Первый странник

ПЕРВЫЙ СТРАННИК

ПРОЛОГ

Орбитальная обсерватория «Лагранж-2»

Доктор Лена Саркисян, 34 года

12 февраля 2100 года, 04:17 по Гринвичу

Она не поверила своим глазам — и это было её первой ошибкой. Вторая случилась через три секунды, когда она решила, что спектроанализатор дал сбой.

Спектральный анализ упал на рабочий стол с пометкой «АНОМАЛИЯ: КРИТИЧЕСКАЯ СКОРОСТЬ», которая мигала алым, как сигнал бедствия. Лена отхлебнула уже остывший кофе — горькую, тёплую жижу, которая должна была держать её в сознании последние восемнадцать часов. Кофе давно превратился в химию: синте-суррогат с кофеином и добавками для бодрости, который оставлял на языке привкус металла. Автоматическая система оповещения завыла в наушнике тихо, но настойчиво: «Внимание, неопознанный объект. Внимание».

Она не отключила звук. Впервые за три года работы на «Лагранже-2» она не нажала кнопку «отбой». Просто замерла, глядя на экран, где разворачивалось нечто, чего не должно было существовать по законам физики, которые она изучала в университете, которые преподавала студентам, которые защищала в диссертации.

Объект шёл прямо из пояса Койпера — той самой холодной окраины Солнечной системы, где миллионы ледяных глыб дрейфуют в темноте, ожидая, когда гравитация гигантов столкнёт их внутрь. Но этот объект не дрейфовал. Не подчинялся баллистике. Не летел по инерции. Он тормозил.

Лена отставила кружку, нажала несколько клавиш, вызвала данные за последние шесть часов. Траектория пересчитывалась каждые пятнадцать минут — стандартная процедура для всех объектов, пересекающих границу Солнечной системы. Объект уменьшал скорость ровно на двести метров в секунду каждый час. Идеально линейно. Погрешность — ноль целых две тысячных процента. Такое невозможно для естественного объекта. Невозможно даже для искусственного, если только его создатели не владеют технологией, которая делает наши учебники физики детскими сказками.

— Это бред, — прошептала она. Голос прозвучал глухо в пустой капсуле.

Но цифры не врали.

Она переключилась на данные радиотелескопов — трёх независимых систем: земной «Аресибо-2», лунной «Тихо-Скай» и марсианской «Олимп-радар». Все три показывали одно и то же. Фон в направлении объекта был аномально тихим — словно кто-то выедал из эфира все частоты. Не глушил — выедал. Аккуратно, методично, слой за слоем, как хирург, удаляющий опухоль. Сначала любительские УКВ-станции, которые вещали музыку и новости. Потом сотовые частоты — миллиарды разговоров, сообщений, видео. Потом военные радары — зашифрованные, скачкообразные, но всё равно уязвимые. Потом глубоководные навигационные системы, которые использовали сверхдлинные волны.

Объект не просто слушал. Он классифицировал. Сортировал. Анализировал. Каждый диапазон он выедал с разной скоростью, как будто определяя его важность, ценность, угрозу.

— Лена, — голос стажёра из соседней капсулы дрожал. Его звали Алексей, ему только что исполнилось двадцать три, он пришёл на станцию месяц назад и ещё не привык к тому, что космос — это не романтика, а бесконечная тишина и красные лампы на приборных панелях. — Я посмотрел тепловой профиль.

— Ну?

— Он не излучает тепло. Вообще. — Пауза стала плотной, как бетонная стена. — Температура поверхности — 2,7 кельвина. Ровно температура реликтового фона. Но это невозможно. Трение о межзвёздную среду при восьмидесяти километрах в секунду должно было разогреть его до тысяч градусов. Куда уходит энергия?

— Не знаю, — ответила Лена. Честно. Потому что врать стажёру в такой момент было бы преступлением, а успокаивать его ложью — жестоко.

Она посмотрела на трёхмерную реконструкцию, грубо слепленную из обрывков данных радаров дальнего обнаружения. Форма была правильной. Слишком правильной. В природе не существует идеальных геометрических тел такого масштаба. Астероиды похожи на картофелины, кометы — на гантели, даже планеты сплюснуты у полюсов. Но этот объект был цилиндром.

