Четвертое отречение 1 (Апостолы)

– Петр Болотов.

Я не заставил себя долго упрашивать, и меня действительно накормили пирожками с мясом, что вернуло мне интерес к жизни. Иван и Марк воспользовались случаем и разделили со мной трапезу. Мы обосновались в сквере у Политехнического музея и пустили по кругу бутылку пива.

– Завтра Учитель собирается судить инквизиторов, – объявил Марк, дожевывая пирожок. – Представляешь, они пытали заключенных!

– Еще бы! – усмехнулся я. – Еще как представляю!

Они оба посмотрели на меня с уважением.

– Будешь свидетелем, – сказал Марк.

– С удовольствием! А кто это «Учитель»? Филипп Лыков?

– Нет, что ты, – Иван таинственно улыбнулся. – Какой там Филипп Лыков!

– А кто?

– Мы в Новосибирске познакомились, в Университете… Потом Екатеринбург… В общем, классный парень. Увидишь, – и улыбка «ангелочка» стала еще таинственнее.

Я сразу вспомнил про уральского пророка.

– У вас что, секта?

Юноша хмыкнул.

– Как бы, не совсем…

А Марк строго посмотрел на меня.

– Не смей так говорить!

Я пожал плечами.

В этот момент с Лубянской площади грохнул громкоговоритель. В нем что-то заворочалось, заскрежетало и наконец мужской голос взволнованно произнес:

– Граждане, просьба всем покинуть здание Лубянки и прилегающий участок площади! Просьба не приближаться к зданию ближе, чем на двадцать метров! Здание Лубянки представляет опасность!

Я обернулся. Люди с крыши исчезли, не особенно повредив этот оплот клерикализма, а внизу какие-то решительно настроенные ребята ставили вокруг здания временное ограждение и выгоняли зевак.

– Они что, взрывать собираются? – испугался я. – С ума что ли посходили! В центре Москвы!

– Не думаю, – спокойно ответил Марк. – Хотя, если Учитель считает, что здание обрушится – значит обрушится. Кстати, вон он. Высокий, с хвостом, в джинсах.

Я посмотрел, куда указывал мой новый знакомый. Высокий человек с прической «хвост» отделился от прочих и отправился к центру площади, к памятнику Иосифу Волоцкому, первому московскому инквизитору, убитому еретиками за три дня до канонизации. У памятника он повернулся лицом к бывшей инквизиционной тюрьме и воздел руки к небу. Я собрался было уже презрительно усмехнуться, но услышал приглушенный гул. Лубянка таяла, лениво, как при замедленной съемке, опускаясь в прах. Не было слышно ни взрывов, ни грохота падающих камней. Только мерный гул, как от далекого поезда.

– Такого он еще не делал, – одними губами прошептал Иван и вытер пот со лба тыльной стороной кисти.

Когда все кончилось, к нам подошел Филипп. Он сразу узнал меня и улыбнулся.

– Учитель хотел тебя видеть.

Я удивленно посмотрел на него.

– Зачем?

Филипп в свою очередь удивленно поднял брови.

– Значит надо.

Я не стал больше расспрашивать и проникся величием момента. В конце концов кто же бегает от приключения, когда оно само плывет в руки!

– Вон он твой спаситель! – я посмотрел туда, где еще полчаса назад была Лубянка. Высокий человек в простой белой рубашке и джинсах что-то прибивал к небольшому деревянному столбику. Я направился к нему. В воздухе еще стояла пыль от обрушенной Лубянки, а слева от нас строительным краном снимали с постамента памятник Иосифу Волоцкому. Солнце уже склонялось к закату, а с востока медленно наплывала лиловая грозовая туча, предостерегающе посверкивая еще беззвучными молниями. На табличке красовалась надпись: «Здесь танцуют!» Я улыбнулся.

– Извините!

Он выпрямился и оглянулся. На вид ему можно было дать лет тридцать, может быть, чуть меньше. Строен, широкоплеч и дико обаятелен. Иконописное тонкое лицо. Лик, черт побери! Пышные каштановые волосы, собранные в хвост. И большие серые глаза. Их взгляд сначала показался мне несколько холодноватым, но он улыбнулся, и это ощущение сразу пропало. Джинсы его при ближайшем рассмотрении оказались изрядно потертыми, зато рубашка щегольски расстегнута на груди.

