Кратос – 2. Пасынок Империи

1. Императорский завтрак

Первый роман цикла читать здесь: https://www.litres.ru/book/oleg-volhovskiy-33742188/kratos-1-t-problema-73899029/

* * * * * * * * * * *

Леонид Аркадьевич допил кофе и аккуратно поставил чашечку с красным фениксом.

Улыбнулся.

— Ленечка, налить еще? — спросила Ирина Николаевна.

Все-таки не могу привыкнуть к тому, что императора называют «Ленечка». Его предшественник Даниил Андреевич Данин был для меня всегда Даниилом Андреевичем. И маминым другом, и императором. И последний полностью затмил первого. Я даже не воспринимал его как отчима и называл «государь». Хотя мама, кажется, говорила «Даня».

Хазаровский предпочитает «Леонид Аркадьевич», потому как не на службе. Между прочим, он мой опекун. До совершеннолетия. А оно на Кратосе в двадцать один. Еще три года таких завтраков.

Что-то у меня прибавилось родственников с тех пор, как я остался сиротой!

Есть еще Людмила Георгиевна и Андрей Кириллович, родители отчима, взявшие на себя роль бабушки и дедушки. И у них Далия и Винсент пяти и девяти лет соответственно, их император Даниил Андреевич усыновил во время эпидемии, которую сам не смог пережить. Мелюзга, в общем. Кем они мне приходятся? Братом и сестрой? Или дядей и тетей?

У меня есть и настоящий отец. Но это уже совершенно отдельная история.

— Да, полчашечки, — говорит император и с улыбкой смотрит на жену.

За завтраком семья обслуживает себя самостоятельно: наливает кофе, лопает круассаны и намазывает масло на хлеб. Для императора завтрак — это пятнадцать минут отдыха в день. Он терпеть не может, когда рядом кто-то стоит навытяжку, уставившись на императорский перстень.

Маринка безумно красиво откусывает круассан, малюсенький кусочек, я украдкой смотрю на нее. Как же можно так красиво есть! У нее темная копна вьющихся волос и умные карие глаза. В отца. Их с Ириной Николаевной часто принимают за ровесниц, хотя Маринка всего на три года старше меня.

— Артур! Не ешь меня глазами, — наигранно возмущается Маринка.

Двенадцатилетние близнецы Олег и Глеб прыскают со смеху.

— Ты очень вкусная, — говорю я.

И бросаю близнецам:

— Молчать, подростки!

Леонид Аркадьевич наслаждается моментом. Еще пять минут в кругу семьи! Потом все разбегутся: мы с Маринкой в Университет, близнецы — в лицей, он — везде и повсюду, и только Ирина Николаевна будет одна здесь обедать. А может быть, и она куда-нибудь уходит, не знаю.

Я его понимаю. Мне всегда хотелось иметь такую большую семью. И чтобы все вместе собирались за столом.

Император допивает кофе.

Феникс краснеет на белом императорском фарфоре, чашечка тихо звенит по блюдцу.

— Леонид Аркадьевич, — прошу я. — У Вас не найдется для меня десять минут после завтрака?

— Хорошо, Артур. Я тоже хотел с тобой поговорить.

О чем, интересно?

Все встают. Близнецов уводит гувернантка. Хазаровский по-ангельски как-то, не сексуально совсем целует жену на прощание.

— Артур, я тебя подожду! — кричит Маринка.

Мы с Леонидом Аркадьевичем идем в его кабинет.

Темное дерево стенных панелей, наборный паркет на полу, два кресла. Стеклянные двери на балкон раздвинуты. А там безумствует сад: красные, розовые и белые деревья. Отчаянно пахнет цветущими вишнями.

— Садись, Артур! — говорит император. — Разговор конфиденциальный?

— Да.

Он задвигает балконные двери, отрезая нас от весны.

Я знаю, что одновременно включается силовая защита от прослушивания.

Садится в кресло напротив меня.

— Я тебя слушаю.

— Леонид Аркадьевич, я хотел напомнить вам о моем отце. В завещании Даниила Андреевича сказано…

— Я прекрасно помню завещание Даниила Андреевича, — очень медленно, тише обычного, четко разделяя слова, говорит император.

И температура в комнате начинает ощутимо падать.

Продолжение не нужно. Все сказано.

