Байкальский синдром 2. Бумажные легкие

Байкальский синдром 2

Бумажные легкие

Глава 1. Кафе "У Роуз"

Пластиковая столешница липла к локтям. Виктор сдвинул руку на полсантиметра влево — ровно настолько он позже будет ерзать за рулем, когда пепел забьет дворники, — но ощущение холодной испарины чужого кофе осталось — красный искусственный материал впитал в себя запахи сотен посетителей, и теперь отдавал их обратно при малейшем прикосновении. В кафе «У Роуз» пахло пережаренными зёрнами, дешёвым молоком и той едкой дезинфекцией, которой в больницах моют полы после ночных обходов. За окном ноябрьский ветер гнал по трассе сухую позёмку из древесной пыли — Байкальск уже дышал им в спину, хотя до КПП оставалось ещё сорок километров по карте, и ещё бесконечность по ощущениям.

Он сидел здесь уже второй час. Кофе остыл до комнатной температуры, жирная плёнка на поверхности затянулась мелкими пузырьками. Виктор смотрел на неё, как заворожённый, и думал о том, что Елена любила пить кофе с корицей даже тогда, когда врачи запретили ей всё кроме воды. Она тайком просила его приносить маленькие пакетики с корицей из дома и сыпала их в чай, чтобы обмануть себя, что жизнь ещё нормальная. Он тогда смеялся. Сейчас смешного не было ничего.

Он перевернул письмо. Тонкий конверт без обратного адреса, бумага пожелтела так, словно пролежала в сырости полгода, хотя Виктор точно помнил, что получил его сегодня утром — он выпал из почтового ящика вместе с рекламой пластиковых окон. Почерк Елены он узнал бы даже сквозь слой копоти и через закрытые глаза. Эти крупные, чуть наклонённые вправо буквы с недописанными хвостиками «р» и «у» — она всегда торопилась, вечно боялась не успеть, даже когда бояться было уже нечего. Текст плыл перед глазами,перестраиваясь в новые слова, как вода перестраивает русло, когда её много.

«Витя, приезжай. Здесь тихо. Я жду».

Первое прочтение — приглашение. Голос из прошлого, мягкий, с лёгкой хрипотцой, которая появлялась у Елены по утрам, до того как болезнь съела её лёгкие. Виктор зажмурился и снова открыл глаза. Буквы расплылись, и теперь на жёлтом прямоугольнике чётко, ровными рядами, как в медицинской карте, выстроился другой текст:

«Пациент Д-451. Причина поступления: терминальная стадия интерстициального фиброза. Рентгенография органов грудной клетки: диффузное затемнение лёгочных полей по типу "матового стекла", прогрессирующее замещение паренхимы соединительной тканью. Сатурация кислорода — 82%. Прогноз — неблагоприятный».

Буквы выстроились ровными рядами, пробитые типографской краской насквозь, словно рентгеновские снимки, положенные на световую панель.

Виктор сжал листок в кулаке. Бумага хрустнула влажно, как живое горло — ему показалось, что он услышал хрип, тот самый, который преследовал его по ночам даже после того, как он уехал из Байкальска. Он разжал пальцы. Письмо снова лежало ровным прямоугольником на красном пластике, но текст изменился в третий раз. Теперь буквы были жирными, почти чёрными от типографской краски, и они складывались в одну единственную фразу, которую он произнёс сам два года назад, сидя на краю больничной койки.

«Я просто хочу, чтобы ты перестала мучиться».

Его собственная голосовая запись. Он помнил каждую интонацию — старался звучать спокойно, но голос срывался на шепот в конце, потому что подушка уже была в руках, и она, Елена, не сопротивлялась. Она просто закрыла глаза и кивнула. Один короткий кивок. Разрешение. Или покорность? Он до сих пор не знал. И город, куда он сейчас ехал, должен был дать ответ, хотя ответ этот убивал.

Виктор перечитал письмо в четвёртый раз. Оно снова стало приглашением, как будто предыдущие три варианта были галлюцинацией. Но он знал — они не были. Они были предупреждением. Город Байкальск уже начал свой разговор с ним, просто на расстоянии, через этот клочок бумаги.

