Навий морок

НАВИЙ МОРОК

Глава 1

Зима в Архангельском уезде не имела дна. Мороз стоял такой плотный, что казалось — ударь кием по воздуху, и он зазвенит льдом, рассыпавшись сотней стеклянных осколков. Антаан де Витри чувствовал этот холод даже сквозь толстую волчью полость саней и суконный мундир бомбардирской роты. Для него, выросшего в сырой Немецкой слободе, где даже в самые лютые зимы дышали сыростью и паром от навоза, русская стужа была физическим оскорблением. Она лезла под одежду не ветром — ветер он мог перетерпеть. Она проникала сквозь кожу тысячью ледяных игл, добиралась до костей и там, внутри, начинала высверливать тепло, как червь точит древесину.

Он сжал челюсти, чтобы зубы не стучали, и перевел взгляд на колонну. Впереди тяжело ухали топоры. Там, на берегу Северной Двины, государевы люди рубили поморскую сосну для закладки новых кораблей. Великий флот рождался в муках, оглашая тайгу звоном стали и надсадным кашлем каторжных. Антаан слышал этот кашель даже через сто саженей — сухой, лающий, почти звериный. Он знал, что такое каторга. Видел её в глазах этих людей, когда те смотрели на него — молодого, сытого, в хорошем мундире. Они его ненавидели. И он их не винил.

Он конвоировал последнюю партию «рекрутов» — вчерашних холопов, согнанных из-под Вологды. Тридцать душ, истоптанных за сто вёрст пути, с обмороженными лицами и воспалёнными глазами. В его подчинении было шестеро преображенцев при одной трёхфунтовой фальконетке, притороченной к задку обоза. Маловато для такого груза. Но воевода сказал: «Ты, де Витри, человек надёжный. Доставишь». И Антаан не посмел возразить, хотя чутьём бомбардира, привыкшего рассчитывать вес пороха и траекторию ядра, чувствовал — что-то здесь не так. Лес слишком тих. Река слишком спокойна.

Люди были истощены переходом до предела. От них шёл пар, тут же оседающий инеем на бровях, на бородах, на воротах рваных зипунов.

— Шевелись, дохлятина! — рявкнул один из солдат, пиная прикладом мушкета мужика, упавшего в сугроб. — Государь ждать не будет!

Тело мужика дёрнулось, но не встало. Он только хрипел, цепляясь руками за ледяную корку, и изо рта у него шёл не пар — что-то красное, жидкое. Антаан хотел одернуть солдата — бить лежачего, да ещё такого обессиленного, было противно его офицерской чести, — но прикусил язык. Дисциплина сейчас важнее человеколюбия. Если эти тридцать душ не дойдут до казарм сегодня ночью, половина замерзнет насмерть прямо на тракте. Его задача — живых душ, а не их нравственности. Он пришпорил коня, выезжая вперёд колонны. Под копытами хрустел наст, твёрдый как чугун. Хруст был слишком громким. И слишком частым.

Первым неладное заметил мерин заводной упряжки. Животное захрипело, встало на дыбы, вырывая поводья из рук возницы. Глаза коня закатились так, что стали видны белки — белые, как лед на реке. Конь смотрел не на лес, куда уходила дорога. Он смотрел на реку. На застывшую гладь Двины. И в этом взгляде было не испуг — ужас. Тот самый ужас, который Антаан видел у людей перед казнью, когда палач заносил топор.

Лёд там, где течение подмывало берег, пошёл трещинами. Но трещины двигались против ветра. Они не расходились от берега к центру — они стягивались к одной точке, как паутина к пауку. И в этой точке лёд начинал пульсировать. Сначала едва заметно, словно под ним билось большое, холодное сердце.

Из трещин во льду полезли руки. Сначала одна, судорожно скребущая прозрачный панцирь длинными синюшными ногтями. Затем вторая. А потом лёд взорвался брызгами крошева, и из чёрной воды начала подниматься фигура.