Это начало «императорского оледенения». Сей процесс люди, близкие ко двору, доподлинно выучили за два года правления Хазаровского. Леонид Аркадьевич способен говорить настолько холодно, что по спине начинают бегать мурашки и кажется, что на стенах выступает иней. Как у него это получается, для меня загадка.

Придворные остряки придумали измерять императорский гнев в градусах Цельсия. Крайняя степень называется температурой кипения жидкого азота. После этого выгоняют со всех должностей и отдают под суд. При этом император умудряется не сказать ни одного грубого слова.

Минус десять — это так легкая головомойка. Сейчас где-то плюс пять. Зябко, конечно, и ветерок подул. Но терпеть можно. В случае продолжения темы, однако, — перспектива падения до нуля.

Я затыкаюсь.

— Артур, — говорит император и становится теплее, — это сейчас не ко времени. До референдума о доверии я не могу принимать непопулярные решения, и адмирал понимает это гораздо лучше тебя.

Референдум через год. В принципе, народ Кратоса имеет право послать императора, куда подальше. Очень бы не хотелось. Несмотря на «оледенения».

И я затыкаюсь наглухо.

— Ты давно видел адмирала? — спрашивает Леонид Аркадьевич.

— Недели две назад.

— Как его история? — говорит он еще теплее.

— Почти написана.

— Я бы хотел прочитать ее. До того, как она будет опубликована, — последнюю фразу он произносит раздельно, и воображаемый столбик термометра начинает неумолимо падать.

— Я передам отцу.

— Передай еще, что я не вправе запретить ему ее публиковать, что бы там ни было. Но лучше, если нам удастся найти консенсус. Лучше и для Тессы, и для Кратоса, и для всех нас.

Книга моего отца называется «История Тессы», той планеты, за независимость которой он когда-то воевал, нашей общей родины: его, меня и Хазаровского.

Леонид Аркадьевич лукавит. В отношении моего отца он вправе все. Когда-то тессианский сепаратист Анри Вальдо был приговорен к смерти, но получил отсрочку исполнения приговора. И этот приговор, полузабытый, но не отмененный все еще лежит где-то в архивах. Без срока давности.

— Государь, вы лукавите, — говорю я.

Или я не сын Анри Вальдо!

Император усмехается.

— Нисколько. Я не вправе запретить публиковать книгу. Я вправе его казнить после этого. Но, во-первых, я же не буду этого делать. И, во-вторых, для твоего отца это не аргумент.

Пожалуй, это лестно. Я улыбаюсь.

— Думаю, когда-то в роду Вальдо случилась генетическая мутация, — продолжает Леонид Аркадьевич, — и был затерт участок ДНК, отвечающий за инстинкт самосохранения.

— Трудно с нами? — предположил я.

— Легко. У вас есть другие стимулы. Честь, например. И они лучше страха. Теперь моя часть разговора, Артур… Если я не обнародовал завещание Даниила Андреевича, это не значит, что я положил его под сукно…

У Хазаровского есть хорошая отговорка. По сути, завещания нет. Отчим не успел его дописать. Есть отдельные наброски на императорском кольце, и знают о них два человека: император и я.

Перед смертью Даниил Андреевич отдал кольцо мне, чтобы я передал его Хазаровскому, а я по мальчишеской дурости надел его. И теперь знаю все, что было на нем записано. Не только завещание отчима — много чего еще. Пятого уровня секретности. Слишком много.

— В Республиканском Центральном Союзе есть университет Кейнса. Слышал о таком?

— Ну, еще бы! Там Нагорный учился.

— Да, Александр Анатольевич самый известный его выпускник. На Кратосе. А в РЦС трудно найти известного человека, который бы там не учился. Как ты относишься к идее туда поступить?

— Мне не интересна экономика, Леонид Аркадьевич.

— Там не только экономика. Есть юриспруденция.

— Там совсем другая юриспруденция. И не очень понятно, зачем она им вообще.

— Значит, разумная юриспруденция, если не понятно зачем. Не интересно?

— Да, нет, интересно, конечно. Даже просто побывать в РЦС.

