Книга вторая. Цена нарушения

ГЛАВА 1: ШЕПОТ КАМНЕЙ

Больше не было тишины.

Даже здесь, в глухом подземелье, в высеченной древними руками пещере, куда не доносился ни ветер, ни голоса, Атлас слышал шум. Не звук. Ощущение. Как будто гигантские шестерни где-то в фундаменте мироздания, всегда вращавшиеся с отлаженной, неумолимой плавностью, вдруг наткнулись на песчинку. Тихий, постоянный скрежет. Вибрация, отдававшаяся в костях.

Он сидел, прислонившись к холодному камню, и смотрел на свою левую руку. Шрам, бледный и безмолвный, ничего не говорил. Но присутствие внутри – тот огромный, спящий архив – было беспокойным. Оно не спало. Оно прислушивалось. И в его бездонных глубинах, куда Атлас теперь боялся опускаться, уже начинали всплывать обрывки чужих воспоминаний, не вызванные им самим: вспышка паники в далеком городе, крик ребенка, ощущение падения с высоты, которого он никогда не испытывал. Знак Скрижали, пробужденный и травмированный, начал принимать сигналы из мира сам. Как радио, настроенное на волну всеобщей боли.

«Дрожь», – подумал Атлас, сжимая руку в кулак, чтобы прекратить легкое, неконтролируемое дрожание пальцев. Это не был его страх. Это был страх камня под ним, страха сотен тонн породы, которая вдруг перестала быть незыблемой.

Он поднял голову. В свете тусклого светлячкового мха, собранного в глиняной чаше, он видел Дрену. Она лежала на грубом ложе из шкур и сухого папоротника, ее грудь едва поднималась в ритме неглубокого, прерывистого сна. Серый плащ был сброшен, и теперь он видел все: черные, застывшие реки тени, расползавшиеся от раны на плече вверх по шее, к виску, и вниз, под ключицу, к сердцу. Они не пульсировали. Они были как шрам на ее коже и на ее душе. Но иногда, когда снаружи – в мире – случался особенно сильный «толчок», она вздрагивала, и прожилки на миг вспыхивали тусклым багровым светом, как старая рана, на которую надавили.

Он спас ее. Он вживил в ее душу якорь чужой верности, сдержав тень ценой своей способности давать клятвы. И этим, как он теперь понимал, сделал ее чувствительным прибором, антенной для последствий своих же действий. Она была связана с ним не эмоционально. Она была связана физически, через искаженную магию. Любовь? Он не мог назвать это чувство, остывшее в его груди до состояния холодной констатации факта, любовью. Это был долг. Самая тяжелая ноша из всех. И каждый его шаг, каждое пробуждение его силы, отзывалось в ней болью.

Снаружи, за занавесом из влажных корней, служившим дверью, послышался шорох. Не шаги Лоренца – тот двигался бесшумно, как тень. Это был Кай. Бывший «Добытчик», а ныне – ходячий комок вины с глазами-туннелями, вырытыми ужасом.

– Носитель, – его голос был шепотом, сорвавшимся на хрип. – Лоренц вернулся. Он… он принес вести.

Атлас встал, разминая затекшие ноги. Боль в плече, оставшаяся после битвы в Приюте, была тупым, привычным фоном. Он вышел из ниши в основную пещеру – невысокий зал с подтекающим сводом. Лоренц скидывал с плеч походный плащ, заиндевевший по краям. Его лицо, обычно выражавшее лишь усталую иронию, было серьезным и старым.

– Ну? – спросил Атлас, и его собственный голос показался ему плоским, как доска.

– Дрожь усиливается, – Лоренц бросил плащ на камень, достал из-за пазухи помятую флягу, отпил. – И не только здесь, в глуши. В Ламиноре. Вчера, на рассвете.

Он сделал паузу, глядя на Атласа, словно ожидая реакции. Атлас ждал фактов.

– В Ламиноре, – продолжал Лоренц, – есть фонтан на Площади Зеркал. Старинный. Его вода два века текла вверх, к шару из синего кристалла, и рассыпалась сверху туманом. Без всяких видимых механизмов. Просто так. Элемент городского пейзажа.

– И что? – спросил Кай, заламывая пальцы.

– Вчера на рассвете он… взорвался. Не огнем. Водой. Но вода вела себя не как вода. Она текла в стороны, застывала в воздухе ледяными иглами, потом обрушилась вниз, смывая палатки торговцев. Погибли трое. Не от утопления. Они… задохнулись. Вода заполнила их легкие уже внутри, вырвавшись из кружек, которые они держали в руках. Прямо из кружек, Атлас.

