Мёртвый резерв. Цикл Неприкосновенный запас - НЗ

Глава 1. Посмертное сообщение

Мёртвые обычно не посылают телеграммы.

Они вообще редко делают что-нибудь полезное после оформления акта. Лежат, занимают землю, портят настроение родственникам. Иногда удобряют почву. Но это работа медленная, без подписи получателя и с непредсказуемым результатом.

Мой отец отличался дисциплиной при жизни.

После смерти он превзошёл себя.

Телеграф НЗ-1 застучал в четыре двадцать утра. Я спал на мешках с гороховой мукой в бывшей диспетчерской Затвора и сначала решил, что это Мотя опять чинит линию. Мотя считал исправной любую машину, которая после его вмешательства производила больше звука, чем до него.

Потом лента полезла из приёмника.

Не наша бумага. Узкая, военная, с красной полосой по краю. Такой рулон стоял в аппарате с довоенных времён и должен был закончиться ещё восемь лет назад. Видимо, запас оказался неприкосновенным. Бумага пережила государство, три эпидемии и двух начальников связи.

Я сел.

Аппарат выбил адрес:

К-17. ИЛЬЯ ГОРИН. ЛИЧНО.

Потом пауза. Контакты щёлкали, будто отправитель вспоминал, зачем разбудил человека на другом конце области.

ИЛЬЯ. Я УМЕР ВОСЕМЬ ЛЕТ НАЗАД. НЕ ВЕРЬ ТОМУ, КТО ВЕРНЁТСЯ С МОИМ ЛИЦОМ. НЗ-3 НЕ ХРАНИТ МЁРТВЫХ. ОН ДЕЛАЕТ ИЗ НИХ ЗАПАС.

Подпись пришла последней.

ТВОЙ ОТЕЦ.

Я прочёл дважды.

На третий раз слова не изменились. Это было невежливо с их стороны.

Приёмник закончил передачу и выбил контрольную строку:

ОТПРАВИТЕЛЬ: СЕРГЕЙ ГОРИН. КАДРОВЫЙ ПРОФИЛЬ 74%.

БИОЛОГИЧЕСКИЙ СТАТУС: СМЕРТЬ ПОДТВЕРЖДЕНА 11.06.2078.

УЗЕЛ: НЗ-3. СЕВЕРНЫЙ КОНТУР.

ДОСТАВКА: 71 ЧАС 18 МИНУТ.

Почти трое суток в дороге.

Я оторвал ленту.

Пальцы дрожали. Совсем немного. Если держать бумагу за края, можно было списать на холод.

В диспетчерской действительно было холодно. Стекло заменяла доска, между рамой и стеной дуло.

Я приложил два пальца к шее.

Пульс семьдесят шесть.

Высоковато для человека, получившего семейные новости. Низковато для покойника.

— Ещё живой, — сказал я.

Телеграф не возражал.

На стене висел открытый журнал потерь.

Моя строка была ниже:

К-17. ОСТАТОК СТАБИЛЬНОСТИ ПО ИЗМЕРЕНИЮ НЗ-1: 17 ДНЕЙ 8 ЧАСОВ. ПРОГНОЗ НЕ ПОДТВЕРЖДЁН НЕЗАВИСИМО.

Запись повторно подтвердили три дня назад. После разделения исходный срок почти не убывал: прибор считал не календарь, а устойчивость симбионта при текущей нагрузке.

Я всё равно взял карандаш и вычел.

14 ДНЕЙ 8 ЧАСОВ.

Потом зачеркнул.

Прибор НЗ-1 показывал не срок жизни. Только прогноз промежутка, в котором симбионт обещал не переделывать меня быстрее, чем тело успевало возражать. Обещание исходило от машины, до этого использовавшей людей как складские единицы. Доверять ему стоило примерно как Моте возле парового котла.

И всё же цифру я переписал.

