что бы оно ни делало: «Мой еще не самый плохой! Вы посмотрите, что другие-то вытворяют!». И старался, описывал то, что было и чего не случалось. Оправдать Нерона, очернить Калигулу, вот в чем видел свою задачу Сенека. Говоря словами профессора Энтони Баррета: «Образ Калигулы как чудовища сложился уже ПОСЛЕ его правления и стал следствием идеологических интервенций».

Историческая наука, как любая другая, опирается на факты. Только здесь факты извлекаются из исторических источников. Тонкости перевода, тонкости отношения пишущего к описываемым событиям, стремление подвести под определенную идеологию: сколько препятствий к тому, чтоб факт предстал только фактом! Голым, не трактуемым вкось и вкривь. Как писал об этом Гумилев: «В каких бы выражениях ни было сказано о поражении, допустим, русских на реке Калке — факт не изменится и убитые князья не воскреснут. Для нашего анализа достаточно такого перевода и даже следует ограничиться именно им, чтобы иметь возможность взвесить все pro et contra беспристрастно».