В пещере повисла тишина, нарушаемая лишь каплями воды и тяжелым дыханием Кая.

– Спонтанная манифестация, – монотонно сказал Атлас. – Магия, оторвавшаяся от источника и начавшая жить по искаженным законам. Классический симптом разбалансировки фундаментальных констант.

– Ты говоришь об этом, как о погоде! – взорвался Кай. Его сдавленная истерика прорвалась наружу. – Трое человек! Они пили чай и умерли, потому что вода в их кружках сошла с ума! Из-за тебя! Из-за того, что ты сделал там, с командиром!

Атлас повернулся к нему. Его пустые глаза заставили Кая отступить на шаг.

– Корреляция не означает причинно-следственную связь, – произнес Атлас. – Мы не можем доказать, что разрыв связи с командным пунктом «Добытчиков» напрямую привел к аномалии в Ламиноре. Между ними сотни миль.

– Но ты чувствуешь, что это так! – крикнул Кай, указывая на его левую руку. – Ты сам сказал, что мир «дрожит»! Это твой шрам дрожит! Ты – эпицентр!

– Довольно, – тихо, но твердо сказал Лоренц. Он встал между ними. – Кай, иди, проверь периметр. Успокойся. – Когда юноша, бормоча, исчез в темном туннеле, Лоренц обернулся к Атласу. – Он не прав в тоне, но прав в сути. Ламинор – не единственное место. Слухи ползут. В Нижнем квартале обвалилась часть скалы, которую триста лет скрепляли заклятья упрочнения. Погибли шахтеры. В Академии элементалей студент, пытавшийся призвать духа пламени для зажигания свечи, сжег дотла целый этаж библиотеки. Плата… ее не было. Он просто вызвал огонь. А потом огонь жил своей жизнью. Мир забывает правила, Атлас. И ты – тот, кто стер первую строчку в учебнике.

Атлас молча смотрел на чашу со светящимся мхом. Его внутренний холодный анализатор обрабатывал данные. Логическая цепочка выстраивалась с безжалостной ясностью. Его пробуждение (событие А). Конфликт с Келом и Дреной (событие Б). Разрыв связи Архитекторов (событие В). Каждое – удар по системе. Система, основанная на точном балансе, начала давать сбои. Сбои проявлялись в виде спонтанных, часто смертоносных магических явлений. Вывод: его существование и действия являются катализатором нестабильности. Вероятность прямой причинно-следственной связи с конкретными инцидентами – от 65% до 98% в зависимости от удаленности и силы резонанса.

– Что нам делать? – спросил он, на удивление самому себе. Вопрос был не стратегическим, а почти человеческим.

– Бежать дальше, – сказал Лоренц. – Добраться до базы «Сигма». Найти данные об Архитекторах. Возможно, они не просто создавали этот беспорядок, а знали, как с ним бороться. Или хотя бы как его контролировать. Это единственный вектор, который у нас есть.

– Бегство не остановит процесс, – заметил Атлас. – Я – константа в этом уравнении.

– Тогда, возможно, тебе стоит сдаться Совету, – жестко сказал Лоренц. – Пусть они попробуют запереть тебя в своей самой крепкой клетке. Может, это снизит амплитуду «дрожи».

Из ниши послышался слабый, хриплый голос:

– Он сдастся им только через мой труп.

Дрена стояла в проходе, опираясь о стену. Ее лицо было мертвенно-бледным, но синие глаза горели привычным, ледяным пламенем. Черные прожилки казались еще темнее на фоне кожи.

– Ты должна лежать, – автоматически сказал Атлас.

– Я лежала и слушала, как мир разваливается по швам, – она сделала шаг, удерживая равновесие с видимым усилием. – Сдача Совету – смерть. Не физическая. Они разберут тебя на части, изучая твой Знак, и в процессе ускорят катастрофу в сотни раз. Они – слепые кроты в хранилище взрывчатки. Лоренц прав. Нам нужны знания. Только не они.

– А что мы будем делать со знаниями? – спросил Атлас, глядя на нее. – Если мы узнаем, как все починить, кто-то должен будет заплатить цену. Большую, чем несколько случайных смертей у фонтана. Возможно, цену в миллионы жизней. Или в целые регионы. Какой советчик, какой архивариус возьмет на себя право выбрать, кто заплатит?