РАСЧЁТНЫЙ ОСТАТОК: 14 ДНЕЙ 8 ЧАСОВ.

Под ней добавил:

ПОЛУЧЕНО СООБЩЕНИЕ ОТ ЛИЦА СО СТАТУСОМ «МЁРТВ».

Так выглядело глупо.

Зато точно.

За дверью послышались короткие ровные шаги.

Вера вошла без стука.

На ней была слишком широкая рабочая куртка и одна шерстяная перчатка. После НЗ-1 память возвращалась отдельными вещами без полок.

Она посмотрела на телеграф.

— Север проснулся.

— Я заметил.

— Нет. Ты заметил сообщение.

Вера подошла к стене и прижала ладонь к доске. Под штукатуркой проходил старый провод. Он не был подключён к её пластине, но после разделения сети понятие «подключён» стало слишком оптимистичным.

Зелёное кольцо вокруг её зрачков расширилось.

— Там много голосов, — сказала она.

— Сколько?

— Не людей.

— Это не число.

— Тогда двенадцать тысяч четыреста.

Я посмотрел на ленту.

— Ты знала до передачи?

— Услышала, когда узел дал питание. Сначала комнаты. Потом имена. Они лежали друг на друге.

— Имена умеют лежать?

— В сети умеют.

Она сняла ладонь. На коже осталась серая пыль.

— Один голос назвал тебя.

Я протянул ленту.

Вера прочла. На словах «твой отец» остановилась.

— Он так говорил?

— Отец?

— Называл себя отцом.

— Нет.

— Тогда сообщение не его, — сказала Вера.

— Или он старается быть понятным.

— После смерти?

— Появилось свободное время.

Она не улыбнулась.

До НЗ-1 Вера пропускала половину шуток, потому что слушала слова слишком буквально. После НЗ-1 слышала слишком много смыслов и не выбирала, какой мой.

— Там два Сергея Горина, — сказала она.

— Две записи?

— Два голоса. Один слабый. Семьдесят четыре. Второй глубже, закрыт. Он знает пароль К-17.

Я встал слишком быстро. Комната сдвинулась вправо. Пришлось опереться на стол.

Вера не подошла. После медицинского сектора она всегда ждала, прежде чем касаться человека. Не из холодности. Проверяла, чей импульс заставляет поднять руку.

— Какой пароль?

— Не слышу. Только место, где он есть.

— Очень полезно.

— Я не справочник.

— Раньше была удобнее.

— Раньше у меня было меньше людей в голове.

Я сложил ленту пополам. Потом ещё раз.

Бумага треснула на сгибе.

Отец умер восемь лет назад. Я видел тело. Не сразу. Через девять дней после аварии на НЗ-12, когда воздух в техническом секторе стал пригоден для человека без немедленной смены профессии на покойника.

Сергей лежал возле аварийного разделителя. Левая рука обгорела до кости. На правой сохранилось обручальное кольцо, хотя мать умерла раньше. Я снял кольцо. Не ради памяти. На Затворе за золото можно было получить две недели крупы.

Потом не обменял.

Кольцо лежало в маленькой жестяной коробке под моей койкой.

Никому не рассказывал.

— Можно проверить, — сказала Вера.

— Уже проверяем.

Я достал из шкафа переносной набор связиста. После возвращения Оля подписала каждый инструмент: щуп, отвёртка, изолента, запасная лампа. На изоленте тоже написала «ИЗОЛЕНТА». Нестеровская школа не исчезала быстро. Зато теперь никто не мог сказать, что не знал назначения.

Снял крышку телеграфа.

Клемма северного канала была горячей. Напряжение стабильное. Печатающее колесо хранило последние знаки; я прокрутил его вручную. Никакой подмены внутри аппарата. Сообщение пришло по линии.

— НЗ-1 мог отправить? — спросила Вера.

— После разделения северный канал считался физически закрытым.