Цилиндр. Длина — восемь километров. Диаметр — один километр. Отношение длины к диаметру — восемь к одному. Поверхность — без видимых швов, без антенн, без двигателей, без иллюминаторов. Идеально гладкая, с отражающей способностью полированного алюминия. Он висел в межзвёздной тьме, чёрный, молчаливый, и только его движение выдавало в нём нечто большее, чем мёртвую глыбу камня.

Она нажала кнопку экстренной связи с командованием Объединённого космического флота Земли. Красную, под защитным колпаком, который срывался только в чрезвычайных ситуациях. Последний раз его открывали три года назад — тогда столкнулись два грузовых челнока над Марсом, погибли семь человек, и комиссия полгода разбиралась, кто виноват в том, что автоматика не сработала.

Её голос, когда она заговорила, был ровным. Не ледяным — она не умела притворяться. Просто усталым. Усталость — лучшее лекарство от страха. Она стирает эмоции, оставляет только логику и рефлексы.

— «Лагранж-2» докладывает. Обнаружен неопознанный объект класса «десять тысяч». Источник — за пределами Солнечной системы. Скорость вхождения — восемьдесят километров в секунду. Торможение — линейное, двести метров в секунду в час. Опознавательных сигналов нет.

Пауза. Она перевела дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.

— Форма правильная, цилиндрическая. Отношение длины к диаметру — восемь к одному. Поверхность без видимых технологических элементов. Радиационный фон — фоновый. Тепловое излучение — соответствует реликтовому. Потери энергии — не регистрируются.

На другом конце линии молчали. Лена представила, что сейчас происходит в штабе: дежурный офицер смотрит на экран, трёт глаза, вызывает начальника, тот не верит, перепроверяет данные, вызывает ещё кого-то. Секунды тянутся как часы.

Потом голос полковника — низкий, прокуренный, привыкший к приказам, а не к вопросам — спросил с заминкой:

— Лена, ты серьёзно?

Она посмотрела в иллюминатор. Звёзды там были чужими — такими же, как всегда, но теперь она знала, что между ними движется нечто, чего не должно существовать. Не могло существовать. Но существовало.

— Полковник, у меня восемнадцать часов рабочей смены и четыре чашки кофе. Если это галлюцинация — я сниму себя с дежурства и пройду тест на наркотики. Но датчики не галлюцинируют.

Она сглотнула. В горле пересохло так, что язык прилип к нёбу.

— Он идёт прямо на Землю. Конечная траектория — орбита Луны. Расчёты показывают: если торможение сохранится, он выйдет на стабильную орбиту на высоте двухсот километров. Через сорок три дня — 26 марта. Плюс-минус шесть часов.

— Ты уверена в расчётах?

— Полковник, он тормозит с идеальной линейностью уже шесть часов. Если это не навигация, то я — китаянка.

Лена отключилась. Сорвала наушник, бросила на стол. Села, глядя на звёзды через иллюминатор — на эту бесконечную черноту, которая никогда не казалась ей пугающей, пока сегодня.

Где-то там, за пределами всего, что мы знаем, — чужой цилиндр. Он слушал человечество. Он слышал их крики, их молитвы, их музыку, их плач. И решал. Достоин ли этот шум того, чтобы раскрыться. Или чтобы быть стёртым.

В этот момент спектроанализатор моргнул.

Всего на долю секунды. Лена заметила — уголком глаза, краем сознания, той частью мозга, которая продолжает работать, даже когда тело уже отключилось. Объект изменил частоту поглощения. На 0,03 процента. Ровно в тот момент, когда она думала о матери. О старом доме в Ереване. О виноградных листьях, которые шуршали на ветру.

Она замерла. Перемотала запись. Проверила ещё раз. Ещё. Ещё.

Совпадение? Или объект реагировал не только на радиосигналы? Или он считывал электромагнитное поле её мозга? Или это просто глюк оборудования?

Она выключила анализатор. Не хотела знать ответ. Некоторые вопросы лучше оставить без ответа — они живут дольше.

— Это бред, — повторила она громче, но теперь уже неуверенно.

Никто не ответил. Стажёр молчал. Возможно, уснул. Возможно, просто не знал, что сказать.

Она потянулась к кружке — и замерла.