Он произнес это без пафоса, как инженер, обсуждающий нагрузку на мост. Но Дрена услышала в этом что-то, отчего ее лицо исказилось не болью, а горечью.

– Вот ты и вернулся, – прошептала она. – Не эмоции. Ответственность. Холодная, ужасная ответственность. Ты начинаешь понимать, что значит нести этот Знак.

– Я начинаю понимать, что любое мое решение будет неправильным, – поправил он. – Это не ответственность. Это констатация тупика.

Лоренц вздохнул, сел на камень, потер лицо руками.

– Философские дебаты оставим на потом. Сейчас нам нужно выжить. И двигаться. Здесь небезопасно. Я нашел следы – не «Добытчиков», не стражи. Чужие. Охотники за головами, наемники, почуявшие хаос и решившие, что в нем можно поживиться. За ваши головы уже назначена награда. И Советом, и, как я подозреваю, остатками людей Кела. Теперь еще и просто подонками, которым нужны деньги. Мы – ходячая казна.

В этот момент со свода пещеры упала капля воды. Она не упала на пол. Она замерла в полу футе от земли, превратилась в идеальную, дрожащую сферу, внутри которой заиграл радужный свет, и с тихим хлопком испарилась, оставив в воздухе запах озона и металла.

Все трое замерли, глядя на то место.

– Видишь? – тихо сказал Лоренц. – Даже здесь. Даже камни начинают шептать. И шепчут они о тебе, Атлас. Пора уходить. Пока этот шепот не превратился в крик.

Атлас посмотрел на Дрену. Она кивнула, стиснув зубы от усилия просто стоять. Он чувствовал не боль, а ее волю. Упрямую, несгибаемую. Она все еще цеплялась за свой долг – быть его Хранителем, даже если это убивало ее. И он цеплялся за свой долг – не дать ей умереть, даже если это убивало мир.

Это был порочный круг. И первый виток этого круга начинался прямо сейчас, с шага в темный туннель, ведущий на северо-восток, к горам и к надежде, которая, как он уже знал, обернется лишь новым, более страшным счетом.

«Цена нарушения, – подумал Атлас, подбирая свой скудный ранец. – Она уже не абстракция. Она пахнет озоном и смертью от воды. И она только начинает предъявлять счет».

Он сделал шаг вперед, в гулкую темноту. За ним, опираясь на посох Лоренца, пошла Дрена. Следом, оглядываясь на тающий в темноте призрачный свет мха, – Кай.

Их было четверо против дрожащего мира. И самого страшного врага – последствий своих же поступков. Книга начиналась.

Отлично. Продолжаем.

ГЛАВА 2: ТЕЛО МИРА

Их путь пролегал теперь не через лес, а по его краю, вдоль старой, забытой торговой тропы, вьющейся как шрам между холмами и выжженными пустошами. Лес справа от них дышал напряженно, неестественно тихо. Птицы не пели. Насекомые не жужжали. Лишь изредка раздавался сухой треск ломающейся ветки – не от веса зверя, а будто дерево само ломалось изнутри, не в силах вынести новое, странное давление.

Атлас шел впереди, его чувства, обостренные безэмоциональной ясностью, были настроены на мир вокруг, как сканер. Он не просто видел увядший папоротник – он чувствовал, как из его клеток ушла не вода, а сама память о том, как быть растением. Он не просто слышал тишину – он ощущал отсутствие звука как физическую пустоту, дыру в ауре места.

«Тело мира болеет», – думал он, и мысль эта была не метафорой, а диагнозом. Знак Скрижали внутри него, этот архив всех воспоминаний, фиксировал симптомы: рассогласование элементарных магических ритмов, разрывы в тончайших связях между живым и неживым, нарастающий фон искажений. Мир был похож на человека с горячкой, у которого начинают отказывать органы, не связанные напрямую с болезнью.

– Здесь, – хрипло сказал Кай, остановившись на развилке. Его лицо, осунувшееся за дни пути, было обращено на восток, где за грядами холмов стелился дым. Не костровый, густой и черный. Белесый, ядовитый, будто тлела сама земля. – Дорога на Эльсмир. Город плавильщиков. Там всегда пахло дымом и горячим металлом. Но не… не таким.

– Мы должны обойти, – сказала Дрена. Она шла, опираясь на посох, и каждый шаг давался ей ценой сжатых губ и капли пота на виске. Черные прожилки на ее шее казались выпуклыми, как корни дерева под тонкой корой. – Чем ближе к скоплениям людей, тем сильнее дрожь. И тем больше глаз.