Это был не обычный утопленник. Вода так и стекала с него сплошным потоком, хотя вокруг стоял трескучий минус. Одежда — остатки крестьянского зипуна — превратилась в зеленоватую слизь, скользкую и живую. Лицо отсутствовало, вместо него белела маска из мелких речных раковин, скреплённых тиной. За первым поднялся второй. Третий. Они выходили из реки молча, без единого плеска, вытягивая за собой шлейфы донной мути. И каждый шаг их по льду не оставлял следа. Они ступали на лёд, но весили меньше снежинки.

— Вереи, — выдохнул кто-то из рекрутов. Старый мужик с седой бородой, который всю дорогу молился шепотом. Он крестился дрожащей рукой, и в глазах его была не просто вера — знание. — Свят-свят... Они пришли за нашими душами, родные...

— Стоять! — гаркнул Антаан, выхватывая палаш. Лезвие со звоном вылетело из ножен. Серебряная насечка на клинке — работа лучшего оружейника Немецкой слободы — блеснула в сером зимнем свете. — Фальконетку к бою! Картечью по фронту! Бейте по ногам, рубите конечности!

Он сам не верил в то, что говорил. Он читал трактаты о противодействии нечисти, составленные инженерами на службе царя. Теория — это одно. Ледяная рука, вылезающая из трещины — совсем другое.

Утопленники двинулись на обоз. Их движения были дёргаными, ломаными, словно невидимый кукловод тянул их за жилы, привязанные ко дну реки. Они шли не ради крови. Они шли за теплом живого тела, чтобы забрать себе ту искру жизни, которую отобрал у них лёд. В их грудных клетках не было сердец, но был голод. Голод холодный, как вода на дне.

Первый навий врезался в бок саням. Дерево затрещало, как сухая кость. Тварь выбросила вперёд руку, и пальцы-крючья сомкнулись на вороте рекрута, стоявшего рядом с Антааном. Парень даже не закричал. Он просто открыл рот, и из горла у него вырвался пар — горячий, живой — и потянулся к ладони нежити, как дым к печной трубе. Утопленник втянул этот пар в свою грудь, и его тело чуть заметно потеплело, покрывшись влажным налётом.

Антаан не стал тратить время на замах. Короткий колющий выпад тяжелой кавалерийской сабли вошёл точно в основание шеи нежити. Лезвие рассекло позвоночник — по идее, это должно было обездвижить любого противника. Но мёртвый даже не покачнулся. Он просто повернул голову на сломанной шее. Его глаза-раковины впились в лицо Антаану. В них не было ненависти. В них была пустота. И эта пустота смотрела прямо на него, как на вещь, которую можно сломать.

Холод ударил в грудь. Боль прошила рёбра слева направо, выбивая дыхание. Антаан понял свою ошибку слишком поздно: нужно было не колоть, а рубить. Отсечь руку, снести голову, разорвать связь с якорем. Серебряная насечка на клинке, на которую он так рассчитывал, лишь разъярила духа. Она жгла его, как огонь жжёт воду, но не убивала. Только отгоняла.

Тяжелый багор опустился на затылок утопленника сверху — это Еремей, десятник охраны, наконец сообразил, что железо здесь бессильно. Багор, сделанный из рябины и окованный медью, прилетел точно по голове. Череп твари лопнул, рассыпая фонтан ледяной трухи и мелких ракушек. Нежить рухнула на колени, а потом завалилась на бок, истлевая на глазах. От неё осталась только куча мокрой грязи и раковин.

— Спасибо, Еремей, — выдохнул Антаан, чувствуя, как немеет левая рука.

Но следом пошли остальные. Их было не трое. Их было не пять. Их было больше двадцати — они вылезали из трещин, как муравьи из разорённого муравейника, и все они тянули руки к живым. К рекрутам. К солдатам. К нему.