— И есть психология. Ройтман посылает туда учиться своих стажеров. Собирается послать. Всего мы хотим отправить несколько сотен молодых людей. Не только в университет Кейнса, есть много вариантов. Будет конкурс. Отбираю, естественно не я, но я хочу, чтоб ты попробовал, у тебя неплохие шансы. Я думал, что это будет юриспруденция, но выбор за тобой. Как захочешь. Надо будет сдать несколько экзаменов. Все анонимно. Так что, во-первых, не надейся, что мое имя тебе поможет. И, во-вторых, не бойся, что имя твоего отца тебе помешает. Экзамены летом. У тебя как раз будут каникулы.

Я понял. Я слишком хорошо помнил эту часть завещания отчима: «Хазаровский Леонид Аркадьевич должен быть назначен регентом империи. В течение десяти лет он должен найти себе преемника среди талантливых молодых людей и обучить его. После чего отречься от власти…»

Хазаровский не регент, он император, хотя еще и не утвержденный всенародно. Но на референдум он идет именно как император.

Я уж думал, что Леонид Аркадьевич вообще решил проигнорировать эту часть завещания предшественника.

— Надеюсь, по возвращении вам всем найдется работа, — сказал Хазаровский. — Сначала вы полетите на Анкапистан. Место не самое приятное и не самое безопасное, но у вас будет охрана. В крайнем случае, выкупим, — он улыбнулся. — Анкапистан тоже интересен. Посмотрите, как работает система, которой на первый взгляд вообще никто не управляет, нет единого центра, единых правил, никаких законов, кроме законов пиратского флота. Но работает. И насколько это отличается от РЦС, где все разложено по полочкам, что кажется и законы уже не нужны — и так все в порядке. Возможно, различия не так уж радикальны… А я ничего не положил под сукно, Артур. Народ будет решать.

— Вы собираетесь обнародовать завещание?

— Возможно.

— Отчим недооценивал вас, — пылко возразил я. — Не надо этого делать.

Не потому, что я боюсь появления в прессе собственного некролога с сакраментальной надписью «он слишком много знал» и соответствующей табличке на могилке. Хазаровский не подавал мне повода для подобного страха.

Я просто искренен. Отчим действительно во многом ошибался. Он ценил Хазаровского как финансиста и дипломата и не замечал его виртуозной способности собирать команду, причем не бояться брать людей ершистых и независимых, вроде моего отца. Или генпрокурора Александра Нагорного. Уж один Нагорный чего стоит! Бывший адвокат, в эпоху императора Страдина — предшественника моего отчима — посвятивший себя борьбе с воровством и коррупцией в среде друзей-приятелей тогдашнего императора и не только их. Сам чуть не загремевший в Психологичсекий центр по сфабрикованным обвинениям.

Хазаровский вызвал его и сказал: «Александр Анатольевич, работайте!»

И Нагорный пошел работать да так, что уровень коррупции в стране за год упал в разы, а Евгений Львович Ройтман — глава системы Психологических центров Кратоса — взмолился не перегружать центры.

«Это не ко мне, это к императору, — сказал Нагорный. — Это Леонид Аркадьевич отправляет в центры. Я бы расстреливал».

«У меня каждый человек на вес золота! — среагировал император. — Так что к Ройтману, к Ройтману. Пусть он сам решает на сколько».

С «абсурдным компромиссом между тессианской системой лечения преступников и традиционным желанием наказывать», на который многие годы жаловался Ройтман, было покончено. Суд теперь устанавливал только виновность или невиновность. Если подсудимого признавали виновным, его отправляли к психологам, которые составляли заключение с выводами о сроке, который им нужен для проведения курса психокоррекции. И нужен ли он вообще. С заключением психологи шли в суд, который мог утвердить срок или отправить человека в другой Психологический Центр или к независимым психологам на экспертизу, если срок казался суду неадекватным.

Хазаровский смог наладить отношения с СБК, во что тоже не верил отчим. Зря не верил. Сотрудников Службы Безопасности Леонид Аркадьевич брал к себе на работу еще на Дарте, во времена Анастасии Павловны. Они сейчас и пошли в гору. Люди оказались компетентные и честные. Других будущий император и не нанимал, еще будучи бизнесменом.

Леонид Аркадьевич смог перетащить на свою сторону даже армию, в это не верил, по-моему, никто. Началось с того, что пиар-служба вытащила откуда-то фотографию сорокалетней давности с изображением молодого лейтенанта в мундире пилота. Служил, в общем. Хотя и лейтенантом, хотя и недолго. А я и не знал, что он летал.