Официантка подошла к столику. Её бейджик болтался на цепочке с изображением увядшей розы. Анна. Лицо гладкое, пустое, с идеально накрашенными губами — кричаще-красными, слишком яркими для полупустого кафе в четырёх часах езды от ближайшего города. Идеальная маска для человека, которому нет дела до того, почему мужчина в чистой, но уже помятой рубашке сидит здесь уже два часа, сжимая в кармане куртки пустой шприц с остатками морфия — последнее, что осталось от аптечки Елены.

— Ваш остыл, — кивнула она на кружку. — Выкинуть?

Её голос звучал как магнитофонная запись, прокрученная на удвоенной скорости. Виктор поднял на неё глаза. Анна улыбнулась — той дежурной улыбкой, которая не касается уголков глаз. Он заметил, что её форма сидит на ней неестественно ровно, как на манекене, а нагрудный карман приколот булавкой с головой мёртвой мухи.

— Оставь, — буркнул Виктор. — Я ещё допью.

Она кивнула и отошла, но Виктор не сводил с неё глаз. В её походке не было плавности, шаги были слишком механическими, будто она переставляла ноги строго по миллиметровой разметке на полу. Он перевёл взгляд на других посетителей. У дальней стены сидел старик в пыльном пальто и читал газету, которую держал вверх ногами. За соседним столиком молодая пара обменивалась фразами, но их рты не двигались — звуки исходили откуда-то из-под стола, как от старого радиоприёмника. Кафе не было реальным. Или, что страшнее, оно было таким же реальным, как всё остальное, просто Виктор начал видеть его истинное лицо.

Он полез в карман за сигаретами, но пальцы наткнулись на шприц. Колпачок был плотно надет, но он чувствовал через пластик ту вязкую жидкость, которая осталась внутри. Морфий. Елена ненавидела его действие. Говорила, что он превращает мир в акварельную мазню, где границы между снами и явью стираются окончательно. Но именно тогда, в тумане наркотического забытья, она чаще всего просила его об одном и том же.

«Витя, не бросай меня здесь. Если не сможешь смотреть — уйди. Но не оставляй меня в этой комнате одну.»

Он ушёл. Он сбежал, когда ей оставалось жить меньше месяца. Сказал врачам, что не выносит больничных стен, снял квартиру в соседнем районе, но ни разу не набрал её номер. А потом она написала ему письмо. Настоящее, бумажное, которое пришло по почте через три дня после её смерти. В том письме не было упрёков. Только одно слово: «Прощаю». И ещё приписка мелким почерком: «Ты сделал это из любви, я знаю».

Но если так, почему он сейчас ехал в Байкальск, туда, где она умерла, где её похоронили, где город превратился в зону отчуждения, потому что экологи закрыли целлюлозно-бумажный комбинат, и воздух стал ядовитым, и люди разъехались, оставив дома на милость пепла и древесной взвеси? Почему он не успокоился на этом прощении, а искал новое, другое, которое он сам должен был себе дать?

Трое вошли через главную дверь одновременно. Без стука, без скрипа — колокольчик над дверью даже не звякнул. Их движения были синхронизированы до миллиметра, как у механических кукол, которых дёргают за одни и те же нити. Серые плащи до колен, одинаковые чёрные ботинки, одинаковые кейсы из тёмного пластика с тускло светящимися биометрическими замками на боковых панелях. Они не смотрели на Виктора. Они вообще ни на что не смотрели — их взгляды упирались в одну точку примерно в полуметре перед собой, ровно на уровне груди каждого посетителя, словно они считывали невидимые штрих-коды на одежде.

Первый из них — тот, что шёл в центре, — остановился у стойки. Его плащ не колыхался, хотя дверь всё ещё была открыта, и с улицы врывался холодный ветер с пеплом. Он поставил кейс на барную стойку и нажал на замок. Замок пискнул дважды, утвердительно.

— Проверка, — сказал он голосом без интонаций. — Санитарная зона.

Официантка Анна побледнела. Её рука, протянутая к стакану, застыла в воздухе, и Виктор увидел, как мелко дрожат её пальцы. Она знала этих людей. Или знала, что они означают.

Второй прошёл мимо столика Виктора. Он двигался медленно, будто проверял каждый квадратный сантиметр пола подошвой. На мгновение его рукав плаща задел скомканное письмо, лежащее на столе. Ткань прошла сквозь бумагу, не встретив сопротивления, и обдала Виктора запахом мокрого картона и формалина — тем запахом, который он вдыхал в больничной палате каждый день по шесть часов, сидя у койки Елены. Воздух вокруг плаща загустел, как желе, выжимая остатки кислорода из кафетерия.