– Я пришел поблагодарить вас. Вы и меня освободили в числе прочих. Я…

– Петр Болотов, – прервал он. – Я помню, – и мне почему-то стало ужасно приятно от того, что он помнит. – Вы, кажется, программист?

– Да, скорее наладчик. Глюки ловлю в программах, если вы понимаете, что это такое, – я почему-то был неуклюж и косноязычен.

– Понимаю, – сказал он, отложил молоток и гвозди и взял меня за руку. – Мы с вами займемся иного рода ловлей. Я благословляю вас, – и он коснулся кончиками пальцев моего лба. Почему-то меня это даже не удивило. Просто мне было хорошо. Очень.

– Пойдемте, Петр, – сказал он и направился к толпе.

– Но как мне к вам обращаться?

Он оглянулся и снова улыбнулся.

– У меня очень длинное имя. Неважно! Друзья называют меня «равви», – и он снова отвернулся и решительно зашагал прочь.

Я поплелся за ним следом. Черт! Черт! Черт! Никогда не был ничьей собачонкой! Но ноги сами несли меня. Я заставил себя остановиться.

Над толпой возвышался лозунг: «Смерть бессмертным!» Равви направился к нему и стал что-то ласково, но настойчиво объяснять демонстрантам. Я сам не заметил, как оказался рядом с ним.

– Бессмертие дается за святость. Вы сами не понимаете, что написали. «Смерть бессмертным!» – это значит смерть лучшим из людей. Я пришел не затем, чтобы лишить бессмертия святых, а чтобы дать его всем. Сверните немедленно!

– Но бессмертные служат инквизиции, – возразил кто-то.

– Люди часто заблуждаются. Но ошибка – еще не преступление. Я хочу дать им шанс раскаяться. Сворачивайте!

И лозунг свернули.

– Теперь куда, равви? – спросил Филипп. – В Кремль?

– Нет. Пока меня больше интересует Останкино. Филипп, ты останешься здесь. Петр пойдет со мной.

Он даже не интересовался моим мнением. Он просто информировал.

– Как, вы пойдете один? – воскликнул Филипп.

– Я не собираюсь брать Останкино штурмом. Пойдем, Петр!

И я пошел за ним.

На проходной телецентра нас никто даже не пытался задержать. Он улыбнулся охранникам, как своим, и они, кажется, ничуть не удивились.

– Начнем с программы «Новости дня». Это шестой этаж.

Он толкнул дверь, и мы вошли в кабинет редактора. Тот встал и удивленно посмотрел на нас.

– Кто вы такие?

– Я тот, кто захватил и разрушил Лубянку и упразднил инквизицию. Думаю, что вашим телезрителям будет любопытно меня послушать, – и он без приглашения сел за стол.

– Да, но… Я должен посоветоваться, – и редактор протянул руку к телефонной трубке.

– С остатками упраздненного ведомства? Вот уж с кем вам не стоит сейчас советоваться так это со святейшей инквизицией, – он накрыл руку редактора своей. Тот почему-то не сопротивлялся и вопросительно посмотрел на равви.

– Мне хватит пятнадцати минут эфирного времени.

– Завтра в утреннем выпуске.

Равви поморщился.

– Ладно, идет.

Снизу послышались выстрелы. Я удивленно взглянул на Учителя. Но он, похоже, был удивлен не меньше меня.

– Равви, что это?

– Вниз, быстро! Помните, мы договорились! – крикнул он редактору уже на пороге.

У входа в телецентр собралась толпа. В первых рядах ее я сразу заметил тощую долговязую фигуру Филиппа. А у дверей, спиной к нам стояли полицейские и держали автоматы наперевес. На площадке, разделявшей полицию и толпу, неподвижно лежали несколько человек, растекалась кровь. А откуда-то справа и слева уже слышны были щелчки фотоаппаратов неугомонных папарацци.

Учитель бесцеремонно раздвинул полицейских, и они пропустили его, словно он был бесплотным духом. Через секунду он был возле раненых (или убитых). Один. Под дулами автоматов.