«Летал, — подтвердил мне император, — но, по правде говоря, совершенно не помню, как это делается. Твой отец не даст мне пару уроков как лучший пилот империи?»

Отец, понятно, ничего не имел против.

Пиаром конечно не обошлось. Офицерам, отличившимся в войнах эпохи Данина, отдали особняки, оставшиеся без хозяев и наследников после эпидемии.

Кроме того, император создал некий, вполне приличный и умеренный культ отчима, причем даже не как императора, а как полководца. И вытащил из махдийского плена наших солдат, отдав за каждого по сотне махдийцев.

— Отчим ошибался, — повторил я. — А я никогда никому ни одним словом не обмолвился о его завещании. И не собираюсь.

— Спасибо, — улыбнулся император. — Я знаю, что ты — человек чести. Но и для меня она не пустой звук.

Миниплан бросило в небо с такой скоростью, что нас с Маринкой вжало в кресло, и навстречу метнулись облака.

Но она только улыбнулась.

— Здорово с тобой летать!

— Еще бы! Мой отец — лучший пилот Империи. Или я у него ничему не научился?

И заложил крутой вираж.

— А о чем ты говорил с папой? — спросила она. — Если не секрет, конечно.

— Да все о том же. Просил прощения для моего отца.

— И?

— Глухо. Говорит, не вовремя. Непопулярное решение. Сорвет референдум.

— А! Конечно, непопулярное. В высшей степени.

Я надулся и откинулся в кресле.

Вылез в Сеть посмотреть новости. Кольцо связи потеплело на моем пальце и услужливо развернуло виртуальные утренние газеты. Их иногда весело с Маринкой обсуждать.

Я, наверное, побледнел.

Не знаю, может быть, покраснел от гнева.

— Что ты там нашел? — спросила Маринка.

— Ты представляешь, тут мразь какая-то… Да, ладно, прочитай сама. И я скинул ей ссылку.

Мразь была журналистом и писала о том, что император каждое утро пьет кофе с кокаином.

— Ну, и вранье! — возмутилась Маринка. — Они что считают, что все тессианцы — кокаинисты?

— Да по фигу мне, что они считают! — сказал я. — Леонид Аркадьевич будет в суд подавать?

— Делать ему больше нечего!

— Как это нечего? Это же клевета!

— Ну, понимаешь, у папы принципы. Свобода прессы и все такое.

— Причем тут свобода? Свобода врать?

— Он считает, что, если наказывать за вранье, они будут бояться писать правду. Пуганый же народ. После Страдина особенно.

— Тебе не кажется, что у твоего папы принципы зашкаливают?

— Ну, понимаешь, он хочет чистой победы на референдуме. При свободе прессы. Ему не интересно, когда с ним играют в поддавки. Он не хочет уподобляться тирану Владимиру Страдину, он пришел, чтобы продолжить традиции свободного и справедливого правления Анастасии Великой.

— Угу! А потом напишут, что ты трахаешься со всей университетской группой, а я мастерю взрывчатку в подвале отцовского особняка. Для тессианских террористов! Тоже утремся? Есть свобода и есть преступление. Клевета — это преступление. В конце концов, у императора свои принципы, а у меня свои.

— Вот за это ты мне и нравишься, — сказала Маринка и чмокнула меня в щеку.

Я приказал кольцу связи поставить миниплан на автопилот и обнял Маринку.

— А эту мразь я найду и размажу по стене, — бросил я.

— Не надо. Папа тебя посадит, — сказала Маринка и привлекла к себе.

Снизу к нам неумолимо приближалась посадочная площадка Университета.

2. Тусовка

— Таких императоров не бывает! — говаривал бывший поэт, а ныне сценарист Никита Олейников, который пригласил меня сегодня на богемную тусовку. Почему-то Никита считает, что мои тексты, которые я ваяю под бренчание на гитаре, чего-то стоят.

— Таких императоров не бывает! — говаривал он. — Леонид Аркадьевич — мифологическое существо. Не отбирает собственность, как Страдин, не указывает судам, не затыкает журналистов (и даже не отстреливает!), не ревнует к талантам, не боится, что его затмят, и при этом не купается в роскоши и не пьет, как Анастасия Павловна. Нет! Не бывает такого! Я когда-нибудь выведу его на чистую воду.