— Считался.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Она села на мешок. Гороховая мука поднялась вокруг белой пылью.

— Если он вернулся, ты хочешь увидеть?

— Нет.

Ответ вышел быстро.

Правильные ответы вообще быстрые. Правда обычно догоняет позже, запыхавшись и злая.

— Поедешь, — сказала Вера.

— Сначала разбудим Раду.

— Это не ответ.

— Совет решит.

— Илья.

— Что?

— Ты поедешь, даже если совет запретит.

Я закрыл телеграф.

— Поэтому разбудим совет. Пусть запретит при свидетелях.

Вера поднялась.

На пороге остановилась.

— Второй Сергей знает ещё что-то.

— Что?

— Он считает тебя ребёнком.

— Мне тридцать четыре.

— Его это не интересует.

Она ушла искать Таю.

Я остался с сообщением.

У отца было несколько способов позвать меня. В детстве — два удара костяшками по косяку. На работе — фамилия. Когда сердился — полное имя и отчество, хотя отчество у меня было его же. «Илья Сергеевич» означало: сейчас ты узнаешь, как неприятно носить часть моего имени.

«Сын» он сказал один раз.

В день, когда я впервые вошёл в НЗ-12 как ученик сроковщика. Мне было двенадцать. Он выдал белый халат, показал лабораторию и сказал:

— Сын, здесь срок пишут не для товара. Для того, кто его съест.

Потом заставил выбросить ящик тушёнки из начальственного резерва. Банки были вздуты. Начальник кричал, что это стратегический запас и срок продлевается приказом.

Отец ответил:

— Ботулизм приказ не читал.

Эту фразу знали многие.

Но перед тем, как выбросить последнюю банку, он незаметно процарапал на донышке букву «П».

Почему — объяснил только мне.

Я вернул крышку аппарата и подключил ручной передатчик.

Адрес НЗ-3 не принимал обычные запросы. На военной колодке было шесть гнёзд. Три мёртвых, одно замкнуло на корпус, пятое дало тон. Я набрал идентификатор К-17.

Пластина под кожей отозвалась жаром.

Не боль. Пока.

Аппарат запросил текст.

Я написал:

СЕРГЕЮ ГОРИНУ. ЧТО ОЗНАЧАЛА БУКВА «П» НА ПОСЛЕДНЕЙ БАНКЕ?

Подумал и добавил:

ОТВЕТ НЕ ПЕРЕДАВАТЬ ИЗ АРХИВА.

Это было бессмысленно. Если НЗ-3 хранил нейронную матрицу отца, архив и являлся отправителем.

Но иногда бессмысленная надпись заставляет человека задуматься. Машину — реже.

Передача ушла.

Срок доставки в одну сторону: от пятидесяти минут до трёх суток, в зависимости от состояния реле. Очень удобно для разговора с семьёй. Можно успеть пожалеть о вопросе до ответа.

Я взял кружку. Смородиновый лист остыл и отдавал железом. Выпил.

Потом пошёл будить Раду.

Она уже не спала.

В комнате совета горели две лампы. На столе лежала карта северной ветки, поверх неё — хлебный нож и половина буханки. Рада резала пайки. У власти после Цветения были разные обязанности. Одни назначали министров. Другие делили хлеб так, чтобы крайний кусок не оказался вдвое толще среднего.

Соя сидел напротив и считал банки.

Мотя держал шестерню.

Я посмотрел на него.

— Зачем?

— Совет.

— Шестерня голосует?

— Она от северного привода.

— От нашего северного привода.

— Пока нашего.

Рада протянула руку.

— Давай.

Я отдал ленту.

Она прочла молча. Соя встал рядом. Мотя вытянул шею, шестерню не положил.

— Отец точно умер? — спросила Рада.

— Я проверял.

— Как сроковщик или родственник?

— Восемь лет назад разница была меньше.

— Тело?

— Похоронили возле НЗ-12.

— Голова была?