Фальконет рявкнул, выплюнув облако дыма и свинца. Картечь срезала троих, превратив их торсы в месиво мокрого тряпья и осколков льда. Ещё двое отлетели назад, разбившись о лёд, но они не кричали. Они просто вставали снова, волоча за собой раздробленные ноги.

— Заряжай! — крикнул Антаан солдатам, но те уже не слушали. Они пятились, сбиваясь в кучу, а рекруты начали разбегаться в стороны, в лес, куда глаза глядят. Один из них споткнулся о корень, упал лицом в снег. Ближайший утопленник мгновенно оказался над ним. Рука твари метнулась вниз, и Антаан видел всё как в замедленном времени: как когти пробивают овчинный тулуп, входят между лопаток, смыкаясь на сердце парня. Из груди рекрута вырвался последний вздох — белый, плотный, парящий. Утопленник вдохнул его, и его тело на мгновение стало почти человеческим: появились щёки, губы, даже глаза — на одно мгновение. А потом снова ракушки, снова слизь.

«Домна! — мысленно взмолился Антаан, чувствуя, как немеет не только рука, но и ноги. — Держи границу, ведьма! Я не выдержу ещё одного!»

Ответа не последовало. Связь молчала. Та самая связь, завязанная кровавым узлом на заимке полгода назад, сейчас давала сбой. Или он просто перестал её чувствовать, потому что кровь покидала его тело быстрее, чем он успевал это осознать. Он попытался позвать её снова, но в голове была только пустота. Холодная, как лёд под ногами.

Антаан перехватил тяжелую рукоять палаша левой рукой. Правая уже не слушалась от холода, пальцы скрючились, побелели, стали похожи на корни старого дерева. Он сжал зубы так сильно, что хрустнула эмаль. Он не был храбрецом. Он был выживальщиком.

Замах вышел неуклюжим, широким. Лезвие прошло вскользь по плечу нежити, снеся кусок мёрзлой плоти вместе с лямкой порванной рубахи. Из раны плеснуло не кровью — густой, чёрной водой, которая пахла могилой и сероводородом. Вода попала Антаану на лицо.

Кожа вспыхнула огнём.

Он ослеп. Мир исчез в белой вспышке невыносимой боли, которая шла не от ран — от знания, что эта тварь, этот кусок разложившегося мяса, имеет право на существование в его мире. В мире, где царь строит флот, где инженеры чертят фортификации, где наука побеждает мракобесие. А он, бомбардир Преображенского полка, умирает от раны, которую нанесла ему дохлая рыба.

Пальцы разжались сами собой, выпустив эфес. Антаан попытался сделать шаг назад, запнулся о брошенную чалку и повалился спиной в жёсткий, смерзшийся наст. Удар о лёд выбил остатки воздуха из лёгких. Он смотрел в небо, и небо было серым, без единого просвета, как крышка гроба. Последнее, что он увидел краем глаза — мелькнул чёрный зипун одного из рекрутов, убегающего в лес, и белая фигура, возвышающаяся над ним.

Над ним.

Раковины на лице твари раздвинулись в беззвучном крике. Ладонь утопленника легла на кирасу драгуна. Металл не защитил. Холод потек внутрь, минуя сталь, кости, мясо. Добираясь до самого сердца. Антаан почувствовал, как оно сжимается, как его собственное тепло утекает в эту мёртвую руку, как тварь пьет его жизнь, и он не может ничего сделать. Он даже не может закричать.

«Прощай, Империя, — подумал он сквозь нарастающую пустоту. — Прощай, патент. Прощай...»

Последнее, что услышал Антаан сквозь нарастающий гул в ушах, был не визг нежити и не команды солдат. Это был звук лопающегося фарфора — звон разбивающейся внутри грудной клетки надежды на офицерский патент, на славу Империи и на собственное тёплое будущее. А потом звук лопнувшего льда. Очень близко, прямо под его головой.