Этот пассаж можно было бы счесть наглой и беззастенчивой лестью, если бы не постоянство вкусов Никиты Савельевича. Даже во времена упомянутого Владимира Страдина Никита держал в красном углу исключительно портреты опального тогда Хазаровского и покойной сильно пившей императрицы. А Страдин красовался у него на внутренней стороне унитаза.

Попытка вывести императора на чистую воду у Никиты уже была.

Дело в том, что Хазаровский терпеть не мог своих портретов в кабинетах чиновников. Увидев — заставлял немедленно снять:

— Вы Кратосу служите, а не мне! И надеюсь, что мы служим одному и тому же!

У Никиты оный портрет висит в его особняке над лестницей. В натуральную величину. Как-то, собрав у себя цвет кириопольской богемы, Никита Савельевич пригласил и императора.

Хазаровский поднялся по лестнице и застыл перед портретом.

— Никита Савельевич, немедленно снимите!

— Государь, — сказал Олейников, — это частный дом. И вы не имеете права мне указывать. Кого хочу, того и вешаю. Хоть Анри Вальдо!

Император задумался и, кажется, представил на своем месте моего отца.

И все уже ждали знаменитого «императорского оледенения» с виртуальным инеем, ползущим по стенам.

Но температура не опустилась ниже десяти градусов по Цельсию.

— Вы правы, Никита Савельевич, — сказал Хазаровский. — Извините. Конечно, я не могу вам указывать. Но зачем это? Я — просто кризисный управляющий.

— Меня пока устраивает ваш стиль кризисного управления, — заметил Олейников. — Как только перестанет устраивать — я тут же вас сниму.

— Хорошо, договорились, — кивнул император. — Буду наведываться.

— Ну, что, вывел Хазаровского на чистую воду? — тихо спросил я Олейникова.

— Пока не вывел, — признался тот, — но у нас еще все впереди.

И вот я поднимаюсь по той самой лестнице.

Портрет на месте.

Интересно, а если бы император подал в суд на ту мразь, что написала о кокаине, снял бы Олейников портрет?

Особняк украшен гирляндами цветов и благоухает не хуже императорского сада. Никита Савельевич устраивает прием в честь весны, которую на тессианский манер величает «Примаверой».

Вот и он у балюстрады возле лестницы, над пестрой богемной публикой, толпящейся внизу. В одной руке у него бокал вина, в другой шашлык на шампуре. Никита предпочитает изысканной пище — увесистую. И уже изрядно пьян.

Он огромен: и толст, и высок. Светлая грива волнистых волос падает на плечи. То ли сытый лев, то ли Зевс на пиру. На внушительном теле — нечто белое, подпоясанное золотым шнуром. Наряд сей обладатель величает «хитоном». А я чувствую себя прутиком рядом с бочкой.

Честно говоря, я задавался вопросом, почему бы Никите Савельевичу не похудеть. С биомодераторами (кратко: модами), искусственными симбионтами, живущими в нашей крови, это не представляет проблемы. Небольшая корректировка программы — и через пару месяцев фигура Аполлона. С присущей представителям рода Вальдо наглостью, я даже решился спросить об этом.

— Это мой имидж! — громогласно ответствовал Олейников. — И на хрена? На меня бабы и так вешаются.

И он сделал богатырскими плечами движение, означающее сбрасывание назойливых баб.

— Пачками, — уточнил он.

По-моему, слукавил. Подозреваю, что с его обжорством не в состоянии справиться даже моды последней модели. Для него и шашлык вроде канапе.

И вот шашлык почти грациозно уплывает в одну сторону, бокал в другую. Это Никита Савельевич раскрывает объятия.

— Иди сюда, Артур!

— Добрый вечер, Никита Савельевич.

Ко мне подплывает поднос с бокалами вина и самыми настоящими канапе, вполне микроскопических размеров. Выбираю игристое сливовое вино, темно-красное, почти цвета маджента, и нечто рыбное на шпажке.

— Как поживает император? — вежливо спрашивает Олейников.

— Нормально. Средняя температура во дворце около двадцати по Цельсию. Плюс-минус десять.

— Климат умеренный, — заключает Никита. — Жить можно. Моя благодарность. Ты наш лучший богемный агент в стане императора! — и отпивает вина.

— А почему не императорский агент в стане богемы?

— Не смеши меня! Сын Анри Вальдо — императорский агент?

— Почему бы нет? — пожимаю плечами я.

Он игнорирует.