Он инстинктивно втянул голову в плечи. Второй остановился, не оборачиваясь, и произнес ровно на той же частоте, что и первый:

— Объект на четвёртой позиции. Идентификация: Виктор Дуров, 1978 года рождения. Код вины — семьдесят четыре.

Третий стоял у выхода, перекрывая дверь. Его кейс был открыт — Виктор мельком увидел внутри что-то похожее на старые картонные папки и связку ключей, но вместо металла ключи были сделаны из обожжённой кости. Третий не произнёс ни слова. Он просто смотрел на Виктора, и в этом взгляде не было угрозы — было ожидание. Как будто он знал, что Виктор побежит, и хотел проверить, куда именно.

Рация на поясе у Анны внезапно зашипела. Она машинально нажала кнопку приёма, поднесла динамик к уху. Из крошечного репродуктора вырвался звук — тяжёлый, астматический вдох, переходящий в булькающий свист, как вода в трубах, когда воздух смешивается с гноем. Это был Елену голос, но не её обычный голос — тот, которым она смеялась, когда они шли по набережной, или тем, которым шептала ему на ухо ночью. Это был голос человека, который задыхается, потому что его лёгкие больше не расправляются.

Виктор знал этот звук. Он слышал его каждую ночь в течение последних трёх месяцев её жизни. Он просыпался от этого хрипа в два часа ночи, шёл на кухню за стаканом воды, а потом возвращался и слушал, как Елена борется за каждый глоток воздуха. Иногда он задерживал собственное дыхание, чтобы быть с ней в этом ритме. Иногда он притворялся спящим.

Звук длился ровно двенадцать секунд. Потом резко оборвался, как будто кто-то перекрыл кислородный шланг. В кафе наступила тишина — такая, что было слышно, как старик за дальним столиком перелистывает страницу своей перевёрнутой газеты.

Анна опустила рацию. Её руки дрожали, помада на губах размазалась от того, что она прикусила нижнюю губу. Она посмотрела на Виктора, но в её глазах не было узнавания — был только животный страх, какой бывает у животных, когда они чувствуют запах хищника.

Трое в плащах развернулись одновременно. Теперь их взгляды сошлись на Викторе. Биометрические замки на их кейсах щёлкнули разом, издав тихое пневматическое шипение, похожее на выдох умирающего.

Виктор понял: они здесь не ради кафе. Они здесь ради него.

Он не стал дожидаться, что появится из открытых кейсов. Мысль сработала быстрее рефлекса — он бросил на стол смятую купюру, схватил куртку со спинки стула и метнулся в сторону, туда, где за стойкой виднелась дверь с потёртой табличкой «Служебный вход». Он ударил в неё плечом, не разбирая, закрыта она или нет, и та поддалась, как будто была сделана не из дерева, а из плотного картона. Звонок над дверью издал короткий, режущий слух писк — такой же, какой издавали мониторы в реанимации перед остановкой сердца.

Виктор вывалился на улицу. Ночной воздух ударил по лёгким кислотой. Вместо привычного запаха сырой земли и увядших листьев он вдохнул смесь хлорки, формалина и старой бумаги. С неба не падал дождь, как обещал утренний прогноз, — падала мелкая древесная взвесь. Она оседала на волосах белым налетом хлорной извести, а каждый вдох царапал трахею микрочастицами неразложившейся целлюлозы.

Виктор закашлялся. Сначала глухо, из груди, потом надрывно, сгибаясь пополам, упираясь руками в колени. Кашель был сухим и жёстким, как скрежет ржавых ножниц по бумаге. В горле появился привкус железа и старых газет, как будто он разжевал печатный лист с некрологом. Он сплюнул на асфальт — слюна была серой, с черными вкраплениями.

Первый приступ «бумажной болезни» всегда начинался с паники. Сердце колотилось о рёбра, пытаясь пробить дорогу наружу, лёгкие отказывались расправляться полностью, каждый вдох царапал трахею изнутри сотнями микроскопических лезвий. Он помнил, как Елена описывала это ощущение — «будто я глотаю измельчённую наждачную бумагу». Тогда он не мог понять, она преувеличивает или нет. Теперь он знал: она не преувеличила ни на йоту.