Мир утонул в темноте быстрее, чем сам утопленник уходит под воду.

Глава 2

Лес стонал.

Домна шла по сугробам уже вторые сутки, не разжигая огня. Для обычного человека трескучий архангельский мороз стал бы могилой на первой же ночевке, но в её жилах текла кровь пинежской чуди — древняя, густая, помнящая времена до крещения Руси. Она чуяла смерть за три версты. А сейчас лес пах смертью так сильно, что у Домны горчило во рту.

Она вышла к государевой просеке перед самым закатом. Картина была страшной в своей обыденности: перевернутые сани, задравшая оглобли убитая лошадь, чьи внутренности замерзли прямо на ходу, и черные пятна тел на белом снегу. Рекруты лежали там, где их настигла Навь. Лица синие, рты раскрыты в последнем беззвучном вопле. Никакой волк или медведь не тронул мертвецов — зверье обходило это место стороной, чуя истинных хозяев ночи.

Домна опустилась на колени рядом с одним из преображенцев. Провела ладонью над его лицом, закрыв глаза. Пусто. Душа ушла час назад, испарилась от холода бездны. Следующий. Тоже пусто. И следующий. Солдатня Петра гнила здесь просто как падаль, без молитв и отпевания.

Она нашла его под брюхом полкового мерина. Бомбардир упал туда, пытаясь спрятаться от ветра, и издох вместе с лошадью. Его синий мундир был покрыт толстой коркой льда. Левая рука неестественно вывернута, а грудь представляла собой сплошное месиво рваных дыр — следы когтей утопленников.

Он еще дышал. Едва-едва. Воздух выходил из пробитых легких с тихим, свистящим бульканьем. Кожа драгуна была белой, как снятое молоко. Если оставить его здесь, через полчаса душа примерзнет к телу, и он станет одной из тех тварей, что разорвали обоз.

— Не для тебя стараюсь, лягушатник, — прошептала Домна, стаскивая тяжелое тело с конской туши. — Нужен мне щит покрепче бересты. Да и долг крови никто не отменял.

Тащить взрослого мужика по пояс в снегу было пыткой. До заимки — старой раскольничьей скитки, брошенной лет десять назад после самосожжения старцев — она добралась только глубокой ночью. Втянула драгуна внутрь прокопченной избы, захлопнула обитую шкурой дверь и заложила засов.

Внутри пахло сухой травой, гарью и старым воском. В красном углу вместо икон чернел выжженный след от костра. Домна сбросила раненого на земляной пол, ближе к остывающей печи. Сбросила тулуп. Руки привычно начали работу: срезание ледяной корки с одежды, осмотр ран.

Раны были плохими. Дело не в железе — железо можно вытащить. Дело было в черной воде, которую Антаан получил в лицо. Вода мертвой реки начала жрать его изнутри. Плоть вокруг царапин почернела, словно обугленная, хотя огня не было.

— Просвещенец... — фыркнула она, доставая из сумы глиняный горшочек с медвежьим жиром. — Верил в таблицы Лейбница, пока навья лапа тебе кишки не выпустила.

Чтобы вытянуть морок, нужен был якорь. Что-то древнее, сильнее петровских указов о брадобритии. Домна подошла к дальней стене избы. Раздвинула доски пола. Там, в неглубокой нише, завернутое в истлевшую рогожу, лежало то, ради чего она пришла в эти леса.

Идол. Чур Велеса. Корявый, вытесанный из цельного корня лиственницы лик древнего бога-хранителя границы миров. Один глаз идола был выбит, другой смотрел слепо, но дерево всё ещё хранило силу предков.

Домна перетащила бесчувственного драгуна прямо к подножию изваяния. Расстелила на полу чистую холстину. Достала нож. Тот самый, с рукоятью из оленьего рога, который передавался в её роду от матери к дочери семь поколений. Клинок был темным от впитанной крови.