На запястье, под рукавом лабораторного халата, тускло блеснул металл. Медальон. Старый, потёртый, с выцветшим изображением Богоматери — мать засунула его в карман перед отлётом, когда Лена в последний раз была дома, пять лет назад. «На удачу, дочка. Там, наверху, он нужнее, чем здесь».

Лена не носила его никогда. Считала суеверием. Но сегодня, сама не зная зачем, надела.

Спектроанализатор моргнул снова.

Она перевела взгляд на экран. Частота поглощения объекта изменилась ещё раз. На 0,02 процента. Прямо сейчас. Прямо в тот момент, когда она коснулась медальона пальцами.

— Нет, — прошептала она. — Это совпадение. Это не может быть...

Она не договорила.

Потому что знала: может.

Она вдруг подумала о матери, которая ждала её на Земле. О старом доме в Ереване, о виноградных листьях, которые шуршали на ветру. О том, что она, возможно, никогда этого не увидит.

Но страха не было. Только холодное, прозрачное осознание, которое опустилось на плечи тяжёлым одеялом:

Всё, что мы знали о физике, — это приближение. Упрощение. Детские рисунки, на которых солнце — жёлтый круг с лучиками. А настоящие законы вселенной кто-то написал до нас. И до сих пор не опубликовал.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ПЛАНЕТА ПАНИКИ

13–28 февраля 2100 года. Земля, Луна, Марс.

Следующие шестнадцать дней человечество пережило больше эмоций, чем за предыдущие пятьдесят лет. Больше страха, больше надежды, больше безумия. И никто не вышел из этого таким же, как был.

I. Эйфория. Дни 1–3

Новость просочилась через четырнадцать часов после доклада Лены Саркисян.

Никто так и не узнал, кто именно слил запись. То ли штабист Объединённого космического флота с больными нервами, который не выдержал груза секретности. То ли хакеры с Титана, которые взломали защиту просто потому, что могли. То ли сам полковник, решивший, что человечество имеет право знать, что к нему летит. Важно другое: в 18:33 по Гринвичу 13 февраля файл появился на закрытом форуме марсианских трейдеров, где обсуждали цены на гелий-3 и новые маршруты доставки, а через сорок минут его копировали все новостные агентства Солнечной системы — от корпоративных гигантов до пиратских подпольных каналов.

Правительствам пришлось подтверждать. Сначала неохотно, с оговорками, с просьбами «сохранять спокойствие». Потом — когда по улицам уже текли реки шампанского — просто махнули рукой.

«НАС НАШЛИ!» — этот заголовок бежал по всем экранам планеты, следующие трое суток. Буквы были красными, жирными, они пульсировали в такт сердечному ритму перепуганного человечества — но в первые дни никто не замечал страха. Только восторг, только пьянящее, головокружительное чувство, что мы не одни, что вселенная не пуста, что наши радиосигналы не уходят в никуда, что кто-то их услышал.

На Земле царил карнавал.

Семья Коулов стояла на крыше своего дома в Бруклине — единственном месте, откуда был виден кусочек неба, не заслонённый башнями.

Отец, Майкл, держал на плечах шестилетнюю Зоуи. Мать, Элен, прижимала к груди годовалого Лео, который спал и не понимал, почему взрослые плачут. Вокруг, на других крышах, соседи делали то же самое — смотрели вверх, туда, где в прозрачной февральской выси не было ничего, кроме звёзд.

— Папа, а они уже здесь? — спросила Зоуи.

— Почти, малышка. Летят.

— А они добрые?

Майкл не знал, что ответить. Вчера он прочитал три статьи астрофизиков, две — военных аналитиков, и одну — сумасшедшего блогера, который утверждал, что пришельцы уже заменили правительства андроидами. Никто не знал, добрые они или нет. Все знали только, что они есть.

— Они летят очень долго, — сказал он наконец. — Если бы они хотели нам навредить, они бы не тратили столько времени.

— А вдруг они хотят просто посмотреть?

— Может быть, дочка. Может быть.

Элен тихо плакала. Не от страха — от чего-то, чему она не могла подобрать название. Слишком много новостей, слишком много домыслов, слишком много людей на улицах, которые смеялись и обнимались с незнакомцами, будто завтра не наступит никогда.

— Мам, ты чего?

— Я радуюсь, — сказала Элен и улыбнулась сквозь слёзы. — Мы не одни, Зоуи. Мы никогда не были одни.

