- -
- 100%
- +
И он сказал:
— У нас есть три гипотезы. Первая: энергия идёт на поддержание работы внутренних систем. Вторая: переизлучается в другом диапазоне, который мы не умеем детектировать. Третья: превращается в массу. Мы провели расчёты — если это так, то объект мог набрать до двенадцати процентов массы за счёт поглощённой энергии. Он становится тяжелее. С каждым часом. С каждым днём.
В эфире повисла неловкая тишина. Потом ведущий быстро переключился на другого эксперта, который с энтузиазмом заговорил о возможностях межзвёздных путешествий, но осадок остался. Он был горек, как тот самый кофе, который пила Лена.
Инженеры NASA в частных разговорах называли объект «пожиратель». Он выедал радиодиапазоны. Чем ближе он подлетал, тем тише становился эфир в УКВ, в сотовых частотах, даже в военных радарах. Будто он питался нашими сигналами. Будто каждый звонок, каждое «алло», каждый вскрик новорождённого — всё шло в его банк данных. Сортировалось. Анализировалось. Исчезало.
Лица на улицах изменились. Флагов стало меньше. Шампанское кончилось — его не завозили, потому что торговые корабли боялись лететь через зону, где может быть «пожиратель». Люди начали всматриваться в небо с тревогой, а не с надеждой. Взгляд вверх больше не вызывал улыбку — только напряжённое ожидание, только вопрос «А что, если?», который не давал спать по ночам.
III. Паника. Дни 11–15
На одиннадцатый день произошла утечка, которая всё изменила.
Кто-то из штаба ОКФЗ — разжалованный потом до уборщика, его имя забыли на следующий же день, а лицо стёрлось из памяти через неделю — продал журналистам рассекреченные расчёты. За небольшую сумму, которая сделала его богатым на год и проклятым на всю жизнь. В расчётах говорилось, что текущее торможение выведет объект на стабильную орбиту Луны — но это означало, что он не упадёт на Землю и не останется её спутником. Он просто замрёт на орбите Луны. Изучать его можно будет, но только дистанционно. Попасть внутрь — неизвестно.
«ОН НЕ С НАМИ!» — кричали заголовки. — «ЧУЖОЙ КОРАБЛЬ ЗАМРЁТ НА ОРБИТЕ ЛУНЫ, НО МЫ НЕ СМОЖЕМ В НЕГО ПОПАСТЬ!»
Паника накрыла планету, как цунами. Она поднималась из подвалов и подземных переходов, из многолюдных офисов и пустых квартир, из больничных палат и школьных классов. Она была липкой — она проникала в лёгкие с каждым вдохом, оседала на зубах, смешивалась со вкусом синте-кофе и пластмассовой еды.
Люди сметали с полок консервы, воду, генераторы, бензин, оружие. В США продажи дробовиков выросли на пятьсот сорок процентов — оружейные магазины работали круглосуточно, очереди растягивались на кварталы, люди спали в палатках у входа. В Европе запасы питьевой воды разобрали за восемнадцать часов — заводы не успевали разливать новую. В России люди скупали соль и спички — старая привычка, зашитая в генетический код ещё с прошлого века, когда запасы делали на случай ядерной зимы.
В интернете появились «контактёры» — люди, утверждавшие, что уже общаются с пришельцами через сны. Их было десятки, потом сотни, потом тысячи. Они публиковали одинаковые описания: коридоры из света, голоса без ртов, обещания спасения избранным. Секта «Свидетели Прилёта» собрала два миллиона последователей за три дня. Они носили серебряные нашивки с изображением цилиндра и собирались на стадионах, где впадали в транс под монотонные песнопения, раскачиваясь в такт невидимой музыке, которую слышали только они.
— Они говорят со мной! — кричала женщина в прямом эфире, её глаза горели безумием, зрачки расширились до предела, на лбу выступила испарина. — Они говорят, что мы должны открыть портал! Что нас ждёт там, за звёздами! Что мы — избранные!
Психиатры зафиксировали всплеск массового психоза, невиданный со времён средневековых эпидемий пляски святого Витта. В Лондоне мужчина выпрыгнул из окна двадцатого этажа, крича: «Я полечу к ним первым!» В Токио группа подростков распылила в метро газ, утверждая, что это «приветствие пришельцам» — пострадало тридцать человек, двое в реанимации. В Сиднее женщина убила своего мужа, потому что он «не верил в звёздных братьев». Полиция не успевала оформлять протоколы.