– Нам нужны припасы, – возразил Лоренц, изучая карту, начертанную на куске выдубленной кожи. – У нас кончается еда. А главное – соль и лекарства. Без них, – он кивнул в сторону Дрены, – она не дойдет до гор.

– В городе будет паника, – монотонно констатировал Атлас. – И магические аномалии. Вероятность попасть в эпицентр – 78%. Вероятность быть узнанными – 34% и растет с каждым часом.

– Альтернатива – умереть от истощения в дороге, – парировал Лоренц. – Я предлагаю не входить в город. На южной окраине Эльсмира есть поселок пристанища для караванов, «Последний огонек». Там можно купить необходимое, не привлекая внимания городской стражи. И узнать новости. Нам нужно понимать масштаб.

Решение было рискованным, но логичным. Они свернули на восточную тропу.

Чем ближе они подходили, тем явственнее становились следы «дрожи». Ручей, пересекавший тропу, был покрыт странной, переливчатой пленкой, как бензин. Но пленка не горела. Она медленно двигалась против течения. Камень, на котором Атлас остановил взгляд, имел тень, падавшую в противоположную сторону от солнца. Не свою тень – как будто тень от другого, невидимого камня.

И был звук. Не слышимый ушами. Низкая, почти инфразвуковая вибрация, исходившая от самой земли. Она заставляла зубы ныть, а в груди поселяла смутную, животную тревогу. Даже Атлас с его холодным рассудком чувствовал ее как давление. Для Дрены это было пыткой. Она шла, сжав зубы, и ее пальцы белели на посохе.

«Огнегривая» оказалась не поселком, а свалкой отчаяния. Несколько полуразрушенных сараев, пара постоялых дворов, больше похожих на лачуги, и бесконечное скопление повозок, палаток, шалашей. Сюда стекались те, кто бежал не только из Эльсмира, но и из окрестных деревень. Бежал от чудес, превратившихся в кошмар.

Воздух гудел от тревожных разговоров, плача детей и ругани. Запах страха был острее запаха горелого мяса с импровизированных жаровен.

– …а потом зеркало в спальне показало мне не меня, а какого-то старика с перерезанным горлом! – слышался визгливый голос женщины у телеги. – Я его выбросила, а наутро нашла его в кровати! Целым!

– У меня в кузнице наковальня заплакала, боги мои правду говорят! – вторил ей мужчина с лицом, черным от сажи и ужаса. – Кровавыми слезами! Я священника позвал, он прошептал что-то, она взорвалась, кусок железа Якова-подмастерья убил наповал…

– В Эльсмире вообще творится ад, – сипло говорил старик, раздававший из бочки мутную жижу, похожую на пиво. – Фонтан на главной площади выплюнул не воду, а расплавленное олово. Пять человек сгорели заживо. Маги гильдии пытались стабилизировать плавильные печи – две печи просто… исчезли. Вместе с магами. Осталась дыра в земле, которая светится зеленым. Городской голова сбежал. Осталась только стража да те, кому бежать некуда.

Атлас слушал, стоя в тени полу развалившегося сарая. Каждый рассказ был еще одним штрихом в картину глобального сбоя. Это не была атака. Это был распад. Магия, отслужившая верой и правдой столетия, выходила из-под контроля, словно у нее кончился срок годности.

Лоренц, надев капюшон и придав лицу самое простое и заурядное выражение, отправился торговаться за провизию. Кай, съежившись, притулился у стены, закрыв уши ладонями, пытаясь отгородиться от чужих историй, которые слишком напоминали его собственные кошмары.

Дрена опустилась на обломок балки, тяжело дыша. Атлас сел рядом.

– Тебе хуже, – констатировал он. – Вибрация здесь сильнее. Она резонирует с твоим состоянием.

– Спасибо, что сообщил, – она выдохнула с горькой усмешкой. – А я думала, у меня второе дыхание открылось. – Она посмотрела на толпу, на искаженные страхом лица. – Они не знают, почему это происходит. Для них это гнев богов, проклятие, конец света. Они не знают, что все это из-за одного парня с библиотекой в груди и его упрямой спутницы.

– Знание не облегчило бы их страданий, – сказал Атлас. – Оно лишь направило бы их страх и ярость в конкретном направлении. На нас.

– Ты так говоришь, будто это просто стратегическая задача. «Недопущение паники в тылу», – она покачала головой. – Это живые люди, Атлас. Они теряют дома, близких, рассудок. И мы… мы причина. Не прямо, но причина.