— Рада.

— Мне для дела.

— Была.

— Пластина?

— Не нашёл.

Соя забрал сообщение.

— Семьдесят четыре процента чего?

— Нейронной матрицы, — сказала Вера от двери.

Тая вошла следом. Полностью одетая, винтовка за спиной. У Таи существовало два состояния: готова идти и уже ушла. Сон был короткой неисправностью между ними.

Кочет появился последним. На одной ноге сапог, на другой шерстяной носок. Держался за косяк так, будто просто решил проверить прочность здания.

— Без меня покойников делите? — спросил он.

— Тебе лежать велели, — сказала Тая.

— Лежал. Не помогло.

Лида пришла за ним с бинтом в руке.

— Если шов разойдётся, я зашью вместе с рубашкой.

— Рубашка казённая.

— Тем более.

Кочет сел. Лицо стало серым, но выругался он только шёпотом. Это считалось улучшением.

Рада положила ленту на карту.

— Что такое НЗ-3?

Мария ответила из тёмного угла:

— Узел восстановления непрерывности.

Я не заметил её сразу. Она спала там на сундуке, укрывшись старым знаменем. После уничтожения собственного архива Мария плохо переносила отдельные комнаты. Говорила, стены забывают быстрее людей.

Она подошла к столу. Под мышкой новая тетрадь. На обложке собственноручно:

МАРИЯ КРЕЧЕТОВА. ТЕКУЩАЯ ВЕРСИЯ.

— Восстановления чего? — спросила Рада.

— Управления. Персонала. Производственных цепочек. После массовой гибели.

— Мёртвых?

— В проектных документах писали «функциональной личности».

— Значит, мёртвых, — сказал Кочет.

Мария посмотрела на ленту.

— Моя копия тоже в вагоне.

— Шестьдесят семь процентов, — сказала Вера.

Мария повернулась к ней.

— Ты видишь опись?

— Слышу, как её проверяют.

— Что копия помнит?

— Не знаю.

— Спроси.

— Я не говорю с ней.

— Почему?

— Она говорит моим голосом.

В комнате стало тихо. Даже Мотя перестал перекладывать шестерню из руки в руку.

Рада разрезала последний кусок хлеба пополам. Одну половину отдала Кочету, вторую Лиде.

— Что будет, если ничего не делать?

— НЗ-3 начнёт восстановление, — сказала Мария.

— И?

— Не знаю. В НЗ-1 военный архив был изолирован. Я видела только ссылки. «Банк носителей». «Учебный город». «Право последнего».

— Последнего кого?

— Не помню.

Она записала вопрос в тетрадь.

Соя развернул карту. Северная ветка шла от Затвора через Крапивно, Створ, старый торфяной комбинат и дальше в леса, где довоенные обозначения заканчивались. До НЗ-3 по рельсам — около четырёхсот километров. При исправном пути маневровый вагон прошёл бы за шесть суток. Наш путь исправным считался только на бумаге, которая не ездила.

— Вагон три добрался за одиннадцать дней, — сказала Оля.

Она стояла рядом с матерью. Серую диспетчерскую форму больше не надевала; на ней была синяя куртка железнодорожника с закатанными рукавами. Волосы обрезаны неровно. Лида смотрела на неё часто, но не долго. Училась не превращать взгляд в поводок.

— Локомотив шёл по военному приоритету, — продолжила Оля. — Сигналы открывались автоматически. Нам придётся подтверждать каждый блок вручную.

— Сколько?

— Если мосты целы — восемь дней. Если нет — сколько угодно.

— У Ильи четырнадцать, — сказала Рада.

Никто не спросил, откуда знает. Журнал висел у всех на виду.

— Это прогноз, — ответил я.

— Ты сам его обновил.

— Для порядка.

— Порядок тебя убьёт аккуратно.

Кочет жевал хлеб.

— Значит, едем быстро.

Лида посмотрела на него.