Марсианские базы объявили автономию. В заявлении, переданном на все частоты, говорилось: «В случае, если Земля перестанет существовать, марсианская колония продолжит человеческую цивилизацию. Мы не подчиняемся паникерам. У нас есть план». План никто не видел, но он звучал внушительно.
Луна запросила военную помощь. Лунная база «Тихо» получила приказ: подготовить оборону на случай, если объект изменит курс и направится к ним. Две ракетные батареи развернули на южном полюсе спутника — их чёрные стволы смотрели в небо, как пальцы мертвеца, готовые выпустить ядерные заряды в никуда.
На тринадцатый день объект замедлился до пяти километров в секунду. Телескопы наконец разглядели его поверхность — идеально гладкую, без единого шва, без антенн, без двигателей, без иллюминаторов. Ничего. Только тьма, отражающая свет звёзд как полированный гранит. Холодная. Безучастная. Немая.
Популярный видеоблогер — молодой парень с татуировками на лице и миллионами подписчиков, которые привыкли к его эпатажным выходкам — записал ролик, который набрал десять миллионов просмотров за ночь. Он сидел на фоне чёрного экрана, его голос был низким, почти шёпотом, глаза смотрели прямо в камеру, как будто он видел зрителя лично:
— Это могильная плита. Летит и молчит. Мы кричим, а он молчит. Может быть, там никого нет? Может быть, это просто... послание? Или ловушка? Или мы уже внутри?
Комментарии под видео превратились в поле битвы. Оптимисты писали: «Не бойтесь, они друзья». Пессимисты: «Мы все умрём». Безумцы: «Я уже с ними разговариваю, они сказали, что всё будет хорошо». Спорили до хрипоты, до блокировки аккаунтов, до реальных драк на улицах — в ту ночь полиция зафиксировала семьсот три случая насилия на почве конспирологии.
IV. Решение. День 16
26 февраля 2100 года, 09:00 по Гринвичу. Женева. Зал заседаний G7.
Обстановка — наэлектризованная, как перед грозой. За длинным столом из полированного дерева — президенты, премьеры, председатели, канцлеры. У каждого под глазами тени глубиной в бессонную неделю. Кто-то пьёт кофе маленькими глотками, кто-то нервно крутит ручку, кто-то просто сидит с закрытыми глазами, делая вид, что медитирует. Воздух тяжёлый, спёртый — система кондиционирования не справляется с количеством тел и напряжением.
Президент США, Элизабет Хейл — женщина с лицом, вырезанным из гранита, и голосом, не терпящим возражений, — открыла заседание. Она не вставала, но её голос заполнил весь зал, заставив даже самых рассеянных поднять головы.
— Мы не можем позволить этому объекту остаться недоступным. Если он несёт технологии, которые перевернут нашу цивилизацию, мы обязаны их получить. Если он несёт угрозу — мы обязаны её нейтрализовать. Предлагаю активировать систему планетарной обороны. Лазерные батареи «Страж» готовы к бою.
Председатель КНР, Ли Вэйминь, возразил спокойно — как учитель, делающий замечание провинившемуся ученику:
— Агрессия недопустима. Если это мирная миссия, а мы атакуем — мы навсегда останемся в глазах вселенной варварами. Нашими именами будут пугать детей.
— А если это разведчик? — бросил президент России, Григорий Волков. Грубый мужчина с сединой в бороде, с пальцами, унизанными перстнями, с голосом, который привык отдавать приказы в шумных кабинетах. — Если он навёл нас на цель, а за ним идёт флот? Ждать, пока нам на голову упадут бомбы?
— Ваши аргументы понятны, — сказал председатель Еврокомиссии, худой француз с вечным насморком, голосом, который то и дело срывался на кашель. — Но мы не знаем, что это. Никто не знает. Никто в этом зале.
Тогда поднялся адмирал Ито.
Он был невысоким, сухоньким, с идеально выглаженной формой без единой складки и лицом, которое не выражало ничего — ни надежды, ни страха, ни усталости. Его уважали все — даже президенты, даже военные, даже гражданские, даже те, кто вообще никого не уважал. Потому что Ито никогда не говорил лишнего. Каждое его слово было выверено, как хирургический разрез.