– Понимаешь ли ты, – спросил Атлас, глядя перед собой пустыми глазами, – что если бы не я, то «Добытчики» и их Архитекторы медленно и методично выпили бы из этого мира всю жизнь, превратив его в стерильную пустыню? Этот хаос, эта «дрожь» – возможно, реакция отторжения. Лихорадка, с которой организм борется с инфекцией. Мы не причина болезни. Мы… хирургический инструмент, которым вскрыли гнойник. А теперь наблюдаем сепсис.

Дрена долго смотрела на него, и в ее синих глазах было что-то новое – не гнев, не жалость. Похоже на отчаяние.

– А если организм умрет от этой лихорадки? Что тогда? – спросила она тихо.

– Тогда наша миссия потерпит неудачу, – так же тихо ответил он.

В этот момент из толпы вырвался крик. Не страха, а яростный, полный боли. Мужик в кожаном фартуке кузнеца с рыжими от ярости глазами тащил за волосы девчонку лет двенадцати. У нее были неестественно блестящие, словно стеклянные глаза, и из ее носа текла струйка крови.

– Она ведьма! – орал кузнец, обращаясь к толпе, которая начинала смыкаться вокруг. – Она нашептала что-то моей лошади, и та сбросила меня, сломала ногу! А вчера у соседа корова молоко кровью дала! Это они, одаренные, всю эту чертовщину накликали!

Это была классическая истерия. Страх, ищущий виноватого. Но Атлас почувствовал нечто большее. От девочки исходил слабый, но четкий импульс – сбой. Она была не магом. Она была как неправильно настроенный инструмент в оркестре, издающий фальшивую ноту. Магия мира, текущая сейчас хаотично, резонировала в ней, вызывая непроизвольные, опасные выбросы. Она и сама была жертвой «дрожи».

– Надо уходить, – резко сказала Дрена, пытаясь встать. – Сейчас будет самосуд.

Но было уже поздно. Толпа, разгоряченная страхом и злобой, уже ревела. Кто-то бросил камень. Он попал девочке в плечо. Она вскрикнула – и из ее рта вырвался сноп искр, которые, коснувшись брезента палатки, оставили на нем дымящиеся черные пятна.

– Видали! – взревел кузнец. – Жги ее!

Атлас действовал не думая. Вернее, думал со скоростью молнии. Расчеты: вмешательство повысит риск обнаружения на 45%. Невмешательство приведет к смерти ребенка с вероятностью 99%. Смерть ребенка вызовет новый всплеск эмоций в толпе, что может спровоцировать магический резонанс в этом месте с вероятностью 30%. Вывод: локальное вмешательство для деэскалации является оптимальным.

Он не пошел в толпу. Он опустился на одно колено и положил ладонь на землю. Он не стал погружаться в глубины памяти. Он просто прикоснулся к текущему моменту, к вибрации страха и ярости, исходившей от толпы. И усилил ее. Не много. Точечно. Направил как луч.

Кузнец, занесший тяжелую руку для удара, вдруг замер. Его глаза округлились. Он увидел не девочку. Он увидел… себя. Но не здесь. В своем доме, неделю назад, когда он в пьяной ярости ударил свою жену. Он услышал хруст, увидел ее испуганное лицо, почувствовал свою собственную мерзкую удовлетворенность от этого акта насилия. Это была его личная, спрятанная грязь. И она вдруг выплеснулась наружу, заполнив все его существо стыдом и ужасом.

Он отпрянул с диким воплем, как от раскаленного железа. Упал на колени, закрыв лицо руками.

Импульс прошел по толпе, как круги по воде. Кто-то вскрикнул, кто-то замолчал, кто-то отшатнулся, наткнувшись на свое внезапно всплывшее воспоминание о подлости, трусости, жестокости. Это длилось мгновения. Но этого хватило. Магия самосуда рассеялась, уступив место личному, внутреннему аду.

В образовавшуюся брешь шагнул Лоренц. Он подошел к девочке, скинул с плеч свой поношенный плащ и накинул на нее.

– Все, разойдись! – его голос, обычно усталый, прозвучал с неожиданной железной властностью. – Или хотите, чтобы и ваши скелеты из шкафов тут же на всех плясали? Идиотская пляска получится.

Толпа, смущенная, пристыженная, начала расходиться. Кузнец, рыдая, пополз прочь.