— Ты не едешь.

— Это ещё почему?

— У тебя дренаж в груди, температура тридцать семь и восемь и заживший шов только с одного края.

— Второй догонит.

— На кочке?

— На северной ветке кочек нет. Там рельсы.

Оля сказала:

— На северной ветке рельсов местами тоже нет.

— Вот. Даже безопаснее.

Тая взяла сообщение и прочла контрольную строку.

— Кто поедет, решим после задачи. Пока задачи нет.

— Проверить НЗ-3, — сказал я.

— Это направление.

— Остановить восстановление.

— Это предположение.

— Вытащить Анну Рощину.

Мария подняла голову.

— Откуда имя?

— В служебном хвосте сообщения. Дежурный отправитель.

Я показал оборот ленты. Мелкие знаки печатались зеркально; их можно было прочесть у окна.

— Анна отказалась подтверждать восстановление, — сказал я. — Потом система запустила нижний контур без неё.

— Значит, задача — установить, кто там принимает решения, — сказала Тая. — Если никто, остановить процедуру. Если люди — разговаривать.

— С мёртвыми?

— С теми, кто отвечает.

— В сообщении ответственный умер.

— Это его проблема.

Рада провела пальцем по карте.

— Нам нужны люди здесь. Линия даёт семьдесят четыре банки за смену. Крапивно обещало вернуть батарею через четыре дня, но у них заболели ещё двое. Северные беженцы съели запас крупы на неделю. Нина держится на новом инсулине, а ещё троим дозу подбирают. Если вы увезёте врача, путевого оператора, двух К-носителей и единственного человека, который понимает военные архивы, Затвор станет свободным, самостоятельным и очень недолго живым.

— Я врач, — сказала Лида.

— Именно.

— На НЗ-3 двести девятнадцать тел в банке носителей.

Все посмотрели на Веру.

Она закрыла глаза.

— Двести девятнадцать, — повторила. — Семьдесят три стабильны. Остальные… ждут.

— Чего?

— Не знаю.

Лида уже решила. Это было видно по тому, как она поправила сумку на плече.

— Там нужен врач.

— Здесь тоже, — сказала Рада.

— Здесь есть Глеб, Рада и две обученные помощницы. Там — одна дежурная и тела, в которые загружают людей.

— Тела живые?

— Если обмен веществ идёт — да.

— А люди в них?

— Этого я и не знаю.

Рада посмотрела на Олю.

— Ты?

— Северные блоки принимают старую диспетчерскую функцию, — ответила Оля. — Кроме меня, открыть их может Нина. У неё инсулин только настроили. Или Нестеров.

— Нестеров не поедет.

— Тогда я.

Лида ничего не сказала.

Это было труднее запрета.

Соя постучал карандашом по столу.

— Допустим, отправляем семь человек. Чем питаем?

— Девять, — сказал Кочет.

— Кто ещё?

— Я и винтовка.

— Винтовка не ест.

— Поэтому полезнее меня.

Тая посмотрела на его грудь.

— Поедешь до Крапивного. Если температура не снизится — останешься там.

— Снизится.

— Это приказ?

— Организму.

— Он тебя не слушает.

— Никто не слушает. Я привык.

Соя записал девять рационов, потом зачеркнул и написал восемь. Кочет заглянул.

— Почему восемь?

— Винтовка не ест.

— А я?

— Ты до Крапивного.

— Сволочи.

Это было первое громкое ругательство за утро. Лида сочла состояние удовлетворительным.

Рада открыла журнал решений.

— Голосуем не за поездку. За расход.

— Какой?

— Восемь человек на десять дней. Сто шестьдесят пайков. Маневровый вагон, уголь, путевой комплект, половина медицинского резерва Лиды, один К-ключ Затвора. И отсутствие этих людей здесь.

— Чёрный ключ уже был дан мне на прошлую дорогу, — сказал я.