Он опустился на колени перед бледным рыжеволосым юношей в окровавленной рубашке и положил руки ему на грудь. Юноша вздрогнул и застонал. Не знаю, был ли он мертв или только ранен. Было ли это воскрешение? Но толпа застыла, глядя на то, как затягиваются раны и поднимаются те, кого уже не надеялись видеть среди живых. Только одна шустрая журналистка на шпильках и в мини-юбке прыгала вокруг Учителя и пыталась сунуть ему под нос микрофон. Равви, кажется, вовсе не заметил ее. Он помог всем, переходя от раненого к раненому. Только потом оглядел толпу и раздраженно сказал:

– Ну вызовите же кто-нибудь скорую помощь! Я не собираюсь подменять собой медицину.

Кто-то побежал исполнять приказание, а Учитель, наконец, поднялся на ноги. Тут взгляд его упал на Филиппа, который так и не решился сдвинуться с места.

– Я приказал тебе оставаться там, где я тебя оставил. Как ты посмел ослушаться?

– Но, равви… – попытался возразить Филипп, но как-то осекся и начал медленно опускаться на колени.

Учитель яростно смотрел на него.

– Ладно, встань, – наконец сказал он, – чтоб это было в первый и последний раз! – и отвернулся.

– Кто отдал приказ стрелять? – спросил он у полицейских, словно имел на это право.

Все молчали. Он обвел их медленным взглядом и остановился на молоденьком пареньке, веснушчатом и нескладном.

– Я случайно… – пролепетал он. – Рука…предохранитель…я не знаю…как это получилось!

Учитель покачал головой и отвернулся.

В тот момент я подумал, что ему было очень на руку это побоище. «Какая реклама!» И мне стало страшно. Но через секунду эта мысль показалась мне такой крамольной, словно передо мной разверзлась бездна. «Господи! Прости меня!» – в отчаянии прошептал я.

Гроза отбушевала, еще, когда мы были в телецентре, небо очистилось, и теперь по нему разливался долгий летний закат. Сторонники равви с трудом оттеснили назойливых журналистов, и те ретировались, но не ушли далеко, не теряя надежды на то, что случится еще что-нибудь интересное или удастся таки взять интервью у героя сегодняшнего дня. Филипп вопросительно смотрел на Учителя.

– Где Андрей? – тихо спросил тот. – Приведи мне Андрея.

Я с удивлением увидел, что к нам приближается мой знакомый кришнаит. Когда он успел сменить веру?

– Филипп, вот тебе помощник, – сказал равви, указывая на Андрея.

– Ничего не делай без его согласия. Посты, которые мы выставили, должны остаться до утра. Никого не отпускать без моего приказа. И пошлите кого-нибудь к мэрии и Госдуме. Я иду в штаб. В крайнем случае звоните. Петр!

Мы благополучно оторвались от журналистов, миновали Останкинский пруд и прыгнули в трамвай. Начало темнеть, и когда трамвай повернул, в одном окне над золотой полосой заката повисла яркая двухвостая комета, а в другом, на востоке, – еще более яркая Венера. Я озабоченно посмотрел на часы. Нет, я, конечно, не большой знаток астрономии, но все же, мне почему-то казалось, что в этот час Венере положено быть на западе. Или это Юпитер? Учитель с улыбкой смотрел на меня.

– «От востока звезда сия воссияет!» – торжественно процитировал он. Впрочем, я все равно не помнил, откуда цитата. – Когда ты Библию последний раз читал, Пьетрос? В колледже Святого Георгия, на «Законе Божьем»? – он положил руку мне на плечо.

Мы вышли из трамвая и спустились в метро, где он одолжил мне жетончик. Интересно, зачем я ему понадобился? Ничего ведь не делаю, таскаюсь только за ним хвостом!

Штаб Учителя представлял собой причудливый гибрид офиса и хипповской вписки. В большой комнате стояло штук пять работающих компьютеров, а пол был ровным слоем засыпан мусором и скомканными распечатками. Равви поморщился.

– Живете, как свиньи! Хоть бы убрались.

– Сейчас, Господи! – из-за компьютера вскочил молодой человек лет двадцати и немедленно схватился за веник. Я оторопел от обращения.

– Равви… но… почему?

– Потому что это правда, – ответил он. – Кстати, как видишь, мне нужен сетевой администратор. Да, ты знаком с «Интерретом»?

– Еще бы… – задумчиво проговорил я. Мне было как-то не по себе.

В этот момент раздался звонок в дверь.

– Матвей, пойди открой! – бросил равви молодому человеку с веником. – Потом доподметаешь.

– Да, Господи.

Через минуту Матвей вернулся.