Он поднял голову. Метрах в двадцати, за серой пеленой, фары его «Лады Весты» разрезали тусклую мглу — две оранжевые точки, которые отчаянно пытались осветить реальность, но только подсвечивали кружащиеся хлопья пепла. Дворники работали вхолостую, оставляя грязные вертикальные полосы, которые складывались в призрачный силуэт женщины, прижимающей ладони к стеклу изнутри. Видимость была нулевая — он не видел трассы, не видел столбов, не видел даже собственных ног, потому что пепел поднимался от земли и окутывал всё до колена.

Из-за спины донёсся звук шагов. Трое вышли из кафе. Они не спешили, не бежали — они просто шли, переставляя ноги с той же механической точностью, что и внутри. Виктор слышал, как их ботинки хрустят по пепельному покрытию, и этот хруст напоминал звук перемалываемых костей.

Он нащупал в кармане холодный металл. Шприц. Единственная инъекция морфия, которая осталась от лечения Елены. Она хранилась в аптечке на заднем сиденье, но он переложил её в карман перед выездом, сам не зная зачем. Теперь он знал. Один кубик снимет спазм, расширит бронхи, вернёт миру цвета, позволит ему дышать. Но вместе с кислородом в кровь пойдёт вязкая теплота галлюцинаций, и он перестанет отличать реальных монстров от порождений собственной вины.

Шаги приближались. Виктор слышал, как первый из них достаёт что-то из кейса — металлический звон, похожий на заточку скальпеля.

Он рванул рукав рубашки вверх. Пальцы нащупали набухшую вену на сгибе локтя. Игла вошла со стеклянным скрипом. Он нажал на поршень до упора. Жидкость пошла туго, окрашиваясь в алый от подступившей крови.

Мир дернулся.

Сначала в глазах потемнело, потом вспыхнуло ослепительной белизной, как будто он на секунду заглянул в работающую дуговую сварку. Цвета инвертировались: чёрный асфальт стал молочно-белым, серый туман налился густым, пульсирующим багрянцем, а оранжевые фары машины превратились в два синих солнца, которые вращались вокруг своей оси. Боль в груди отступила, сменившись звенящей лёгкостью — воздух вдруг стал прозрачным и холодным, как родниковая вода, и Виктор вдохнул его полной грудью, чувствуя, как каждый бронх наполняется живительным кислородом.

Но вместе с лёгкостью пришли и другие ощущения. Он обернулся. Трое в плащах всё ещё стояли у кафе, но теперь их кейсы были открыты, и оттуда выползали серые тени, похожие на мокрые простыни, и они ползли по земле, оставляя за собой мокрые следы. Один из них начал расти, принимая очертания фигуры — высокой, сутулой, с головой, замотанной в газету. Архивариус. Тот самый, о котором писалось в его собственных записках, которые он делал по дороге, сам не зная для чего.

Но он знал: в этом мире морфия они реальны. И они не тронут его, пока он не остановится.

Виктор рванул к машине. Ноги не слушались, ступали по инвертированному асфальту, как по зыбкому песку, но он бежал, сжимая ключи в кулаке так, что они впились в ладонь. Он открыл дверь, упал на водительское сиденье, захлопнул её за собой. Замок щёлкнул с глухим металлическим стуком, который в этом искажённом мире звучал как церковный колокол.

Он завёл мотор. Двигатель взревел, но звук был каким-то приглушённым, как будто мотор работал не под капотом, а где-то в подвале старого дома. Шины взвизгнули, разбрасывая пепел в стороны, и машина рванула вперёд, разрезая багровый туман.

Виктор вдавил педаль газа в пол, глядя только вперёд, на синие точки фар, которые сами собой вырисовывали контуры дороги. В зеркале заднего вида отразилась вывеска кафе «У Роуз». Буквы на ней медленно оплывали вниз горячими восковыми каплями, обнажая ржавый неон под ними — старую надпись, которая всегда там была, просто он отказывался её видеть. Надпись гласила: «Последняя остановка».

Машина мчалась по трассе, и Виктор чувствовал, как пепел вновь оседает на стекло, как дворники снова начинают свою бесконечную работу. Письмо лежало на пассажирском сиденье, и теперь его текст был чётким и окончательным: он состоял из одного слова, написанного её почерком, и это слово было не «прощаю» и не «приезжай».

Это слово было: «помни». Буквы проступили сквозь желтизну бумаги густой черной типографской краской, прожигая конверт насквозь. Правда ждала его впереди, но это больше не имело значения. Значение имело только то, что он забыл.