— Господа, — начал он, и голос его был тих, но слышен каждому — каким-то чудом акустики, а может быть, просто все затаили дыхание. — У нас есть три корабля на новых физических принципах: «Эйнштейн», «Кури», «Гагарин-2». Они способны генерировать гравитационные поля достаточной интенсивности, чтобы изменить траекторию объекта. Я предлагаю не бить. Я предлагаю припарковать эту штуку на орбите Луны.
— Вероятность успеха? — спросила Хейл. Её голос был сухим, как бисквит.
— Тридцать семь процентов, — ответил Ито. — Теоретически. Практически мы не знаем массу объекта и его внутреннюю структуру. Мы не знаем, как он отреагирует на гравитационное воздействие. Это шаг в темноту. Но если мы не попробуем, объект останется на орбите, но закрытым. Мы никогда не узнаем, что внутри. Никогда. Через сто лет наши внуки будут смотреть в небо и гадать. Я не хочу, чтобы мои внуки гадали.
В зале повисла тишина. Слышно было, как тикают часы на стене — механические, старые, с маятником, доставшиеся этому залу ещё от Лиги Наций. Их звук казался насмешкой: тик-так, тик-так, пока вы решаете, жизнь продолжается, объект летит, время уходит.
Элизабет Хейл медленно кивнула. Её гранитное лицо на секунду дрогнуло — может быть, от усталости, может быть, от страха, может быть, от того, что она вдруг поняла, что сейчас происходит нечто, что будут изучать в учебниках истории, если мы выживем.
— Действуйте, адмирал.
V. Операция «Встречный курс»
27 февраля 2100 года, 14:00 по Гринвичу. Все экраны Земли показывали прямую трансляцию.
Три корабля вышли из лунного док-порта «Тихо». «Эйнштейн», «Кури», «Гагарин-2» — серебристые капли, растянутые в иглы, каждая длиной двести метров, с гравитационными генераторами в кормовой части. На их бортах — флаги объединённого флота: синий круг на чёрном поле, в центре — Земля, Луна и Марс, соединённые тонкими линиями.
Флаги трепетали — нет, в вакууме не трепетали, это была оптическая иллюзия, игра света на антеннах связи. Но люди всё равно видели трепет. Им нужно было видеть, что флаги живые.
В рубке «Эйнштейна» сидел капитан Мигель Эррера, бывший астронавт NASA, угрюмый мужчина с кривым шрамом на подбородке — память о марсианских контрабандистах, которые не хотели платить.
*За десять лет до этого. Марс, аварийный модуль «Феникс-7».*
Эррера тогда был моложе, злее и верил, что правила существуют, чтобы их нарушать, когда на кону человеческие жизни. Он не был героем — он просто не мог смотреть, как умирают люди.
Центр управления сказал: «Не подходи. Модуль нестабилен. Спишем как потерю».
Эррера подошёл. Вытащил троих. Модуль взорвался через сорок секунд после того, как последний человек покинул шлюз.
Центр управления сказал: «Ты нарушил приказ».
Эррера сказал: «Я спас людей».
Центр управления сказал: «Ты уволен».
С тех пор он не работал на правительства. Только на частников. Только за деньги. Только так, чтобы никто не мог сказать ему «не подходи». И чтобы дочь не умерла.
Его дочь, Майя, болела с пяти лет. Редкое нейрометаболическое заболевание — мозг медленно разрушался, лишая её сначала зрения, потом слуха, потом памяти. Лечение стоило миллионы. Эррера мог только платить и ждать. Ждать, когда лекарство подорожает. Ждать, когда дочь забудет его имя. Ждать, когда она перестанет узнавать его лицо.
Он не верил в чудо. Он верил в деньги. И в то, что их можно заработать только одним способом — идя туда, куда другие не суются.
Теперь он шёл.
Он не верил в успех. Процент был слишком мал, неизвестных — слишком много. Но ему заплатили столько, что дочь сможет лечить свою болезнь ещё лет десять.
На его лице не было страха. Не было надежды. Только усталость человека, который слишком часто смотрел в лицо смерти и привык к её чертам. Смерть оказалась не страшной — страшной была её неизбежность.
— Дистанция двести тысяч километров, — доложил штурман. — Объект на курсе. Погрешность — минимальна.
— Активируй гравитационные захваты, — скомандовал Эррера. — По моей команде.
Три корабля синхронно запустили генераторы пространства-времени. Вокруг каждого замерцало голубоватое свечение — искажение метрики, видимое даже невооружённым глазом. Невидимые нити обвили цилиндр, сотканные из чистого пространства-времени.