— Ты хотел знать, как работает этот мир без твоих чертежей? — сказала она, глядя в белое лицо Антаана. — Сейчас узнаешь. Только учти, лягушатник: плата берется вперед.

Она полоснула ножом по своей левой ладони. Кровь выступила густая, почти черная в свете лучины. Затем резким движением распорола ворот мундира драгуна. Острие ножа вошло точно над сердцем Антаана, делая глубокий крестообразный надрез. Он даже не дернулся — находился слишком глубоко в ледяном сне смерти.

Домна прижала свою окровавленную ладонь к его обнаженной груди. Прямо поверх раны.

— Древними путями хожу, кровью-землей реку держу, — заговорила она быстро, нараспев, переходя на язык чуди, которого Антаан никогда не смог бы понять. — Две доли одна судьба. Где один ступит, там второй упадет. Боль на двоих, дыхание одно. Узел завязываю, нить пряду. Мертвый воду пьет — живой пускай живет. Замыкаю. Слово мое крепко...

Земляной пол избы дрогнул. По стенам прошел низкий гул, от которого заныли зубы. Черный рот идола Велеса вдруг исторг струйку сизого дыма. Дым не поднимался к потолку, а потек вниз, обвиваясь вокруг рук Домны, сплетаясь с кровавыми нитями, соединявшими её ладонь и грудь драгуна.

Антаану показалось, что его ударили молотом между лопаток. Холод, владевший им, внезапно сменился невыносимым жаром. Ему привиделось, что он падает в кипящую смолу, но эта смола пахла медом, диким зверем и прелой листвой. Кто-то чужой и огромный шагнул внутрь его грудной клетки, раздвигая ребра. Это не было похоже на спасение — это было похоже на жестокое, варварское вторжение. Чужая воля оплела его сердце липкими корнями.

А затем боль схлопнулась. Сердце, остановившееся минуту назад, пропустило тяжелый, болезненный толчок. Еще один. Из пробитых легких со свистом вырвался воздух. Антаан выгнулся дугой, заходясь в сиплом кашле, выплевывая на пол черную ледяную слизь вперемешку с собственной кровью.

Он открыл глаза. Потолок избы плыл. Лучина на столе горела зеленым огнем. Сама женщина сидела рядом, тяжело дыша. Её болотные глаза казались двумя омутами, в которых тонуло отражение пламени. На её левой ладони, прижатой к его груди, кожа медленно затягивалась, не оставляя даже шрама. Зато на коже самого Антаана, ровно над сердцем, теперь проступали два рунических знака. Они слабо пульсировали багровым светом в такт его сердцебиению.

— Жить будешь, — прохрипела Домна, отстраняясь и зажимая плечо. Выдохлась она знатно. — Три дня пластом лежать. Ходить начнешь — жилы лопнут.

Антаан попытался сесть. Тело слушалось ватно, но оно слушалось. Мороз больше не грыз кости. Внутри поселилось странное, чужеродное тепло. — Что ты сделала, ведьма? — голос звучал хрипло, незнакомо.

Домна подняла на него взгляд. Впервые за всё время в её глазах мелькнул страх. — Спасла инструмент, — ответила она, но губы её предательски дрожали. — Завязала узел. Теперь твоя жизнь висит на моей нити. Устану я — умрешь ты. Испугаюсь насмерть — схватишь разрыв сердца. Мы двое в одной плоти, лягушатник. Нравится тебе такая механика?

Антаан не успел ответить. Стены избы исчезли.

Вместо копоти и запаха жира в ноздри ударила вонь гниющих водорослей и серы. Воздух зазвенел.

Прямо сквозь бревенчатую стену бани прошла фигура рекрута с синим лицом. За ней вторая. Третья. Десятки полупрозрачных силуэтов заполнили тесное пространство. Они стояли молча, смотрели пустыми глазницами на живого, тянули к нему свои призрачные руки. Их рты были зашиты черной коркой донного ила.