Виктор вытер кровь с губ — он не заметил, когда начал кашлять красным — и нажал на газ ещё сильнее. Впереди был Байкальск. Впереди была правда.

Глава 2. Дворники не справляются

Мотор «Лады Весты» ревел на пределе, глотая пепельную взвесь, и каждый такт поршней отдавался в груди Виктора глухим, болезненным эхом. Он вцепился в руль так, что побелели костяшки, кожа натянулась до полупрозрачности, под ней пульсировали синие вены — точно так же они проступали на шее Елены во время ночных приступов кашля. Педаль газа была выжата в пол до упора, но стрелка спидометра едва доползала до сорока, словно машина сопротивлялась движению, не хотела приближаться к Байкальску. Под колёсами была не грязь, не жидкая глина, как он помнил по прошлым поездкам, — это было густое месиво из размокшей целлюлозы, машинного масла и чего-то ещё, что хлюпало и чавкало при каждом обороте колёс, будто он ехал по гниющему телу.

Дворники метались по лобовому стеклу с сухим, надрывным скрежетом — резина давно износилась, но он не менял её с прошлого лета, когда ещё возил Елену на процедуры в областной центр. Тогда она сидела на этом же пассажирском сиденье, кутаясь в плед, и смеялась над его манерой ругаться на дворники. «Витя, ты же инженер, — говорила она, — починил бы уже». Он обещал. И не починил. Теперь резина скользила по плотной древесной пыли, оставляя на мутном пластике рваные дуги — белые, серые, иногда с кровавым отливом, когда пепел смешивался с каплями влаги из тумана. Видимость была нулевая. Мир за окном превратился в вибрирующий серый кокон, в котором не было ни верха, ни низа, только бесконечное мельтешение летящих навстречу хлопьев.

Фары выхватывали из темноты лишь короткие мгновения: обрывок столба с облупившейся краской, ржавый дорожный знак с простреленной буквой «Б», чей-то брошенный башмак, подошва которого начала расслаиваться от кислотной взвеси, превращаясь в лохмотья прессованной бумаги.Всё остальное тонуло в плотной, вязкой взвеси, которая оседала на стекле мгновенно, заставляя дворники работать без остановки. Они скрипели, взвизгивали, иногда застревали на полсекунды, и тогда Виктор видел только серую стену перед собой — и сжимал руль до хруста в суставах.

— Давай, давай, девочка, — просипел он сквозь сжатые зубы, обращаясь к машине так, как когда-то обращался к Елене, уговаривая её потерпеть ещё немного во время очередного приступа боли. — Только не останавливайся.

Горло драло изнутри. Каждый вдох отдавался саднящей болью в носоглотке — бумажная пыль забивала ноздри, оседала на языке горькой известью хлорного отбеливателя, которым дезинфицируют бассейны и морги одновременно, смешивалась со слюной и превращалась в серую кашицу, которую он сглатывал с отвращением. Лёгкие ответили глухим протестом — пока ещё далёким ворчанием грозы, но он уже чувствовал первые тяжёлые капли тревоги, которые падали в его грудную клетку, расширяясь, занимая всё больше места. Настоящий приступ ещё не начался, но он приближался, и Виктор знал: когда он накроет, ему придётся выбирать между остановкой и удушьем.

Машину повело юзом. Правое переднее колесо провалилось в скрытую под слоем пепла колею — глубокую, размытую, словно здесь недавно прошёл тяжёлый грузовик, оставив вязкие борозды. Руль вырвался из рук, дёрнулся в сторону, и Виктор едва успел поймать его, выворачивая в противоположную сторону. Двигатель чихнул, захлебнувшись — карбюратор засосало мокрой пылью. «Веста» дернулась ещё раз и встала, осев на задний бампер так резко, что он ударился грудью о руль. Мотор захлебнулся кашлем, похожим на астматический свист, и заглох с протяжным металлическим стоном, который затихал постепенно, словно аппарат ИВЛ отключали от сети рубильником.

В наступившей тишине стал слышен только свист ветра снаружи и мерный, тяжёлый шорох — тонны бумажной трухи медленно, методично засыпали крышу седана, как снег, но не белый и пушистый, а серый, влажный, пахнущий хлоркой и гниющим картоном. Звук был гипнотическим — как песок в часах, которые отсчитывали время до того, как он будет погребён заживо.