На Земле люди затаили дыхание. Миллиард зрителей, миллиард сердец, бьющихся в унисон.
— Тяга... три процента, — голос инженера напряжён, на лбу выступили капли пота, он вытирал их рукавом, не отрывая глаз от приборов. — Объект реагирует. Меняет курс. Отклонение — полградуса.
— Увеличивай до десяти.
— Есть.
Цилиндр медленно, неохотно — как огромный кит, которого тянут сети — начал поворачивать. Он не сопротивлялся — он помогал. Микроимпульсы, которых никто не заметил бы без тончайших датчиков, корректировали его положение. Кто-то внутри — или что-то — принимало решение сотрудничать.
Штурман прошептал в микрофон так, что его голос услышал весь мир:
— Он сотрудничает. Он... он хочет, чтобы мы его припарковали.
Эррера ничего не сказал. Он только смотрел на экран, где чужой объект, слушавший человечество сорок дней, наконец подчинялся. Пальцы Эрреры лежали на подлокотниках кресла — спокойные, расслабленные. Только костяшки побелели.
28 февраля 2100 года, 06:42 по Гринвичу.
Цилиндр замер на полярной орбите Луны. Высота — ровно двести километров.
Адмирал Ито, смотревший на мониторы в Женеве, выдохнул. Всего на секунду его лицо потеряло каменное выражение — уголки губ чуть опустились, веки дрогнули. Потом маска вернулась.
— Есть.
Мир выдохнул следом. Миллиард выдохов, слившихся в один долгий вздох облегчения, который, наверное, был слышен даже в космосе.
А потом объект раскрылся.
VI. Раскрытие
28 февраля 2100 года, 06:43. Орбита Луны. Объект, получивший кодовое имя «Садовник».
Он раскрылся не сразу.
Сначала по поверхности цилиндра пробежала рябь — как будто кто-то бросил камень в идеально гладкое чёрное озеро. Волна прошла от одного торца к другому, затем обратно, затем замерла.
На лунной базе «Тихо» взвыли датчики.
— Сейсмика! — крикнул оператор. Голос его сорвался на фальцет. — Нет, не сейсмика... Это вибрация самого объекта. Частота — один герц. Амплитуда — три метра?!
Люди на станции почувствовали, как пол под ногами задрожал. Луна не дрожит. Луна никогда не дрожит. Но сейчас дрожала — через ножки столов, через поручни, через подошвы ботинок передавалась низкая, тяжёлая вибрация, похожая на вздох великана.
На Земле прямые трансляции показывали крупный план цилиндра. Телескопы, выведенные в космос за последние дни в спешном порядке, передавали картинку с задержкой в две секунды — но две секунды казались вечностью. Миллиарды людей видели, как идеально гладкая чёрная поверхность начала трескаться.
Но это были не трещины.
По всей длине цилиндра, на равных расстояниях друг от друга, проступили линии. Они не светились — они меняли отражающую способность, становясь видимыми в оптическом диапазоне. Линии углублялись, становились ярче, и через десять секунд стало понятно: это швы. Швы, которых не было видно раньше. Швы, которые прятались в идеальной гладкости, как рубцы на чужой коже.
Инженер с «Тихо», тот самый, который только что кричал о сейсмике, снова заговорил. Но теперь его голос сел до шёпота:
— Толщина материала в зоне шва... Датчики показывают, что он расходится. Не разрывается — расходится. Как будто материал меняет фазовое состояние на молекулярном уровне. Становится текучим.
Швы разомкнулись.
Цилиндр распался на шесть сегментов — но не разлетелся в стороны. Сегменты начали медленно отгибаться наружу, как лепестки гигантского цветка. Каждый лепесток имел длину два с половиной километра, толщину — триста метров у основания и всего несколько метров у края. Внутренняя сторона лепестков была не чёрной, а тёмно-серой, покрытой миллиардами крошечных структур — похожих на ячейки памяти, если смотреть на них под тысячекратным увеличением.
Академик Воронин, глядя на экран, прошептал — и его шёпот услышал весь мир, потому что микрофоны были настроены на максимум:
— Это не металл… Это композит. Структурированный материал с переменной размерностью связей. Как раковина моллюска, только размером с гору.