— Слышишь их? — тихо спросила Домна, заметив, как побледнел ее «спасенный». — Теперь всегда будешь слышать. Граница прорвана Петром, а моя кровь открыла твои уши. Добро пожаловать в Явь, бомбардир. Здесь мертвые платят по счетам живых.

Антаан закрыл глаза, но видения не исчезли. Они были внутри него. Он слышал их. Он чувствовал их холод. Он был одним из них и чужим одновременно.

— Где мы теперь? — спросил он, не открывая глаз.

— В мире, где ты не хозяин, лягушатник, — ответила Домна. — Но ты уже понял это, когда лед проломился у тебя под ногами. Только теперь твой хозяин — я.

Она встала, шатаясь, и пошла к печи разжигать огонь. За её спиной, в углу, чёрный лик Велеса смотрел на них обоих. И в его выбитом глазу что-то мерцало — не свет, не тень, а нечто третье, что видело всё и знало всё.

Глава 3

Тракт на Москву пах гарью и талым снегом. Запах этот был странным, неестественным для марта — когда в воздухе должно пахнуть прелой листвой и первыми проталинами, здесь, на государевой дороге, пахло горелым деревом, конским потом и чем-то кислым, вроде прокисшего хлеба. Антаан правил санями, закутавшись в чужой заячий тулуп до самого носа. Тулуп был велик, подол волочился по полу санного ящика, а рукава пришлось подвернуть три раза, но он держал тепло, которого сам Антаан уже не производил. Левая рука всё ещё висела плетью — сустав ныл к перемене погоды, которой не было конца уже третий месяц. Каждый день начинался с одного и того же: серое небо, мелкий колючий снег, ветер, который дул не с востока и не с запада, а откуда-то снизу, из-под земли, и казалось, что сама дорога дышит этим холодом.

Рядом с ним, кутаясь в свои лохмотья, сидела Домна. Она молчала всю дорогу от архангельской заимки, лишь изредка поглядывая по сторонам своими странными зелёными глазами. Молчание её было тяжёлым, недружелюбным — не тишина, а выжидание. Она ждала, что он начнёт задавать вопросы, что он полезет в её тайны, но Антаан не говорил ни слова. Он вообще не знал, что сказать этой женщине, которая спасла ему жизнь, но при этом навязала ему то, что он считал могилой для своей души.

Три дня назад он умирал от когтей утопленников. Сегодня его лёгкие были чисты, жар спал, а рана на груди затянулась розовой, гладкой кожей без единого признака воспаления. Антаан помнил, как лежал на земляном полу той избы, как в грудь ему входил холод, а потом — жар, и как этот жар пожирал его изнутри. Он помнил запах дыма, который шёл из идола, помнил, как чужое вошло в него и осталось там. Но он не хотел этого помнить. Он хотел верить, что это был бред, что его раненое сознание породило эти картины, как порождает кошмары больной мозг. Любой полковой лекарь назвал бы это чудом Господним или редчайшим везением. Антаан предпочитал верить в медицину.

— Это был крупозный отёк лёгких, спровоцированный переохлаждением, — произнёс он вслух, скорее для себя, чем для спутницы. Морозный воздух превращал слова в пар, и пар этот исчезал, не долетая до ушей Домны. — Кровопускание ножом над сердцем создало резкий перепад давления, выгнав жидкость из альвеол. Твои травы сработали как мощный диуретик и стимулятор сердечной мышцы. Никакой мистики. Чистая физиология.

Он говорил это, сжимая вожжи, и чувствовал, что пальцы его дрожат. Не от холода. От того, что он не верил ни единому своему слову. Но если бы он признал, что это была магия, что Домна действительно связала их жизни в тот вечер, тогда бы рухнуло всё: его вера в науку, его вера в царя, его вера в то, что мир устроен правильно, по чертежам и таблицам, а не по прихоти лесных духов.