Через три дня Элен будет сидеть в подвале соседнего дома с запасом воды и консервов, потому что паника сотрёт улыбку с её лица. Зоуи будет спрашивать: «Мама, а почему они молчат?»

Элен не сможет ответить.

Но сейчас, в этот момент, они стояли на крыше под холодными февральскими звёздами, и мир был един.

В Нью-Йорке на Таймс-сквер собралось двести тысяч человек — они танцевали, обнимались с незнакомцами, плакали от счастья. Кто-то принёс огромный транспарант: «Илону спасибо, что подготовил нас!» Кто-то запустил дрон с флагом ООН, и тот кружил над толпой, пока его не сбил полицейский дрон — сочли за угрозу.

В Москве на Красной площади молодёжь устроила техно-марафон, который не прекращался тридцать часов подряд. Колонки, принесённые из соседних кафе, гремели так, что стены Исторического музея вибрировали. Милиция сначала пыталась наводить порядок, потом махнула рукой и присоединилась.

В Шанхае запустили фейерверки, хотя было утро — миллионы разноцветных искр рассыпались по бледно-голубому небу, и никто не жаловался на шум, потому что все были на улицах.

В Лондоне группа художников за ночь расписала стену возле Биг-Бена огромным изображением цилиндра, летящего к Земле, с подписью: «Добро пожаловать домой, братья». К утру рисунок смыл дождь, но фотографии разлетелись по сети и набрали миллиард просмотров.

Телеканалы переключились на круглосуточные марафоны «Первый контакт: прямой эфир». В студии приглашали всех подряд: астробиологов с горящими глазами, которые рассказывали о панспермии и общей биохимии жизни; футурологов с аккуратными бородками, которые обещали рай на Земле через десять лет; бывших сотрудников SETI, которые плакали в прямом эфире, потому что тридцать лет ждали этого момента; писателей-фантастов, у которых внезапно проснулось пророческое «а я говорил»; и просто ясновидящих, чьи зрачки блестели нездоровым блеском, а предсказания сводились к «будет что-то большое, и оно из космоса». Рейтинги взлетели до небес — даже реклама подорожала в четыре раза.

Профессор Стивен Чан сидел в пустой студии через три часа после того, как закончилась запись его интервью.

Ведущая ушла. Операторы свернули камеры. Осветители погасили софиты. Остался только ночной дежурный, который дремал в углу, и бесконечный эфир, в котором крутили запись вчерашнего футбольного матча.

Чан смотрел на экран монитора, где бежали данные с телескопов. Объект тормозил. Идеально линейно. Каждые пятнадцать минут — новая порция данных, и каждый раз — одно и то же.

Он не спал третьи сутки. Глаза слипались, но он боялся закрыть их. Потому что каждую ночь, стоило ему провалиться в темноту, ему снился цилиндр. Раскрывающийся. Из него выходили фигуры. Он не помнил их лиц — только то, что они смотрели на него. И улыбались.

Главный редактор новостного канала зашёл в студию с двумя чашками кофе.

— Профессор, вы ещё здесь? Интервью давно кончилось.

— Я знаю. — Чан взял кофе, но не отпил. — Вы вырезали кусок.

— Какой?

— Где я сказал: «Они слушают. Они не отвечают. Это может означать что угодно — от дружелюбия до подготовки к удару».

Редактор помолчал. Отхлебнул кофе.

— Профессор, посмотрите рейтинги. Люди не хотят слышать про удар. Они хотят слышать, что мы не одни. Что пришёл кто-то большой и умный и, может быть, наведёт порядок.

— А если он наведёт порядок так, что от нас ничего не останется?

— Тогда это будет новость следующей недели. — Редактор допил кофе одним глотком. — Вы очень умный человек, профессор. Но вы не понимаете одной вещи. Люди не боятся смерти. Они боятся неизвестности. А вы предлагаете им ещё больше неизвестности.

Он ушёл. Чан остался сидеть в темнеющей студии, глядя на монитор, где объект продолжал тормозить.

Через минуту он закрыл ноутбук. Встал. Выключил телефон.

Больше он никогда не давал интервью.