Атлас поднялся. Головная боль, тупая и давящая, застучала в висках. Цена. Маленькая. Он всего лишь на миг приоткрыл крышку над коллективным бессознательным этого места. Но даже это отозвалось в нем легким онемением. Он заметил, что с трудом вспоминает мелодию, которую часто насвистывал в детстве. Она стерлась, ушла как плата за этот акт.

Лоренц подвел девочку к ним. Она дрожала, смотря на Атласа широко раскрытыми, стеклянными глазами. Из ее носа все еще сочилась кровь.

– Она чувствует тебя, – тихо сказал Лоренц. – И, кажется, ты ей нравишься больше, чем тот бык.

– Что со мной? – прошептала девочка, глядя на Атласа. – Голоса… все время голоса в голове. И вещи двигаются.

– Мир заболел, – сказал Атлас, не находя нужных для ребенка слов. – И ты стала его температурой. Нам нужно уходить отсюда.

Они быстро собрали купленное Лоренцом – мешок сухарей, вяленое мясо, соль, тугой сверток с лечебными травами. Девочку, которую звали Лина, они просто не могли оставить. Она была ходячей миной замедленного действия и приманкой для следующего самосуда.

Уходя из «Огнегривой», Атлас оглянулся. Поселок клокотал, как раненый зверь. Страх никуда не делся. Он лишь затаился, готовый вырваться с новой силой. И он, Атлас, только что сделал это место еще более нестабильным, внеся в него вирус чужих воспоминаний.

Они уходили в сумерках, углубляясь в предгорья. Эльсмир дымился на горизонте, как гигантская, угасающая жаровня. Где-то там люди тушили пожары, хоронили мертвых и сходили с ума от страха.

– Ты видишь? – спросила Дрена, шагая рядом с ним. Ее дыхание было тяжелым, но в голосе звучала та же горькая ясность. – Ты не можешь просто «исправить» что-то. Твое исправление в одном месте создает трещину в другом. Ты унял толпу, но оставил в них яд, который рано или поздно вырвется. Ты спас девочку, но теперь она с нами, и ее присутствие, ее аномальность, привлечет внимание. Ты – не хирург. Ты… землетрясение. И после тебя остается не прооперированный пациент, а поле руин.

Атлас молчал. Он смотрел на свою левую руку. Шрам молчал. Но в его холодной, пустой груди впервые за все время зародилось нечто, что нельзя было назвать мыслью. Это было предчувствие. Предчувствие невозможности выигрыша.

Он спас одну жизнь. И, возможно, обрек на смерть десятки других. Прямо сейчас. Где-то в другом конце этого дрожащего мира.

Тело мира содрогалось в лихорадке. И он был ее источником. Следующая остановка – база «Сигма». Последняя надежда на лекарство. Но что, если лекарства не существует? Что, если все, что они найдут – это лишь подробная история болезни?

Впереди, в наступающей темноте, завыл ветер. И в этом вое Атласу почудился не голос стихии, а чей-то далекий, полный боли крик. Ответ мира на его присутствие.

ГЛАВА 3: СОВЕТ, КОТОРЫЙ ТРЕСНУЛ

Зал Совета Девяти, расположенный в самом сердце Цитадели Ламинора, был спроектирован так, чтобы внушать благоговение и подавлять волю. Высокий купол, украшенный фресками, изображавшими установление Равновесия, поглощал любой звук, кроме голосов говорящих. Свет, льющийся из невидимых источников, был холодным и ровным, не отбрасывающим теней. Девять массивных каменных кресел, расположенных полукругом, стояли на возвышении. В них сидели не просто люди – сидели функции, должности, живые воплощения закона.

Но в этот день воздух в Зале был густым и едким, как перед грозой. Благоговение треснуло. Вместо него витала ярость, приправленная страхом.

-… и это лишь подтверждает, что носитель, известный как Атлас, является катализатором нестабильности планетарного масштаба! – голос Советника Вейлана, обычно ледяной и ровный, сейчас вибрировал от подавляемой ярости. Его безупречная седая борода казалась желтоватой в этом свете, а глаза цвета мутного янтаря метали искры. Он стоял у своего кресла, опираясь на резную спинку, будто без этой опоры мог рухнуть. – Каждый инцидент, от аномалии с фонтаном до катастрофы в Эльсмире, коррелирует по времени с его передвижениями или известными активациями его способностей. Мы имеем дело не с несчастным мальчиком, а с оружием массового поражения, которое бродит по нашим землям!