Домна медленно повернула голову. Уголок её рта дернулся в усмешке, больше похожей на оскал хищной птицы. Она не спешила с ответом — дала ему договорить, дала ему повиснуть в пустоте, и только потом заговорила.

— Физиология, значит? — переспросила она хрипло. — А то, что ты три дня пил одну только воду из моего котелка, пока я сцеживала тебе в рот волчье молоко, — это тоже «диуретик»? Или, может, идол Велеса просто решил подышать дымом тебе в грудь?

Она говорила ровно, без злобы, но в каждом её слове слышалось превосходство. Превосходство того, кто знает, а не предполагает. Антаан ненавидел этот тон. Он сам привык быть тем, кто знает, кто объясняет, кто снисходит до невежд. А здесь он был невеждой.

— Идол — кусок мёртвого дерева, ведьма, — отрезал он, плотнее сжимая вожжи. Лошадь фыркала и косила глазом на лес, словно чуя неладное. — Дерево не дышит. Дышат люди. Те мертвецы на реке... они были больны оспой или холерой. Их раздутые трупы течением прибило к берегу во время ледохода. Мы попали в зону миазмов. Галлюцинации от нехватки кислорода и отравления болотным газом — вот откуда взялись твои «вереи». Петр Алексеевич скоро высушит эти топи дренажем, и никакой нежити там не останется. Будет регулярная навигация и склады пеньки.

Он выпалил это на одном дыхании, и в конце голос его чуть дрогнул — он сам услышал, как глупо это звучит. Галлюцинации? У двадцати человек одновременно? Миазмы, которые превращают мертвецов в ходячих тварей с ракушками вместо лиц? Он читал труды голландских медиков, он знал, что такое болотная лихорадка, и это было не то. Но он не мог признать это. Признать — означало сдаться.

Домна ничего не ответила. Только чуть прищурилась, отчего морщинки в уголках её глаз стали глубже. Она смотрела не на тракт перед собой, а куда-то поверх головы драгуна, в серое небо. Она видела то, чего не видел он. Или, точнее, то, что он отказывался видеть.

Там, где проезжали сани, реальность начинала рябить. Для Антаана это была обычная мартовская позёмка — снег, поднимаемый ветром, низкие облака, далёкий лес на горизонте. Для Домны дорога превратилась в бурлящую реку скорби. Она видела их — целые толпы, бредущие в ту же сторону, что и они. Тени.

С обочин тянулись души. Они брели в ту же сторону, что и обозы государевых людей — к Москве. Мужики в армяках, чьи спины были исполосованы ударами кнута приказчиков. Бабы с младенцами-снопами на руках, умершие от горячки прямо в пути, так и не успевшие покормить своих детей. Солдатские жёны, бросившиеся в прорубь после того, как их мужей забрали в рекруты навсегда, потому что без мужа жизнь теряла смысл. Старики, умершие от голода в прошлую зиму, когда хлеба не хватило даже на семена.

Они шли сквозь деревья, сквозь встречные телеги, друг сквозь друга. Рои неприкаянных душ. Большинство из них даже не светились призрачным огнём — они были тусклыми, пепельными, стёртыми. Слишком много их было, и каждый новый морок размывал их всё больше, превращая в тени теней. Обычные люди, раздавленные жерновами новой империи. Петру нужны были корабли, каналы и чугун, и ради этого он молол человеческие жизни в труху. А Навь собирала эту труху, потому что ей некуда было падать дальше. Мёртвым не было места ни в земле, промёрзшей до самого ядра, ни в небе, закрытом свинцовым пологом. Они оставались здесь, между, и брели, брели, брели в сторону новой столицы, которую они ненавидели ещё при жизни.

Домна не отводила глаз от этого потока. Она привыкла к ним — к их виду, к их молчаливому страданию. Но каждый раз, когда сани проезжали сквозь особенно густую толпу теней, она чувствовала, как её собственная душа сжимается. Она не могла помочь им. Она могла только видеть.