– Там молодая женщина, журналистка. Спрашивает Тебя, Господи. Говорит, что хочет взять интервью.

Равви вздохнул.

– Пусть войдет.

Это оказалась та самая длинноногая девица, что прыгала вокруг Учителя у Останкино.

– Пойдемте! – сказал равви. – Петр, ты тоже. Тебе будет полезно послушать.

Мы прошли через просторную прихожую, где толпились воинственного вида вьюноши в беленьких рубашечках и джинсах, и оказались в маленькой комнате, обставленной весьма по-домашнему. Я окинул взглядом стены, увешанные книжными полками, и с удовольствием заметил полную серию «Литературные памятники» и красную «Историю инквизиции» в трех томах. В воздухе стоял полувыветрившийся запах сандала.

– Садитесь, пожалуйста, – любезно предложил Учитель, сел сам и внимательно посмотрел на журналистку. – Чем могу служить?

– Я из газеты «Московский католик». Хочу написать о вас статью. Вы новый мессия? У вас есть своя концепция? Вы бессмертный?

– Как все сразу? Давайте по порядку. Для начала, как вас зовут?

– Мария Новицкая, – она полезла в свою сумочку, и оттуда в процессе доставания диктофона выпал маленький пакетик с изображением двух сердец, пронзенных одной стрелой, и угрожающей надписью: «Святейшая инквизиция предупреждает, что использование данного изделия является греховным и вредит спасению вашей души» и упаковка валидола.

Учитель строго посмотрел на «изделие», но промолчал, а хозяйка как ни в чем не бывало убрала его обратно в сумочку и продолжила:

– Итак, вы новый мессия?

– Почему новый? Просто мессия. Все старые концепции устарели, вам не кажется? Современному человеку слишком трудно поверить во всякую чепуху, например в то, что Земля существует семь тысяч лет или греховность поступков, от которых нет вреда другим. А это до сих пор пытаются утверждать многие служители церкви. Я принес новый завет, точнее новейший. Завет Духа. Больше не будет разобщенности религий и интеллектуального поста, к которому призывает католицизм. Новейший завет – это завет свободы. Любви и Свободы.

– Позвольте, я закурю? – спросила Мария и, не дожидаясь ответа, вставила тончайшую сигаретку в неимоверной длины полупрозрачный мундштук.

– Не душеспасительно это, – вздохнул равви. – В этом я согласен с католической церковью.

– Кстати, а что вы думаете о спасении души? – поинтересовалась журналистка и зажгла сигарету.

– Раньше спасения души и связанного с этим бессмертия могли достигнуть только истинно святые. Но теперь, в эпоху Третьего Завета, которая уже наступила, не надо подвергать себя аскезе, уходить в пустыню или запираться в монастыре. Теперь достаточно любить Господа своего и не творить ничего, противного моей воле. Всякий, верующий в меня, не увидит смерти вовек! Бессмертие для всех – вот моя…

Он побледнел, схватил нас за руки и бросился на пол. Послышался звон разбитого стекла. Я приподнял голову и увидел на окне круглую дырку от пули.

– Лежи! – прикрикнул на меня Учитель и был совершенно прав. Раздалось еще пара выстрелов. Одна пуля срикошетила и разбила стекло книжной полки.

Почти одновременно на столе зазвонил телефон. Но никто не посмел подняться.

Дверь комнаты распахнулась, и на пороге появился Матвей.

– Осторожно! – крикнул ему равви, и тот дернулся и прижался к дверному косяку. Но ничего не произошло. Только телефон не унимался.

– Выключи свет и задерни шторы, – уже спокойнее сказал Учитель.

Матвей выполнил приказание, и мы сели на полу, освещенные слабым

светом из соседней комнаты. Тем временем телефон затих. Равви не успел взять трубку.

– Пусть Марк с ребятами выяснит, в чем дело. Пусть осмотрят соседние крыши, только осторожно! И выставят посты, – он вытер пот со лба.

Мария, которая лихорадочно копалась в своей сумочке, наконец, извлекла оттуда упаковку валидола и облегчением положила таблетку под язык. Учитель ласково посмотрел на журналистку.

– Извините, милая девушка, нам придется отложить на завтра ваше интервью. Видите, у нас некоторые проблемы. Вы можете переночевать здесь.

Как ни странно, «милая девушка» даже не возмутилась и покорно кивнула.

Вновь зазвонил телефон. Не вставая с пола, равви схватил трубку.

– Согласились? Замечательно!.. Когда? Немедленно! Я заеду за Филиппом.

Он встал и направился к двери. Мы последовали за ним.

В прихожей зашнуровывал ботинки Марк и двое рослых парней, вооруженных автоматами и обвязанных лентами с патронами. Марк поднял голову и кивнул мне, как старому знакомому.

– Отбой, Марк, – сказал Учитель. – Снайперами займется Яков. Вы едете со мной.

– Господи, это опасно, – возразил Марк. – Нас подстрелят, как кроликов.

– Теперь уже нет. Я знаю о них, а это значит, что они больше не опасны, по крайней мере для меня. Кстати во дворе не горит ни одного фонаря. Это им не освещенная комната. Со мной только Марк с ребятами. Остальные остаются. Марк, пошли!

Так я оказался один в совершенно незнакомой компании, в основном состоящей из чуждых мне воинственных молодых людей. К счастью, на помощь мне пришел Матвей.

– Пойдем покурим.

– Не курю.

– Так посидишь.

На вусмерть прокуренной грязной кухне, Матвей сел за стол и затянулся папиросой, по-моему, какой-то феноменальной дешевизны. Я кашлянул.

Матвей пожал плечами.

– Отрава не стоит того, чтобы на нее тратиться.

И замолчал. Похоже, мой собеседник ждал вопросов, и я решил воспользоваться случаем и выяснить, куда я все-таки попал.

– Слушай, Матвей, а ты давно знаешь Учителя?

– Кого?.. А-а, Господа! Да полгода где-то. Мы в Екатеринбурге познакомились, на «Ordo viae».

– Где???

– На «Ordo viae». Орден там такой есть. Точнее тусовка литературно-философская. Песни при свечах, стихи, легкий треп о высоких материях. Приятная компания, в общем. Александра Кулешова там тон задавала, Сашка, и друг ее Влад. Классные ребята.

– Слушай, мир до отвращения тесен!

– А что?

– Да знаю я их. Но самое печальное, что их знает Инквизиция. Как ты думаешь, откуда?

– А черт их знает! Теперь уже не важно. Ты лучше слушай дальше. Этой зимой, после Рождества, раздается у нас звонок. Парень какой-то спрашивает можно ли вписаться, называет общих знакомых. Ну, Сашка говорит: «Залетай!» «А нас двое». «Всем места хватит». Появились они где-то через час: Учитель и Иван, мальчишка белобрысый, увидишь…

– С ангелоподобной внешностью и ресницами, как у девушки?

– Угу.

– Я его уже видел возле Лубянки с парнем черноволосым, выправка у него военная.

– А, с Марком. О нем отдельная история. Но это позже… Ну, в общем, Сашка чайник поставила, разговорились. Гости оказались из Новосиба. Учитель преподом работал в тамошнем Универе, а этот Иван Штаркман – студент его.

– А что он преподавал?

– Да что-то заумное. То ли «Квантовую механику», то ли «Тензорный анализ», то ли и то, и другое вместе. От него вполне можно ожидать. Знаешь, Влад любит гостей тестировать на эрудицию и выдал вновь прибывшим длинную фразу на древнегреческом. Так Учитель ответил на нее целым абзацем, так что все опешили, я ни фига не понял, а у Влада сделались глаза по семь копеек, я не преувеличиваю. В общем, он сразу проникся к гостю уважением… Ну, дальше. Ждем мы чайник. Сашка гитару взяла и начала петь. Что-то про Христа. Ну, у нее все такое, сам знаешь. Тогда Господь улыбнулся, вынул блок-флейту из кармана рюкзака и начал ей подыгрывать. А у нас свечки незажженные по всей комнате: в паре подсвечников, на комоде, на телевизоре… Так вот, он играет, а свечки загораются, по одной, поочередно, везде. К концу песни все горели, а свет погас. Сам собой. Ну, всем как-то не по себе. Не то что-то происходит, сам понимаешь. А он как ни в чем не бывало, спрашивает: «Ребят, а вы глинтвейн любите?» «Еще бы», – отвечаем. – «Только нет у нас. Корица одна. И то остатки». «Ну, ничего», – говорит. – «Чайник-то несите, вскипел давно». Ну, приносит Сашка чайник, разливает чай, а он неправильный какой-то, густой больно и темно-красный. И по комнате аромат плывет: мускатный орех, лимон, корица. Попробовали – глинт! Натуральный! Высший класс! А Он улыбается и спрашивает, будто и не произошло ничего: «Ну, как?» А мы-то уж не знаем: спим что ли, или крыша едет. Первым Влад опомнился. «Спасибо», – говорит. – «Очень вкусно. Но прежде, чем внушением заниматься, следует поинтересоваться, хотят ли этого собеседники. Мы не подопытные кролики. Это ведь гипноз?» «Нет», – отвечает. – «Это не гипноз, это глинтвейн. Вы сказали, что вы его любите. Но если хотите, я опять могу сделать чай». Но эту идею как-то никто не поддержал. «Ну и пусть гипноз», – думаем. – «Зато вкусно». Да и не хочется вовсе с этим парнем препираться-то. Харизма, знаешь, зашкаливает. В общем, все в него влюбились. Ну, только кроме Люськи, крысы Сашкиной. Она почему-то пискнула, как только Он вошел, залезла Владу за пазуху и носа оттуда не казала весь вечер. Странная зверюга!