Лепестки замерли, раскрывшись на шестьдесят градусов. Цилиндр превратился в раскрытый бутон — уродливый, пугающий, прекрасный в своей чужеродной симметрии.
И внутри, в глубине, зияла тьма.
Но не пустая.
Тьма мерцала тысячами огней — синих, зелёных, фиолетовых. Огни двигались. Не хаотично, а по каким-то сложным траекториям, как будто внутри работала гигантская вычислительная машина, где каждый огонёк был транзакцией данных, каждое мерцание — обработанным битом информации.
— Там что-то есть, — сказал капитан Эррера, глядя на экран с мостика «Эйнштейна». В его голосе не было страха — только констатация факта. — Там много чего есть.
Адмирал Ито, не повышая голоса, отдал приказ:
— Разведывательные зонды — вперёд.
ГЛАВА ВТОРАЯ
ВНУТРИ
28 февраля 2100 года — 1 января 2102 года. Лунная база «Тихо», станция Аванпост
I. Первые зонды
28 февраля, 09:00.
Аванпост — свежепристыкованный к цилиндру, пахнущий ещё герметиком, озонированным воздухом и пластиком, который не успел выветриться — дрожал от сотен работающих механизмов. Вентиляция гудела, насосы качали воздух, генераторы снабжали энергией бесконечные приборы. Люди в скафандрах сновали по коридорам, как муравьи, перетаскивая оборудование — мониторы, анализаторы, кабели, инструментов, которых хватило бы на небольшую войну.
Но главное — вход в цилиндр был открыт.
Шлюз, прорубленный в одном из лепестков лазерными резаками, зиял чернотой. За ним — ничего. Ни света, ни звука, ни движения. Только тьма, которая ждала.
Роботы-зонды «Муравей-7», «Муравей-9» и «Муравей-12» — механические конструкции размером с собаку, на шести колёсах каждая, с манипуляторами, камерами и датчиками всего, что можно измерить — замерли у края шлюза. Их выпустили в 09:15, после трёх часов подготовки и полутора часов споров — кто будет нажимать кнопку. Кнопку нажала доктор Мира Козловская. Её палец дрожал.
— Поехали, — сказала она.
Первые кадры заставили замолчать даже самых болтливых.
Кадр №1. Коридор.
«Муравей-7» шагал по коридору шириной десять метров, высотой пятнадцать. Стены не были гладкими — они походили на кору древнего дерева, только из металла. Тысячи, десятки тысяч крошечных углублений — каждое размером с монету, с идеально ровными краями, как будто вырезанными лазером. Из некоторых сочился слабый голубоватый свет. Не электрический — люминесцентный, вызванный квантовыми процессами в кристаллической решётке материала.
Доктор Айзек Н'Диайе, ксеноминералог, прилип лицом к монитору. Голос его, обычно басистый и спокойный, сел до шёпота — такого тихого, что все невольно наклонились вперёд, чтобы расслышать:
— Это не украшение. Это ячейки памяти. Каждое углубление — бит информации. Если мои расчёты верны, информационная ёмкость одной только этой стены — больше, чем у всех жёстких дисков человечества, вместе взятых. В десятки раз больше.
— О чём они? — спросил Ито.
Н'Диайе не ответил. Только покачал головой. Потом, спустя долгую паузу, сказал:
— Метод шифрования — квантовый. На основе запутанных состояний. Мы не можем его взломать. У нас нет даже теории, с какой стороны подступиться.
Кадр №2. Парящие сферы.
Зал, в который заглянул «Муравей-9», оказался пустым. Почти пустым. В центре, в трёх метрах над полом, висели три сферы — каждая размером с баскетбольный мяч. Они не касались ни пола, ни потолка. Просто висели. Медленно вращались — каждая вокруг своей оси, с разной скоростью, как планеты вокруг солнца.
Внутри сфер двигались огни — сложные, пульсирующие узоры. Датчики показали: это не оптика — это квантовые вычисления, визуализированные для наблюдателя. Каждая сфера была вычислительным узлом, работающим на пределе возможностей человеческой технологии и далеко за ним.
— Подойди ближе, — скомандовал оператор.
«Муравей-9» сделал шаг. Сферы изменили цвет — синий стал красным. Частота пульсаций участилась. Одна из сфер сместилась на полметра в сторону зонда — плавно, без видимых двигателей, только за счёт изменения гравитационного поля вокруг себя.
— Отводи! — крикнул кто-то, но было поздно.