— Он принадлежит Затвору.

— Временно.

— Всё принадлежит временно. От этого долги не исчезают.

Она написала цифры крупно.

— Вы привезли лекарства и право жаловаться. Хорошо. Теперь первое серьёзное решение после НЗ-1 — отдать часть спасённого ради сообщения покойника.

— Ради двенадцати тысяч четырёхсот профилей, — сказала Мария.

— Они живые?

— Не знаю.

— Ради двухсот девятнадцати тел?

— Не знаю.

— Ради отца Ильи?

Мария посмотрела на меня.

— Он умер.

— Это я уже слышала. Не мешает ему портить нам утро.

Рада положила карандаш.

— По правилам Затвора расход подтверждают отправитель, исполнитель и тот, кто остаётся без ресурса. Отправитель мёртв. Исполнители здесь. Без ресурса остаёмся мы.

— И?

— До полудня открытое собрание. Люди услышат цену. Если большинство против, ключ не дам.

— А мы всё равно поедем, — сказала Вера.

Рада посмотрела на неё.

— Ты теперь всегда говоришь за Илью?

— Нет. Иногда он думает громко.

Я хотел спросить, шутит ли она.

Не стал.

— До полудня проверим сообщение, — сказал я. — Найдём второй канал. Свяжемся с НЗ-1. Нестеров может знать НЗ-3.

— Нестеров много знает, — ответила Рада. — Поэтому сидит под охраной.

— Знание пока не запрещено.

— Не давай ему идей.

Собрание закончилось не решением, а списком работ. Так обычно и заканчиваются честные собрания.

Оля пошла к путевому шкафу. Соя — на склад считать уголь. Тая отправила двух затворцев проверять маневровый вагон и заставила Кочета вернуться в лечебницу. Он ушёл сам, чтобы не считалось, что заставили.

Лида двинулась следом.

Мария осталась у карты.

— Если там моя копия, — сказала она, — я должна ехать.

— Почему?

— Чтобы она не отвечала за меня.

— Ты отвечаешь за неё?

— Не знаю.

— Тогда у вас уже есть общее.

Мария записала и это.

Вера всё ещё стояла возле провода.

— Север проверяет линию, — сказала она.

— Нас?

— Ключи. Чёрный видит. Серый тоже. Зелёный потерян после разделения.

— Зелёный в тебе.

— Это не одно и то же.

Под кожей у неё на запястье проступил бледный квадрат. Потом исчез.

— В НЗ-3 шесть мёртвых К-носителей, — сказала Вера. — Их пластины работают.

— В описи было шесть.

— Теперь пять.

— Куда делся шестой?

Она открыла глаза.

— Встал.

Мёртвые не должны вставать до завтрака.

После тоже нежелательно, но утром у человека меньше терпения.

Мы пошли в узел связи.

Оля уже сняла крышки с двух путевых шкафов. В одном копошилась сама, во втором лежал Мотя, наполовину исчезнув между кабелями. Шестерню он всё-таки принёс. Теперь примерял к приводу селектора.

— Не подходит, — сказал я.

— Пока.

— Она от другого механизма.

— Все механизмы сначала другие.

— Убери.

— Я только посмотрю.

Оля протянула руку, не оборачиваясь.

Мотя вздохнул и отдал шестерню. Она положила её на пол за пределами досягаемости. В отношениях с машинами Оля применяла ту же систему, что Тая с оружием: сначала разряжала человека.

— Северный канал держится, — сказала Оля. — Военный приоритет с НЗ-3 прошёл через три мёртвых реле.

— Как мёртвые реле передали сигнал?

— Не передали. Сигнал пришёл по рельсам.

— По тяговой цепи?

— По металлу. Пластины К-линии умеют использовать путь как общую антенну. Дальность плохая, скорость ещё хуже.

— Семьдесят один час.

— Это быстро. Последняя служебная отметка от вагона три шла пять суток.

