Предопределённые Линейности

Пролог

Ещё какие-то две недели назад Лиза не могла и представить, что ей придётся бежать из большого города в глушь, бросив всё. В надежде, что новая работа действительно так хороша, как обещала кадровичка по телефону: детский сад, школа, своё жильё… «Только работай прилежно, и всё». И вот теперь она с дочерью Алисой едет в старом, пропахшем бензином автобусе в посёлок городского типа. Работать на завод.

Лиза посмотрела на дочь, сидящую рядом. Та рисовала на запотевшем стекле каракули. Лиза пыталась в них вглядеться – то ли звёзды, то ли спиральки, – но фокус съехал на рябь полей, деревьев и бесконечных заборов за окном.

В салоне играло радио. Водитель нервно переключал волны, в надежде услышать что-нибудь кроме обсуждений политики и сводок происшествий, в которых мелькали всё те же фамилии. Наконец, он вырубил звук. Воцарилась тишина, нарушаемая только рокотом двигателя и гулом в ушах.

Автобус, подпрыгивая на колдобинах, проехал покосившуюся табличку с надписью «Завитково». Буквы выцвели, едва читались.

– Скоро выходим, – тихо сказала Лиза дочери.

Та оторвалась от стекла, оставив на нём влажный, бессмысленный узор.

Автобус остановился на автовокзале, больше похожем на сельскую остановку: металлическая веранда, десятки раз перекрашенная синей масляной краской, местами облупленная до ржавого металла. Ни души. Только ворон клевал что-то у мусорного бака.

Лиза встала, потянулась за багажом с верхней полки – маленьким чёрным портфелем и внушительным розовым чемоданом на колёсиках, подарком от её покойной мамы. Взяла багаж и направилась к выходу. Алиса поскакала следом.

Не успел автобус сорваться с места, как прямо за ним остановилась, загудев, старая чёрная «Волга».

Окно со стороны пассажира опустилось с сухим скрежетом. Из него высунулась голова. Усатый, носатый дядька лет сорока пяти. Кожа лица – жёлтая, пористая. Он улыбнулся, обнажив ряд редких, тёмно-жёлтых зубов. Его длинные пальцы с ярко выраженными, крупными суставами постукивали по раме.

– Девушка! А, девушка! – крикнул он хриплым, пахнущим перегаром голосом и, не дожидаясь ответа, рявкнул: – В Путягу?

Лиза немного растерялась, инстинктивно притянув к себе Алису.

– А?.. Что?.. Я… На завод прямо…

– Так я и говорю – в Путягу! – он засмеялся однозвучно. – Тут её называют – Путяга. От завода. «Прямой путь». Садитесь, подброшу. Меня за новенькими всегда посылают.

Лиза, оглушённая дорогой и безлюдной остановкой, кивнула. Выбора не было. Она загрузила чемодан в вечно приоткрытый багажник и усадила Алису на заднее сиденье, сама села рядом.

Ехали молча. «Волга» скрипела всеми пружинами, ныряя в колеи. Таксист щурился в зеркало, ловя её взгляд.

– Завод, гляди-ка. – Он ткнул пальцем в лобовое стекло. Вдалеке темнели корпуса. – «Прямой путь». Мужикам жизнь даёт, бабам – вдовство. Шутка. Хотя… не совсем. Работа тяжёлая, да. Металл там… упрямый. Разгибать пытаешься – а он пружинит, сука. Будто характер имеет.

Он причмокнул, свернул на грунтовку.

– Народ у нас тихий. Пьют, но культурно. По домам, по гаражам. Драки – ну такие прямо серьёзные – раз в год. И то больше обнимаются потом. А так – телевизор, огороды, рыбалка, охота. Спокойно тут у нас…

Машина тряхнула на кочке. Алиса прижалась к матери.

– Садик ваш, кстати, отменный. Новый. Прямо на территории завода. Воспиталка строгая – весь мозг выест, если не по еённому будет. Уж я-то знаю. Жена моя, бывшая. – Он обернулся, подмигнул Лизе. – Ты, красавица, замужем небось?

– Нет, – нехотя ответила Лиза.

– Немногословная, – подметил таксист.

Лиза промолчала, уткнувшись в окно.

– Как дочку зовут, кстати? – сказал водитель, разглядывая пассажирок через зеркало заднего вида.

Не дожидаясь ответа Лизы, таксист обратился к девочке напрямую:

– Как тебя зовут?

– Алиса, – тонким, дрожащим голоском ответила девочка.

– У меня внук твоего возраста, надо вас познакомить, – улыбнулся шофёр, сверкнув золотым зубом. – Будем семьями дружить. – Он подмигнул Лизе.

Он резко затормозил у забора с покосившейся калиткой. Вырубил двигатель. Наступила неловкая тишина.

– Прибыли. Участок двадцать восьмой. А я, между прочим, на тридцатом живу. Через два дома. Так что соседями будем. – Он обернулся, положил руку на спинку пассажирского сиденья. Кожа на суставах была жёлтой, в мелких трещинах. – Тут до тебя Михалыч жил. Постоянно на чердаке сидел. Говорил, голубей кормит. А потом исчез.

Он улыбнулся, обнажив редкие тёмные зубы. Улыбка была наглой, совершенно бесстыдной.

– Ключи-то выдавали тебе в конторе?

Лиза машинально похлопала по куртке, кивнула, желая только одного – чтобы он уехал поскорее.

– Ну, раз порядок… – Он завёл машину. – Счастливо, Лизонька!

– Я Витя, кстати. Я зайду как-нибудь. Внука приведу.

«Волга» дёрнулась с места, оставляя Лизу с Алисой в облаке пыли и бензиновой вони. Неплотно захлопнутый багажник болтался, словно чёрный язык.

Лиза стояла, глядя в спину удаляющимся стоп-сигналам. Она посмотрела на свой новый дом, на слепые окна, на чёрный квадрат слухового окна под крышей. А потом – туда, где скрылась машина. В наступающих сумерках там угадывался силуэт таксиста и ещё два таких же тёмных силуэта.

– Мам, я замёрзла, – тихо сказала Алиса.

– Сейчас, солнышко, сейчас… – Лиза сунула руку в карман за ключами, которые дали в отделе кадров.

Карман был пуст. Второй – тоже. Она проверила сумку, портфель, карманы Алисы. Холодная паника начала сжимать горло. Ключей не было. Они остались в такси. Или выпали в автобусе.

– Мам?

– Тише, Алиса. Ищем.

Лиза обошла дом. Задняя дверь – наглухо заколочена. Окна – закрыты. К горлу подступил ком отчаяния. Неужели придётся идти через два дома к этому Вите? Эта мысль казалась ей невыносимой.

И тогда она увидела: на фронтоне, под самой крышей, чернело небольшое слуховое окно. Стекло было разбито, и створка откинута, словно кто-то недавно туда лазил.

Рядом валялась старая, прогнившая лестница. Не раздумывая, Лиза прислонила её к стене.

– Алиса, останься тут, у чемодана. Я на минуту.

– Мама…

– Я быстро!

Подъём был страшным. Лестница ходуном ходила под ногами. Добравшись до окна, Лиза заглянула внутрь. Там царила непроглядная темнота, и пахло плесенью, старой древесиной и чем-то ещё… сладковатым и металлическим.

Она перелезла внутрь, упав на пыльный пол. В лицо ударила слепая чернота. Руки нащупали стену, проводку, коробку… Щиток. Пальцы скользнули по холодным рычагам – все опущены.

«Если есть щиток, значит, есть свет…»

Она нащупала главный рубильник. Он подался вверх с сухим, громким ЩЕЛЧКОМ, который в тишине чердака прозвучал как выстрел.

И свет загорелся. Не в доме внизу – он загорелся тут, на чердаке. Одна-единственная лампочка без абажура, свисавшая с балки, осветила помещение жёлтым, уютным светом.

Лиза ахнула.

Чердак был пуст. Совершенно, абсолютно пуст. Ни сундуков, ни старых вещей, ни даже клочьев стекловаты на балках. Только голые, некрашеные доски, толстый слой пыли на них и эта лампочка. И больше ничего. Только в противоположном конце, у стены, стоял тот самый щиток. И из щели под ним на пол выползала тонкая, жилистая трещина в досках. Из неё немного выступали корни, закрученные в плотные спирали.

Она нашла в углу люк с ржавой скобой вместо ручки. Открыла его. Вниз вела крутая лестница в темноту. Свет с чердака слабо освещал первые ступени.

– Алиса! – крикнула она вниз. – Всё в порядке! Сейчас спущусь!

Она спустилась в кромешную тьму первого этажа, нащупала на стене выключатель. Щёлк. В гостиной загорелась люстра с тремя рожками, два из которых были без лампочек. Свет был тусклый, но это был свет. Дом ожил. Старая мебель, пахнущая нафталином, потертый ковёр на полу, даже какая-то посуда в серванте за стеклом. Он был обжит, но будто застыл во времени лет двадцать назад.

Лиза открыла входную дверь изнутри и впустила Алису.

– Видишь? Всё хорошо.

Они стали разбирать вещи. Лиза включила маленький, старенький телевизор «Электрон», стоявший в углу. Он, к удивлению, работал. Показывал одну-единственную программу со слабыми помехами. Пошёл мультфильм. Старый, рисованный. Про космос. Голос за кадром читал стихи про звёзды.

«…если звёзды зажигаются – значит – это кому-нибудь нужно…»

Камера мультфильма медленно отъезжала от маленького космонавта в скафандре, плывущего среди обломков станции, и устремлялась в бескрайний, усыпанный звёздами космос. Звёзды мерцали, сливались в спирали галактик…

Алиса, устроившись на полу с игрушкой, смотрела, открыв рот. Лиза села рядом, обняла её за плечи и впервые за долгие дни выдохнула. На мгновение показалось, что всё будет хорошо.

****

Сон был неглубоким, нервным. Лиза просыпалась от каждого скрипа половиц, каждого шороха в стенах. Каждое пробуждение отдавалось в ногах энергичной барабанной дробью – то ли сердце колотилось, то ли по жилам стучал чистый адреналин. Ей казалось, что вот-вот должно случиться нечто зловещее: рухнет потолок, разверзнется гнилой пол и поглотит её с протяжным, булькающим звуком, будто в брюхе спящего зверя, – и переварит, даже не заметив.

Утро встретило её сквозняком и острой, коварной болью под босой ногой. Она наступила на маленькую, заострённую деталь от конструктора. Та впилась в пятку.

– Алиса! – вырвалось криком, сдавленным болью и раздражением. – Игрушки не разбрасывай! Собирайся! – злобно рявкнула Лиза, но уже в следующее мгновение вспышка злости мерно схлынула, оставив после себя лишь горькую усталость – и раскаяние.

Девочка молча зашевелилась, вскочила с кровати и принялась играючи сновать по комнате, собирая разбросанные детальки конструктора и слегка притопывая.

Туман за окном был густым, молочным. Создавалось ощущение, будто мир существует лишь до забора, а дальше – лишь сине-белая, беззвёздная пустота.

Они вышли, и этот туман обнял их, приглушив все звуки. Дома по улице, которые вчера казались просто убогими, теперь проступали из пелены силуэтами с неверными углами: один будто заваливался вперёд, у другого линия крыши изламывалась, точно сбой на кардиограмме.

Из тумана, беззвучно, выплыл небольшой автобус-«Дельфинчик». Водитель – тот же, что вчера. Молча кивнул.

В салоне сидело несколько человек. Все казались сонными, выцветшими; их лица выражали либо апатию, либо немую, дикую тоску. Но один пассажир выделялся – в левом углу на заднем сиденье. Полная женщина с сальными жёлтыми волосами. Она улыбалась, уставившись на Лизу маленькими, близко посаженными глазками-бусинками. Её пухлая рука сделала неторопливый, приглашающий жест: садитесь поближе.

– Лизавета? Садитесь, – прохрипела женщина с хрюкающим подтрескиванием в голосе, словно смешок застрял в горле. – Я – Валентина Петровна. Начальник отдела кадров.

Разговор был лёгким, но до ужаса невыносимым. Про детсад, про льготы, про «прилежный труд». Валентина Петровна не отводила взгляда, и этот взгляд был неправильным – её глаза, будто живя отдельной жизнью, то съезжались к переносице, то разъезжались в стороны. Несмотря на тоску по любому человеческому общению в этой глуши, слушать её было мучительно. Чтобы не сойти с ума от этого монотонного бубнёжа, Лиза начала изучать физические странности собеседницы: неуловимое косоглазие, причмокивание и постоянное облизывание бледных, потрескавшихся губ. Стучание зубами в паузе между фразами.

Алиса, глядя на неё, прищурилась, свела глаза к переносице и зачем-то заболтала ногой, постукивая пяткой под стулом.

Валентина Петровна перевела взгляд на девочку – сначала одним глазом, потом вторым, с заметной задержкой. Замерла на секунду. Уголок её рта дёрнулся.

Лиза шикнула на Алису.

Та затихла.

Кадровичка перевела глаза обратно на Лизу и продолжила с того же места, будто ничего не случилось.

Таких, как Валентина Петровна, Лиза встречала и раньше, но редко – люди, словно проигравшие во всех мыслимых лотереях жизни ещё до того, как купили билет.

Лиза поймала себя на этой жестокой мысли: доведись им встретиться в школе – она бы как следует над ней поиздевалась. В прошлом Лиза не была особенно чуткой – может, потому что всю жизнь прожила в строгости: от неё много требовали, мало прощали. А потом был тот день – и из круглой отличницы она превратилась в хулиганку. Мать смотрела на неё с разочарованием. Да и Лиза не то чтобы гордилась собой – но ведь у неё не было выбора.

Школьный туалет. Рваное выпускное платье, разбитый нос, свежие царапины на руке. Потекшая тушь чёрными дорожками по щекам. Глухая музыка из актового зала.

– Елизавета! Елизавета! – голос Валентины Петровны врезался в видение, раздирая его на части. – Елизавета, приехали. Выходим, завод ждёт.

Лиза моргнула. Автобус стоял. За окном, сквозь редеющий туман, уже угадывались серые корпуса, высокий забор, проходная.

Алиса дёрнула мать за рукав:

– Мам?

– Да, – выдохнула Лиза. – Приехали.