Вторая сфера начала передавать сигнал. Не радиоволны — гравитационные пульсации. Приборы перевели их в спектрограмму — и она оказалась не хаотичной. Сигнал. Закономерный, повторяющийся. Модулированный.
Н'Диайе выдохнул, и в его голосе впервые прозвучал страх:
— Они знают, что мы здесь. Они нас видят. И они пытаются с нами заговорить. На языке гравитации.
Кадр №3. Скульптуры.
Третий зонд, «Муравей-12», нашёл зал со скульптурами. Их было семь. Высотой от двух до пяти метров. Изображали они существ, которых никто не мог описать. Трёхногие, с головами-пентагонами. Многорукие, с длинными пальцами, сложенными в жестах — приветствие? угроза? молитва? Формы тел были органическими, но асимметричными — ни одного прямого угла, ни одной линии, которая была бы идеально прямой.
Материал скульптур был неизвестен — не металл, не камень, не пластик. Когда зонд коснулся одной из них, поверхность оказалась тёплой. Тридцать семь градусов. Как человеческая кожа.
— Они недавно здесь, — сказал биолог. — Или… материал имеет высокую теплоёмкость и сохраняет температуру тысячи лет. Нагрелся когда-то — и не остывает.
Кадр №4. Контейнеры.
Зонды наткнулись на сотни ячеек — прозрачных, размером с гроб, выстроенных в идеальные ряды. В некоторых — ничего. В других — пыль, тонкая, как табачный пепел. В-третьих — нечто, от чего у биолога перехватило горло, а руки, лежавшие на клавиатуре, начали дрожать.
— Это органика. Клетки. Сохранившиеся. Температура хранения — комнатная. Давление — атмосферное. Процессы распада остановлены на молекулярном уровне. Им сотни миллионов лет, но они выглядят свежими. Как будто их положили туда вчера.
Один контейнер содержал не фрагмент ткани. Зародыш. Размером с человеческий кулак, плавающий в янтарной жидкости, которая мерно пульсировала. С пульсирующими нитями ДНК, которые не были похожи ни на земные, ни на марсианские — длиннее, сложнее, с дополнительными парами оснований.
Когда зонд приблизился, зародыш шевельнулся.
Козловская отшатнулась от экрана так резко, что опрокинула стул.
— Это… это невозможно. Он жив. После сотен миллионов лет — жив.
Н'Диайе посмотрел на анализ ДНК, сверил с базой данных, перепроверил, перепроверил ещё раз — и побледнел так, что его тёмная кожа стала пепельно-серой:
— Совпадение с человеческой — восемьдесят семь процентов. Но хромосом на две больше. Двадцать четыре пары вместо двадцати трёх.
В комнате стало тихо. Тишина была такой плотной, что слышно было, как работает система вентиляции — монотонно, безучастно.
— Что это значит? — спросил Ито. Его голос впервые дрогнул.
— Это значит, — ответил Н'Диайе, — что мы не случайность. Кто-то нас здесь… посадил. Как семена. А цилиндр — это инкубатор. Который работал миллиарды лет. И мы — гибриды. Результат эксперимента, который начался задолго до появления человека разумного.
Кадр №5. Портал.
Самый нижний уровень. Самый большой зал — сферический, диаметром двести метров, с идеально гладкими стенами, которые не отражали свет, а поглощали его. И в центре — аномалия. Розоватый прямоугольник. Ни рам, ни опор. Просто висел, как оконный проём в никуда. Сквозь него — только молочно-белая дымка, которая не рассеивалась, не двигалась, просто была.
Зонд приблизился. Прямоугольник мигнул — кратковременное изменение плотности дымки. И на поверхности ближайшей стены загорелись символы.
— Стоп, — сказал Ито. — Увеличь.
Символов было тридцать. Каждый — объёмный, трёхмерный, сложный, как узел. Некоторые напоминали спирали — двойные, тройные, закрученные в разных направлениях. Другие — глаза, с зрачками и радужками, которые, казалось, смотрели прямо на зрителя. Третьи — вихри, застывшие в момент максимального вращения. Они не были нарисованы — они были вычислены прямо в структуре материала, выжжены в кристаллической решётке на молекулярном уровне.
Лингвист — его привезли с Земли за сумму, на которую можно купить челнок, убелённый сединами, с глазами, которые видели сотни языков и письменностей — выдохнул: