Четвертое отречение 1 (Апостолы)

Глава 7

На следующее утро нас разбудили ни свет, ни заря, вытолкали из камеры и куда-то повели. В результате мы оказались в большой комнате с зарешеченным окном, освещенной противным утренним электричеством. Я взглянул на людей, сидевших перед нами за длинным широким столом и сразу все понял.

– Инквизиция, – шепнул я Марку. Он усмехнулся.

– А ты говорил «пьянство»!

Председательствующий, полный лысоватый человек в белой сутане, подпоясанной вервием, положил перед собой несерьезную какую-то бумажку, наполовину исписанную шариковой ручкой и начал читать.

– Ты, Петер Болотоф, и ты, Марк Шевтсов, обвиняетесь в ереси и пособничестве врагу католической церкви, гнусному еретику, именующему себя Эммануилом Первым и Господом. Мы объявляем вам, что сегодня на площади святого Штефана состоится святое аутодафе, и вы будете переданы светским властям для наказания.

– Но мы российские граждане! – воскликнул я. – Вы не имеете права! У нас дипломатические паспорта!

– Дипломатические паспорта, выданные Эммануилом? – усмехнулся инквизитор. – Его изображение сгорит сегодня еще раньше вас.

– Но, где следствие? – не унимался я. – Где суд? Так не делают! – я посмотрел на Марка, ища поддержки. Он был спокоен, как десять танков.

– Следствие излишне, – жестко прервал лысоватый. – Для приспешников Эммануила – один приговор – смерть, и мы не собираемся откладывать его исполнение. Вы хотите исповедоваться перед казнью? Это облегчит вашу участь. Костер будет заменен удушением.

– Костер???

– Не думаю, что светские власти будут столь милосердны, что прислушаются к нашей просьбе поступить с вами возможно более кротко, – усмехнулся инквизитор. – Но вряд ли они решатся на пролитие крови. Так вы собираетесь исповедоваться?

Я смешался. Уж больно не хотелось исповедоваться этим гадам. Но костер! О, Боже!

– Мы не будем исповедоваться ни одному священнику, не признающему Эммануила нашим Господом, – раздался ровный голос Марка. – Только Господь достоин выслушать наши исповеди. Мы поклялись служить ему, и он – наш государь и духовник.

Я уже открыл рот, чтобы немедленно возразить, чтобы выкрикнуть, что Марк не имеет никакого права решать за меня, что да, я непременно исповедуюсь. Но я взглянул на своего друга и промолчал.

Только, когда на нас стали надевать льняные балахоны с изображением мечущихся в огне бесов, Марк несколько потерял самообладание.

– Что это за маскарад? – пробурчал он.

– Это, кажется, санбенито, – вздохнул я. – Одежда осужденных на сожжение.

– А, – сразу успокоился Марк и взял в руки свечу.

Мне тоже пихнули зажженную свечу и она, признаться, несколько задрожала в моих руках.

– Не дрейфь, Петр, – тихо сказал Марк. – Смотреть тошно. Они торопятся, значит боятся.

– Чего? – обреченно спросил я.

– От страха ты совсем разучился соображать! Если позавчера Господь был в Моравии, как ты думаешь, где он теперь?

– Во всяком случае, не так близко, если они надеются провести аутодафе. Между прочим, долгая церемония.

– Ты маловер, Петр, как все интеллигенты. Если Эммануил – Господь, а мы – его апостолы, разве он позволит нам погибнуть?

– А ты знаешь, что стало с апостолами Христа?

– Что? – заинтересовался Марк.

– Они были казнены. Все, кроме Иоанна.

– Но не раньше, чем он сам, – жестко заметил Марк. – И они его предавали, – он выразительно посмотрел на меня, – а не он их.

Тем временем нас вывели на улицу и поставили в конце весьма внушительной процессии осужденных. Впрочем, свечи были только у нас, и остальные несчастные бросали на нас испуганно-сочувственные взгляды. Я облизал губы. Я не помнил, что означают эти самые свечки, но, явно, ничего хорошего.

За нами пристроились инквизиторы во главе с высоким парнем в лиловой мантии, и нас повели по улицам Вены. Над городом разливался благовест. Нежные голоса колоколов старинных церквей сплетались с басовитым пением Пуммерина, огромного колокола на башне святого Штефана. Пуммерин приближался. Нас вели туда.

Впереди, в толпе «примиряемых с церковью», я увидел несколько буржуа из хойригера и отца Якоба. Он шел босым, с непокрытой головой, и изредка бросал на меня косые взгляды. Самого Якоба и его анархистов не было. Верно, успели смыться.

Враги Господа просто посходили с ума. Пытки! Казни! Сколько веков этого не было! Верно сам Бог-Отец лишал разума противников своего Сына, чтобы люди отвернулись от них, и его путь был легким.

На Штефансплац уже был выстроен помост с обезьянником, как в полицейском участке. Ясно – это для нас. У инквизиторов он назывался более романтично: «клетки для покаяния», но сути это не меняло. Рядом располагались кафедры для произнесения проповедей и чтения приговоров, а за помостом – два столба с заготовленными хворостом и дровами – будущие костры… Еще дальше – синий автобус с надписью «TV» и толпа журналистов. Я брезгливо поморщился.

– Марк, кажется, они собираются это транслировать.

– Кто бы сомневался! Но вот, что они будут транслировать, это мы еще посмотрим.

– Марк! Костры уже сложены! И один из них твой. Неужели ты еще надеешься?

Марк вздохнул.

– Костер не зажжен, и я еще не на костре.

Справа от помоста был возведен амфитеатр, ступеней в двадцать пять, покрытый коврами. Не иначе его притащили с ближайшего стадиона, а ковры – из оперы. Симметрично ему был выстроен еще один амфитеатр, вероятно, того же стадионного происхождения, но без ковров. И нас, то есть осужденных, рассадили там. Напротив расположились инквизиторы во главе с длинным парнем в лиловом (неужто Великим Инквизитором!). Туда же внесли знамя инквизиции, красное, бархатное с изображением меча, окруженного лавровым венком, и фигурой святого Доминика.

Началась обедня.

– In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti, – произнес священник, и мне к горлу подступила тошнота, уже знакомая по собору святого Штефана, и голова слегка закружилась. Я посмотрел на Марка. Он был бледен. Возможно, чувствовал то же самое.

Хвала Господу, мессу довели только до евангелия. В этом месте епископ взошел на кафедру, и началась проповедь.

– Бог веками терпел наши беззакония, равнодушие к хуле на него и преступную снисходительность к еретикам. Но сегодня настал день гнева! Посмотрите на этих преступников, собранных здесь, как в долине Иосафата, когда Господь придет судить живых и мертвых…

– Он уже пришел! – выкрикнул Марк. – И, прежде всего, он будет судить вас!

Его тут же схватили приставленные к нему полицейские и усадили обратно на место.

– Молчи! Иначе мы заткнем тебе рот! – прикрикнули на него.

Марк усмехнулся.

– Вам недолго осталось!

– Марк, не надо! – взмолился я. – Мы все равно ничего не сможем сделать. Только хуже.

– Ладно, – Марк положил руку мне на плечо. – Только ради тебя.

Вдруг среди инквизиторов началось какое-то движение, послышались

взволнованные приглушенные разговоры, и Великий Инквизитор поднял худую руку и сделал оратору знак закругляться. Тот несколько расстроился, но закруглился, напоследок сравнив «Прекрасную Деву Инквизицию» с шатрами кедарскими и палатками соломоновыми. Стали объявлять приговоры. Для этого осужденных вводили в клетки и ставили на колени. «Примиряемым с церковью» назначили церковное покаяние сроком от трех до семи лет.

– Они и три дня не продержатся, – усмехнулся Марк.

Да, отцу Якоба и бюргерам можно было только позавидовать.

«В день Всех Святых, в праздник Рождества Христова, в праздник Сретения Господня и каждое воскресение великого поста обращенный обязывается присутствовать в соборе при церемонии в одной рубашке, босиком с руками, сложенными накрест, и принимает от епископа или пастора удар лозою, кроме Вербного воскресения, в которое будет разрешен. В Великую среду он опять должен будет явиться в собор и будет изгнан из церкви на все время поста, в которое обязан приходить к вратам церкви и стоять во все время богослужения. В Святой четверток станет на том же месте и будет снова разрешен. Каждое воскресение поста он входит в церковь в надежде разрешения и опять становится у врат церковных. На груди постоянно носит два креста цвета, отличного от платья».

Подумаешь! Тем более, что не сегодня-завтра здесь будет Господь и все отменит.

Настал наш черед. Нас с Марком тоже загнали в клетки и поставили на колени.

– Мы объявили и объявляем, – гласил приговор. – Что обвиняемые Петер Болотоф и Марк Шевтсов признаны еретиками, в силу чего наказаны отлучением и полной конфискацией имущества. Объявляем сверх того, что обвиняемые должны быть преданы, как мы их предаем, в руки светской власти, которую мы просим и убеждаем, как только можем, поступить с виновными милосердно и снисходительно».

И нас потащили на костры и привязали к шестам. Даже теперь Марк умудрялся не терять самообладания и смотрел на меня ободряюще. Перед нашими кострами был разложен еще один поменьше и без шеста. Его и подожгли в первую очередь.

Телевизионщики оживились и подкатили поближе, скользнув по нам любопытными глазами своих камер, и сосредоточились на маленьком костре. Там сжигали изображения еретиков, скрывавшихся от суда инквизиции. Первым вспыхнул портрет Эммануила, грубо намалеванной черной краской на большом листе бумаги. Я даже не сразу узнал Господа. Ни его обаяния, ни величия – карлик с чужим злым лицом. Впрочем, мне было бы тяжелее, если бы изображение было похоже на оригинал. Пламя поднялось выше и отразилось в ультрасовременном стеклянном здании, построенном здесь для контраста со старинным собором, отразилось и распалось на квадраты стекол, как оцифрованная картинка.

Кажется, в этом момент я еще надеялся, что этим все и кончится, что ограничатся сожжением изображений, а нас отвяжут и отведут в тюрьму. Не сожгут же нас, в самом деле! Но я ошибся. Наши костры зажгли. От церковных свечей, под колокольный звон и крик: «Оглашенные изыдите!» Или мне это только послышалось? Я закашлялся от дыма, а стеклянное здание слева превратилось в одно оцифрованное пламя. Сквозь клубы дыма я попытался поймать взгляд Марка, как спасительный обломок корабля, как щепку, за которую хватается потерпевший кораблекрушение. Но моего друга уже не было видно.

Я уже терял сознание, когда послышался гул, инквизиторы, зеваки и телевизионщики бросились в рассыпную, и на площадь, бесцеремонно подминая амфитеатры с креслами и коврами, выползли танки. Первый из них остановился, направив ствол пушки прямо на флаг инквизиции, а на башне появился человек, одетый в комуфляжную форму. Высокий и властный, нисколько не похожий на свое сгоревшее изображение. Он протянул руку в сторону костров, и пламя, шипя, осело, и вдруг исчезло совсем, оставив только тонкие струйки дыма. А из второго танка ловко выпрыгнул Якоб и бросился нас развязывать. Я чуть не упал ему на руки. Меня заботливо свели вниз, и Эммануил спокойно подошел ко мне и уже освобожденному Марку.

– Ну, что живы, шалопаи? – беззлобно поинтересовался Господь. – Ожогов нет?

Я мотнул головой.

– Нет… кажется.

А Марк преклонил перед ним колени и поцеловал руку.

– Прости меня, Господи, – тихо сказал он. – Я ни на грош не верил в наше спасение!

Господь улыбнулся, а я удивленно уставился на Марка.

«А, что же ты все время говорил?»

Он пожал плечами.

«Надо же было тебя подбодрить, труса несчастного!»

Эммануил поднял Марка и взглянул на потухшие костры.

– Им уже мало бескровной жертвы с хлебом и вином, – зло сказал он. – Жаркого захотелось!

Мне пришло в голову, что я виноват уж гораздо больше Марка, а стою перед Господом, как ни в чем не бывало, чуть не руки в карманы, и я тоже преклонил колено и поцеловал ему руку, а он помог мне подняться.

Флаг инквизиции был сорван, и теперь над площадью развивалось лазурное знамя с трехлучевым золотым знаком. Я сразу узнал этот символ. Его нам нарисовал Бессмертный Игнатий Лойола.

– Равви, что это такое, на знамени? – осторожно спросил я.

– Солнце правды, – улыбнулся Господь. – Символ спасения и возрождения мира, – и отправился к танку. Мы последовали за ним.

– В Хофбург15! – кратко приказал он, спускаясь в люк. И кивнул нам.

– Залезайте.

Мы въехали во внутренний двор императорского дворца «Хофбург» и остановились рядом со статуей императора Франца первого в римской тоге и с бакенбардами. Эммануил спрыгнул на землю и резко приказал:

– Всем оставаться здесь. В музее ничего не трогать. Узнаю о мародерстве – головы поотрываю! Филипп, Петр, Марк, со мной!

Мы нырнули в ренессансные «Швейцарские» ворота с красно-серыми полосатыми колоннами.

– Здесь должен быть вход в сокровищницу, – спокойно пояснил Господь.

В сокровищнице он бросил рассеянный взгляд на корону Священной Римской Империи, императорские регалии, сплошь золотую геральдическую цепь ордена «Золотого руна» и уверенно направился к обитой красным бархатом подставке, на которой лежало копье. Ничем особенно не примечательное копье. Ну, верхняя часть лезвия обмотала золотой, серебряной и медной проволокой, ну два металлических голубиных крыла на древке, ну золотые кресты там же. Ну, и что? И далась Господу эта потемневшая от времени железка! Однако он, затаив дыхание, подошел к постаменту и простер над ним руки. Стеклянная витрина разлетелась вдребезги, как от взрыва, и Господь бережно взял копье.

– Это Копье Лонгина, Пьетрос! Я узнал его. Копье Судьбы! Иногда его считают одной из пяти форм Грааля. Тот, кто держит это копье – держит мир! Если бы не оно, на Австрию не стоило бы тратить времени.

С присущей ему скромностью Господь разместился ни в Императорском дворце и даже ни в загородной резиденции «Шенбруне», а всего лишь в Леопольдовском корпусе, бывшей резиденции президента.

Вечером того же дня он пригласил нас к себе. Разговор происходил в небольшой комнате, обставленной в старинном духе, с изысканными креслами и столиком, инкрустированным различными породами дерева. В высокое окно открывался вид на площадь героев и статую эрцгерцога Карла, на поднявшемся на дыбы коне и с копьем, устремленном в небо.

– Присаживайтесь, дорогие мои, – начал Господь. – Ну, рассказывайте о ваших приключениях.

Он слушал внимательно и не перебивал пока я не дошел до рассказа о странном поведении Лойолы.

– Он спрашивал вас о татуировках? – взволнованно переспросил равви.

– Да. Мы очень удивились. Что это значит?

– Потом объясню. Дальше!

Я рассказал о том, как святому стало плохо перед мессой, и он послал нас в Фуа к генералу ордена.

– По моим сведениям, Генерал ордена Иезуитов последние три месяца не покидал Штаб-квартиры ордена в Ватикане, – задумчиво проговорил Господь. – Впрочем, я перепроверю.

– В Фуа находится инквизиционная тюрьма. Я нашел это в Интеррете.

Господь тонко улыбнулся.

– Интересно.

Я перешел к рассказу о моем похищении и замке Монсальват. Равви заинтересовался еще больше.

– Ах, он старый пройдоха! – воскликнул господь. – Значит, отправил вас к Плантару, прямо в белы рученьки! А не к Плантару – так к инквизиции. Хитрая бестия!

– Кто пройдоха? – не понял я.

– Лойола, конечно. Фуа можно не проверять. Теперь я уверен, что там никогда и духа не было Генерала Иезуитов.

– А, кто этот Плантар?

– Мошенник, выдающий себя за потомка Христа, – Господь поморщился. – Ложь и ничего, кроме лжи. У Христа не было и не может быть потомков, и Меровинги не имеют ко мне никакого отношения. Их претензии на роль хранителей Грааля совершенно безосновательны. Есть только один человек, имеющий право обладать всеми формами Грааля. Не только человек.

Он улыбнулся.

– Марк, ты сможешь найти это место?

– Да.

– Покажешь, когда будем во Франции. Спасибо, что выручил этого растяпу.

Я надулся.

– Ладно, Пьетрос. Что было дальше?

– Мы поехали в Вену, как вы приказали. А там мне стало плохо во время мессы в соборе святого Штефана. Но это, наверное, не важно?

– Все важно. В какой момент тебе стало плохо?

– Во время евхаристического канона, когда священник поднял Святые Дары над алтарем, преклонил колено и произнес: «Accipite…»

– Не надо! Я понял. Я уже запретил евхаристию во всех подвластных мне странах. Вы должны были творить ее в воспоминание мое. Но я здесь, с вами. И теперь это похороны живого! Еще бы вам не становилось плохо от такого действа! – он вздохнул. – Ладно, продолжай!

И я поведал ему о знакомстве с Якобом, вечеринке в Мёдлинге и аресте.

– Ну, дальше вы знаете, – заключил я.

Господь кивнул.

– Господи, – робко поинтересовался я. – Вы хотели объяснить нам насчет татуировок.

– Ах, да! Пьетрос, дай мне руку. Правую.

Я подчинился. Господь ласково взял мою руку и медленно провел по ней ладонью от запястья до кончиков пальцев. Когда он убрал руку, я увидел на тыльной стороне своей ладони все тот же трехлучевой знак, но на этот раз черный и похожий на татуировку.

– Что это? – испуганно спросил я.

– Я уже объяснял. Это Знак Спасения. Я отмечаю им тех, кто достоин Нового Мира и Новой Земли, тех, кого я беру с собой в свое царство. Помнишь Апокалипсис? Да, нет, не помнишь, конечно. «И видел я иного Ангела, восходящего от востока солнца и имеющего печать Бога живаго16». Это та самая печать. Радуйся, Пьетрос, ибо ты избран! Радуйся и ты, Марк! – я посмотрел на руки Марка. У него был тот же символ. Мне стало легко и радостно, и я благоговейно взглянул на Господа. Он улыбнулся, а потом вдруг стал серьезен. – Но не обольщайтесь, друзья мои. Знаки могут и исчезнуть. Это значит, что вы погибли. Вы живы, пока есть знаки на ваших руках. Храните их, следите за ними. Они – ваше спасение!

Я зачарованно смотрел на Господа, на его одухотворенное лицо, тонкие черты, сияющие глаза. Почему-то мне хотелось плакать. Говорят, это называется «умиление». Возможно, слезы уже текли по моим щекам. Я склонился и поцеловал ему край одежды. Он погладил меня по голове. Я взглянул на Марка. Кажется, он был в таком же состоянии.

Мы вышли из комнаты и пошли по коридору к себе. Здесь толпилось много народу, и у всех на руках были такие же знаки. Теперь я их видел и улыбался их обладателям, как своим.

Здесь, в Леопольдовском корпусе, Господь написал несколько ультиматумов. Правительствам европейских держав предлагалось добровольно признать власть Эммануила. Иначе их постигнет участь Польши, Чехии, Словакии и Австрии, стран, уже подвластных Господу.

«Это вопрос времени, – писал он. – Тот, кому власть принадлежит по праву, и праву первому и единственному, не может не стать царем – он царь от века. И я забочусь только о том, чтобы это произошло без крови и страданий. Вашей крови! Ваших страданий! Подумайте об этом и покоритесь!

Австрия. Вена. Эммануил Спаситель».

Филипп только смотрел на это полными ужаса глазами и качал головой.

– Господи! – наконец не выдержал он. – Это безумие! Невозможно вести войну на десять фронтов.

Господь откинулся на спинку кресла, отложил бумагу и светло посмотрел на него.

– Филипп, в какой мы стране?

– В Австрии…

– Вот именно. Я все сказал.

Марк стоял рядом и тоже смотрел на Господа с некоторым недоверием, но не возражал.

Не прошло и недели, как мы выступили с войсками к границе Германии. Мы, то есть Господь, я, Марк и Филипп, ехали в джипе по отличному австрийскому автобану рядом с колонной танков. Вдоль дороги тянулись невысокие горы, поросшие сосновыми лесами, в долинах лежали туманы, белые, как облака. И я подумал, что только в таких таинственных местах могли быть созданы великие элегии и легенды об эльфах и гномах.

Однако мои друзья были настроены далеко не романтично.

– Так не ведут войну! – наконец решился высказаться Марк и с упреком посмотрел на Эммануила.

– Почему? – с невинным видом спросил тот.

– Нас просто разбомбят. Они пошлют авиацию, и за полчаса от нас останется мокрое место. Не было никакой подготовки. Аэродромы противника не уничтожены! Нужно было ликвидировать хотя бы основные стратегические объекты.

– Он всегда так воюет, – махнул рукой Филипп.

– Ну и что, безуспешно? – поинтересовался Эммануил.

– Это не занюханная Польша!

– Посмотрим. Кстати, Пьетрос, а ты как считаешь? Я неправильно веду войну?

– Я не военный, но по тем отрывочным сведениям, что я еще помню с университетских лет и по логике вещей – они правы. Лучше сбрасывать десанты на стратегические точки, и только после артподготовки. Война с линией фронта требует огромных ресурсов и приводит к слишком большим жертвам. Даже, если удастся победить – это будет пиррова победа. По крайней мере нас так учили, хотя это не было моим любимым предметом.

Господь покачал головой.

– Это не обычная война. И мне нужно всегда быть со своей армией. Только в этом случае мы добьемся успеха.

Послышался гул, и над лесом появились немецкие штурмовики. Много, очень много. С таким флотом можно было уничтожить три армии Эммануила. Филипп побледнел и укоризненно посмотрел на Господа. Марк сжал губы.

Но Эммануил улыбался спокойно и уверенно и, как ни странно, мне почти не было страшно. Он поднял руку и раскрыл ладонь, словно поддерживая невидимый груз.

Снаряды разорвались веером вокруг нас, словно оттолкнувшись от чего-то в воздухе над нами, слишком далеко, чтобы нанести вред. Только глубокие воронки обезобразили таинственные германские горы.

– Медленнее, медленнее, – приказал Эммануил шоферу и встал в машине, как живая цель. Но вражеские летчики словно ослепли. Снаряды летели куда угодно, но только не в нашем направлении. Было еще несколько налетов, и с тем же результатом. Нет, летчики не ослепли. Зато сошли с ума законы физики, и бомбы летели вовсе не туда, куда им велел закон всемирного тяготения и системы наведения.

Я посмотрел на Эммануила.

– Я властен над собственными законами, Пьетрос, – ответил он на мои мысли.

Мимо проплыло полуразрушенное здание таможни. Только что разрушенное. На шоссе засверкали осколки стекла.