Профессор Стивен Чан, тот самый физик из Принстона, который пытался объяснить механизм торможения и уже три дня не спал, выглядел растерянным. Он сидел в студии, поправлял галстук, который ему навязал гримёр, и ждал вопроса. Ведущая — платиновая блондинка с бриллиантами в ушах и микрофоном, зажатым в идеальных пальцах, — наклонилась к нему почти вплотную:

— Доктор, они уже знают о нас?

— Скорее всего, да. — Чан говорил медленно, подбирая слова, потому что знал: каждое его слово услышит полмиллиарда человек. Ошибка — и паника. Неточность — и паника. Пауза — и паника. — Торможение линейно и зависит от плотности радиосигналов в их направлении. Мы провели корреляционный анализ — коэффициент связи 0,94. Они подстраиваются под нас. Слушают. Анализируют. Классифицируют.

— Они добрые? — перебила она, подаваясь ещё ближе.

Чан открыл рот и закрыл. Его лицо на секунду стало беспомощным — как у ребёнка, которого спросили о смысле жизни. Потом он сказал то, что считал единственно честным ответом:

— Это технический вопрос. Мы не знаем их моральных установок. Мы знаем только, что они обладают технологией, которая позволяет управлять инерцией и перераспределять тепловую энергию. Это всё. О добре и зле говорить пока рано.

Зал аплодировал стоя, пропустив мимо ушей оговорку. Чан не понял — за что. Но улыбнулся. Камеры любили улыбки.

Биржи взлетели на восемнадцать процентов за первые сутки. Акции космических корпораций — SpaceX-New, «Роскосмос-Нью», Lunar Industries, Martian Ventures — ушли в стратосферу. Инвесторы скупали всё, что имело отношение к небу: заводы по производству скафандров, компании по добыче гелия-3, даже туристические агентства, продающие билеты на орбиту. Один миллиардер купил контрольный пакет акций фирмы, производившей герметичные двери для шлюзов, — просто потому, что «вдруг пригодится».

Появились компании-однодневки. «First Contact Insurance» — страховка от вторжения, полис можно было купить онлайн за три минуты, мелким шрифтом было написано, что «вторжение пришельцев не покрывается», но никто не читал мелкий шрифт. «Alien Translator» — приложение-шутка с одной кнопкой «Hello», его установили сто миллионов человек за первый же день, разработчик стал миллиардером за ночь. И «Звёздный брат» — соцсеть для знакомства с инопланетянами, где можно было создать профиль для ещё не встреченного инопланетянина и ждать, когда он зайдёт.

— Четырнадцать миллионов регистраций за два часа! — кричал в камеру создатель соцсети, лысеющий парень в футболке с принтом цилиндра. Его глаза горели, на лбу выступила испарина, он держал планшет с графиком роста и тряс им перед камерой, как знаменем. — Мы сделали это! Мы готовы к контакту!

Церкви не отставали. Папа Римский выступил с обращением, и его голос, усиленный динамиками на площади Святого Петра, разносился над толпой: «Бог создал Вселенную обильной. Наши братья по разуму — тоже Его дети. Мы примем их с любовью». В Мекке имамы призывали к молитве о мирном контакте — тысячи голосов сливались в единый гул, поднимаясь к звёздам. В Иерусалиме раввины спорили, нужно ли пришельцам делать обрезание, и так и не пришли к согласию — одни говорили «да, потому что завет», другие — «нет, потому что они не люди», третьи предлагали спросить у самих пришельцев, когда те прилетят.

Луна и Марс потребовали права первого контакта. Глава лунной базы «Тихо» — грубый инженер с лицом, изрытым шрамами после аварии на сборке телескопа — заявил в прямом эфире:

— Мы ближе к объекту! Вы, земляне, только и умеете, что заседать в своих Женевах и Вашингтонах. А мы здесь дышим вакуумом и строим будущее. Первый контакт — наш. Точка.

Марсианские колонисты поддержали. В совместном заявлении, подписанном пятью крупнейшими базами, говорилось: «Мы опытнее в экстремальных условиях. Если пришельцы окажутся враждебными, мы лучше подготовлены. У нас есть оружие. У вас — бюрократия».

На Земле только посмеивались. Какая враждебность? Они летят к нам через миллиарды километров. Они тормозят. Они хотят дружить. Иначе зачем бы они так старались?

Человечество ещё не знало, что объект молчит. Не отвечает. Не даёт никаких знаков, кроме своего торможения — механического, бездушного, пугающе правильного.