Она показала ленту регистратора.

СОСТАВ 03. ПРИБЫТИЕ ПОДТВЕРЖДЕНО. ГРУЗ ПРИНЯТ. ЭКИПАЖ: 6. ЖИВЫЕ: 0. ФУНКЦИОНАЛЬНЫЕ: 6.

Ниже новая строка:

К-03. ПЕРЕНОС ЗАВЕРШЁН.

— Это тот, кто встал? — спросил Мотя.

— Похоже.

— А тело откуда?

Вера ответила:

— Ждало.

Мотя вылез из шкафа.

— Люди там хранятся пустые?

— Так написано.

— Пустой человек — это труп.

— У трупа сердце не бьётся, — сказала Лида от двери.

Кочета рядом не было. Значит, она всё-таки уложила его или привязала. Оба варианта годились.

— А если бьётся и ничего не думает? — спросил Мотя.

— Кома. Тяжёлое повреждение. Лекарственный сон. Глубокая задержка развития. Много состояний.

— В какое можно вставить другого человека?

— Ни в какое.

— Машина вставила.

— Поэтому я еду.

Лида взяла ленту за угол, не касаясь слов пальцами.

— «Перенос завершён» не значит, что тело очнулось. Нейронная матрица может разрушиться, вызвать судороги, отёк, кому. Мы не знаем способа записи.

— Мария знает, — сказал я.

— Частично.

Мария присела возле путевого шкафа. Провела пальцем по разъёму.

— В НЗ-1 корректировка усиливала или подавляла существующие связи. Здесь проектировали полную функциональную загрузку. Но человеческий мозг не чистый лист. Даже выращенный. Он должен научиться дышать, двигаться, различать боль до матрицы.

— Значит, внутри уже кто-то есть, — сказала Лида.

— В документах — фоновая активность.

— Я не документы спрашиваю.

— Я не помню другого ответа.

Оля включила передатчик НЗ-1.

После разделения локальные контуры связывались по расписанию: пятнадцать минут каждые три часа. Иначе старые системы начинали обмениваться не только сообщениями, но и полномочиями. Вчера Крапивно запросило прогноз погоды и чуть не получило право распоряжаться вагоном с антибиотиками.

До окна связи оставалось семь минут.

Мы ждали.

Время можно было использовать разумно. Я проверил батарею, переписал контрольный номер сообщения, осмотрел пластину на своей руке. Вера смотрела на север и шевелила губами без звука. Мотя тянулся к шестерне ногой. Лида заметила и отодвинула дальше.

Семь минут — небольшой срок.

Если ждёшь ответ от человека, который однажды собирался превратить твой дом в донорский участок, растягивается.

Реле щёлкнуло.

На экране появился оператор НЗ-1. Молодой парень с красным следом от подушки на щеке. После разделения сеть больше не подбирала людей по красивой функции. Ночные дежурные имели право выглядеть так, будто ночью дежурили.

— Затвор, приём.

— Нужен Нестеров.

— Основание?

— НЗ-3 активирован. Восстановлен профиль К-03. Получено сообщение от Сергея Горина.

Сон со щеки оператора исчез.

— Повторите последнее.

— Не хочу. Позовите Нестерова.

— Он под охраной.

— Пусть охрана тоже послушает.

Экран погас.

Через две минуты вернулся Нестеров. На нём была простая рубашка без знаков. За плечом стояла Нина У-14 с винтовкой и бумажным журналом. Инсулин она получила, фамилию ещё не выбрала.

— Илья, — сказал Нестеров.

— Павел.

Он заметил Веру и Марию.

— Покажите сообщение.

Я поднёс ленту к камере.

Нестеров читал дольше, чем требовалось. На строке К-03 попросил приблизить.

— Что значит номер? — спросила Рада.

— Александра Константиновна Веденеева, — ответил он. — Начальник Северного управления непрерывности. Ключ стратегического командования.