— Слушай, а он это серьезно насчет весовых коэффициентов? — спрашивает, понизив голос.

Речь идет о новом законе о референдуме. Впрочем, не таком уж новом.

— Народное Собрание уже год так голосует, — говорю я.

— Ну, на НС не все заходят. Все-таки референдум — другое.

Дело в том, что теперь голос каждого участника Народного Собрания или референдума умножается на коэффициент, зависящий от уровня интеллекта и компетентности. То есть голоса не равны. Интеллект измеряют моды по сигналам мозга и количеству связей между нейронами, компетентность определяется уровнем образования и достижений в данной области.

— Сашка! — басит кому-то Олейников. — Иди сюда.

С «Сашкой» я шапочно знаком, но больше привык к «Александру Анатольевичу».

Генпрокурор поднимается к нам. Он широк в плечах, плотен, но не грузен, и на полголовы выше Олейникова. Его лицо напоминает мне литовский крест: вертикальная складка между бровей, горизонтальная линия серых глаз, прямой нос, горизонтальная линия рта и вертикальный штрих ямочки на подбородке. Несмотря на репутацию человека остроумного, ироничного и не любящего формализма, он явно чувствует себя не в своей тарелке и неловко улыбается. Для почти не пьющего Нагорного, местная разухабистая тусовка — это конечно чересчур. Тусовка, однако, его любит и принимает.

Никита Савельевич символически раскрывает объятия, потом жмет руку.

— Сашка, это Артур Вальдо. Знаешь такого?

Он кивает.

— Знаю.

Хотя я вовсе не уверен, что он меня помнит.

Подает руку. Жмет коротко, по-деловому.

Разговор возвращается к политике, и Нагорный на глазах становится увереннее, преодолевая зажатость трезвого человека в пьяной компании.

— Понимаешь, Никита, для НС — это правильно. Конечно, если мы решаем вопрос, имеющий отношение, скажем, к медицине, голоса врачей должны быть весомее. Но референдум о доверии… какая тут компетентность? Двухбалльная шкала: нравится — не нравится, довольны — не довольны. По коэффициенту интеллекта считать весовой коэффициент? Вариант, конечно. И я прекрасно понимаю, почему этого хочет Хазаровский. Будем говорить только с теми, кто понимает, а на остальных бесполезно тратить время. Умножим их голоса на ноль восемь — и нет проблемы. Это лень такая. Будем лежать на печи и ничего не делать для того, чтобы убедить тех, кому надо долго объяснять, что из чего следует, к чему приведет и почему так, а не иначе.

— Думаешь, можно объяснить всем все? — спросил Олейников.

— Думаю, можно постараться. Неравенство хуже.

— Мне казалось, ты поддерживаешь Леонида Аркадьевича.

— А я его и поддерживаю. Но это не значит, что я во всем с ним согласен.

Пахнет цветами, мясом и вином, зал наполняет тихая музыка. И разговор кажется слишком серьезным и неуместным.

К нам присоединяется еще один человек. Одет вполне богемно, но без экстравагантности Олейникова: брюки, рубашка, кожаный жилет. В государственный совет так может и не стоит, но по улице пройти можно. Он ниже меня и упитаннее. Хитрые глазки под низкими бровями, широкое лицо. Темные волосы зачесаны на одну сторону, на пухлых губах — наглая ухмылка. Он мне сразу не нравится. А ему, очевидно, не нравится Нагорный: меряет генпрокурора презрительным взглядом. Александр Анатольевич естественным образом смотрит сверху вниз, но равнодушно. Видимо, знакомство одностороннее: наш новый собеседник знает Нагорного, а тот его — нет.

Зато темноволосый знаком Олейникову.

— О! Сергей! Мы тут новый закон обсуждаем. Что ты о нем думаешь?

Хитрый и широколицый кривится.

— Думаю, что императору не стоило дописывать к «Кратос Анастасис» «элевтериос», если он собирался принимать подобные законы.

«Кратос Анастасис» — «воскресшая держава» — греческая надпись на знамени Кратоса. Красным под алым фениксом, возрождающимся из пламени. Хазаровский действительно добавил «элевтериос» — «свободная».

— А причем здесь свобода? — спрашивает Никита.

— Как причем? — говорит Сергей. — В результате решать исход голосования будет образованный класс. Кого поддержит — тот и победит. А остальных и слушать нечего: быдло!