Оно ещё не знало, что его слушают. Но не отвечают.

II. Тревога. Дни 4–10

На четвёртый день энтузиазм начал давать трещину.

Объект не отвечал.

Ни на радиосигналы, посланные мощнейшими передатчиками Земли, Луны и Марса — от армейских радаров до гражданских вышек связи, все они были направлены в одну точку. Ни на лазерные импульсы, сфокусированные до долей угловой секунды — теоретически, такой сигнал можно было различить за сотни астрономических единиц. Ни на модулированные гравитационные волны, которые учёные генерировали, взрывая ядерные заряды на безопасном расстоянии от станций — рискованный эксперимент, который едва не провалился из-за протестов экологов.

Тишина. Она была плотной, как вата. Она давила на барабанные перепонки даже в тех местах, где не было воздуха, — просто потому, что мозг достраивал тишину до физического ощущения. Она была в каждой паузе между словами, в каждом вздохе, в каждом ударе сердца.

— Он как стена, — сказал астроном из обсерватории «Аресибо-2» в прямом эфире. Его голос дрожал — не от страха, от бессилия. Он привык получать ответы из космоса: радиоволны, пульсары, квазары — все они что-то говорили, нужно было только уметь слушать. Но этот молчал. — Мы кричим, а он не оборачивается. Мы не знаем, слышит ли он нас вообще.

Но Лена Саркисян знала. Она сидела в своей каюте на «Лагранж-2», пересматривая данные. Графики, цифры, спектрограммы, длинные ряды чисел, которые складывались в картину, от которой стыла кровь. Её палец застыл на клавише прокрутки. Она смотрела на торможение — идеально линейное, без единого отклонения — и на график плотности радиосигналов, исходящих от Земли.

Две линии шли синхронно.

Он слышал. Он не просто слышал — он подстраивался. Чем больше мы вещали, тем точнее он выдерживал график торможения. Коэффициент корреляции вырос до 0,97. Сначала думали — совпадение. Потом проверили на исторических данных: когда вещание временно падало из-за технических сбоев (отключение передатчика на Марсе, солнечная буря, помехи), торможение тоже замедлялось. Не останавливалось — просто становилось чуть менее интенсивным.

Он слушал. Анализировал. Классифицировал. И молчал.

— Зачем? — прошептала она в пустоту каюты. — Зачем ты слушаешь, если не отвечаешь?

Ответа не было. И никогда не будет — или будет, но слишком поздно.

Спектральный анализ, проведённый независимо тремя лабораториями — на Земле (Принстон, Калтех, МГУ), на Луне (база «Тихо», лаборатория материаловедения) и на Марсе (колония «Ацидалия», институт ксенобиологии) — добил научное сообщество. Поверхность объекта состояла из материала с переменной размерностью кристаллической решётки. Не металл, не пластик, не углеродные нанотрубки — структура, в которой атомы могли менять свои связи под воздействием внешнего поля. Что-то, что теоретики описывали на досках в Институте перспективных исследований, но никто никогда не думал, что это можно реализовать в физическом объекте.

Академик Воронин, главный материаловед проекта, на закрытом совещании сказал фразу, которую потом перепечатали все газеты мира, хотя никто из журналистов не понял её полностью:

— Это не новый элемент. Это новый класс материи. Они не создали вещество. Они создали способ организации вещества. Мы не можем воспроизвести это с нашей текущей теорией квантовых полей. Мы даже не знаем, с какого края подступиться к его анализу. Это всё равно что дать неандертальцу смартфон — он будет бить им по камням, думая, что это молоток.

Ещё одна деталь леденила кровь — в прямом смысле. Тепловое излучение поверхности равнялось 2,7 кельвина — ровно температуре реликтового фона. Никакого инфракрасного следа. Никакого нагрева от трения о межзвёздную среду. Поверхность не излучала — она перераспределяла поглощённую энергию внутрь, в неизвестные нам каналы.

Журналист на пресс-конференции задал этот вопрос — тупой, прямой, человеческий, который был в головах у миллиардов:

— Куда уходит энергия?

Глава научной группы посмотрел на него усталыми глазами — под веками залегли тени, словно он не спал неделю. Его губы сжались, он подумал: «Я не должен этого говорить. Это вызовет панику. Но если я совру — они поймут. И тогда будет хуже».