– Э-э, да ваш Господь сорит чудесами, как иные деньгами!

– Он и твой Господь, – холодно заметил Матвей. – Только ты этого еще не понимаешь. Ну, ничего, поймешь.

– А, кстати, ты говоришь: Иван – студент?

– Да.

– Так ему же лет пятнадцать, ну максимум шестнадцать!

– Шестнадцать. Он – вундеркинд. В пятнадцать лет школу кончил. Из первого класса сразу в четвертый перевели… Да! Я же не рассказал тебе про Марка!

– Давай!

– Он брат Сашкин, двоюродный, кажется. Впрочем, она не любит это афишировать. Он на игле сидел. Офицер бывший, спецназовец. Воевал во всяких региональных войнах. В общем, там пристрастился. А у Сашки деньги клянчил все время. Учитель у нас уже с месяц жил, ребят грузил, на флейте играл, притчи рассказывал, когда Марк позвонил. Сашка, как с ним поговорила, злая стала, губы кусает – мы сразу и поняли, кто звонил и зачем. А Господь у нее и спрашивает: «Сашенька, что случилось?» «Ничего», – говорит, а сама расплакалась. Потом меня выгнала и видно все ему рассказала. И они к Марку поехали. Не знаю уж, что Он с ним делал, да только как рукой сняло. Теперь таскается за нами повсюду. И ведь не скажешь, что кололся! Ты его видел. Разве он похож на наркомана?

– Не знаю, – честно ответил я. За свою жизнь я так и не увидел ни одного живого наркомана, хотя газеты упорно утверждали, что этим занимается, по крайней мере, каждый второй.

Равви вернулся где-то около двух и выглядел очень усталым.

– Все в порядке, – уверенно сказал он. – Яков не возвращался?

– Нет.

– Марк, пойди помоги. Так, Матвей, сейчас я хотел бы отдохнуть, и пусть меня до утра не беспокоят.

– Да, Господи.

– Только не в той комнате, которая простреливается снайперами, – заметил Марк.

– Мы постелем в другой комнате.

– Да, это, пожалуй, разумно.

Надо сказать, что «другая комната», была значительно больше той каморки, где мы разговаривали, так что господню воинству пришлось потесниться, расположившись на полу в гостиной. Вскоре дверь за Учителем закрылась, и из-за нее донеслись звуки флейты. По-моему, «Зеленые рукава». Приятно, конечно, но если это на всю ночь! А поспать хотелось. К счастью, Матвей великодушно поделился со мной спальником, который мы расстелили прямо на полу, накрывшись еще чьим-то. Оный спальник нес на себе следы многолетней тусовочно-походной жизни, пропах лесом и дымом костра и не был стиран, похоже, с момента покупки, но, как говориться, дареному коню… Кстати, хозяин сего «коня» был под стать своему имуществу. Щеки и подбородок в недельной щетине и не слишком чистая одежда. Картину дополняли серо-голубые глаза на выкате и давно не мытые темно-русые волосы.

Выключили свет. Но мой сосед, похоже, не собирался быстро отрубиться, и я часов до трех рассказывал ему о своих лубянских приключениях.

Звуки флейты давно затихли. Уже сквозь сон я слышал скрип входной двери и глухие разговоры в прихожей. Что-то готовилось.