Виктор ударил ладонью по рулю. Раз. Два. Боль прострелила запястье, отдалась в локтевой сустав, но он почти не почувствовал её — адреналин затопил всё, превратив тело в одну сплошную дрожащую мышцу. Он потянулся к ключу зажигания, повернул его — стартер щёлкнул сухо и замолк. Ещё раз — тот же сухой щелчок. Аккумулятор сдался, или свечи залило, или что-то более страшное, непоправимое произошло с двигателем. Он перестал быть машиной. Он стал частью этого мира.

Виктор замер, прислушиваясь. Сзади, пробиваясь сквозь войлочную стену тумана, пульсировал синий свет. Неритмично. Три вспышки. Пауза. Три вспышки. Пауза. Маячки патрульных машин. Но это не были обычные полицейские огни — они горели слишком ярко, слишком холодно, с оттенком фиолетового, который резал глаза даже сквозь пелену. И звук сирен ещё не начался, только мерцание, как предупреждение.

Он знал: они не гнались за ним от кафе. Они просто знали, куда он поедет. Город Байкальск уже начал перестраивать пространство вокруг него, сузил мир до одной этой разбитой грунтовки, превратил все остальные дороги в мёртвые петли, которые вели обратно или в никуда. Он был загнан — как зверь, которого пастухи гонят в загон. В загон по имени КПП.

Нужно было толкать. Другого выхода не было. Виктор рванул ручку двери — та поддалась с омерзительным влажным скрипом, словно петли проржавели до конца и держались только на честном слове. Он распахнул дверь, и пепельный поток хлынул в салон, заливая коврики серой кашей, оседая на сиденьях, на его куртке, на лице. Холод впился в щиколотки, обжигая кожу, как кислота низкой концентрации.

Он выбрался наружу. Ветер ударил в грудь с такой силой, что его отбросило назад, и он едва удержался, схватившись за кромку двери. Пепел летел горизонтально, врезаясь в лицо тысячами микроскопических игл. Пришлось упереться плечом в мокрый металл капота и пригнуться, чтобы сохранить равновесие. Ноги вязли по щиколотку в этой серой массе — она была холодной, влажной, и каждый шаг поднимал вверх облако едкой пыли, которая тут же набивалась в рот, царапала глаза, заставляла их слезиться. Слёзы смешивались с пеплом и стекали по щекам чёрными дорожками.

Он обошёл машину сзади. Бампер был почти скрыт под слоем осевшей массы — пришлось отгребать её руками, разгребать это влажное месиво, чтобы упереться в металл. Пальцы онемели от холода, но он не чувствовал этого — только тупую боль в мышцах спины, которая росла с каждым движением. Он упёрся ногами в пепельное дно, согнул колени и навалился всем весом на бампер.

— Ну! — вырвалось из груди хриплым, рваным криком.

Задние колёса провернулись вхолостую, разбрызгивая жижу в стороны, но машина даже не шевельнулась, словно вросла в эту бумажную топь, пустила корни. Он попробовал ещё раз — снова провернулись колёса, снова ни миллиметра движения. Пот градом катился по лицу, смешиваясь с грязью, и рубашка под курткой мгновенно промокла от влаги и пота, прилипла к телу.

Он остановился, переводя дыхание. В груди начинало саднить — тот самый звоночек, который предшествовал приступу. Он поднял голову и оглянулся через плечо. Синий свет приближался. Медленно, неотвратимо. Вспышки становились ярче, и теперь он различал очертания двух машин — высоких, с квадратными кабинами, каких никогда не было на вооружении дорожной полиции. Они напоминали ретро-фургоны из старых фильмов, но без окон, только глухие металлические борта.

Сирены включились. Звук был странным — высоким, вибрирующим, похожим на визг циркулярной пилы, вгрызающейся в сухую сосну. Он не нарастал, как у обычных машин, он просто появился, заполнил всё пространство, и Виктор почувствовал, как вибрация проходит сквозь его кости, заставляя зубы стучать друг о друга.

Он снова упёрся в бампер. Мышцы спины и ног горели огнём, каждый нерв просил пощады, но он продолжал давить, вкладывая в толчок последние остатки сил. Зубы ныли от напряжения, челюсть сводило судорогой. Металл под руками казался мягким, податливым, как плотный сырой картон — он продавливался под пальцами, оставляя вмятины.