Мёртвый резерв. Цикл Неприкосновенный запас - НЗ

Глава 4. Контрольная смерть

Проверить смерть проще, чем жизнь.

У смерти мало показателей. Нет пульса. Нет дыхания. Тело остывает, кровь перестаёт ходить на работу. Через некоторое время вопросы заканчиваются вместе с тем, кому их задают.

Жизнь устроена хуже.

Пульс Сергея Горина был. Дыхание тоже. На вопросы он отвечал. Проблема заключалась в том, что ответы принадлежали человеку, чей труп я видел восемь лет назад.

Контрольная смерть не входила в инструкции сроковщика.

Пришлось составить свою.

Пункт первый: выпустить меня из палаты.

Я нажал вызов.

— Требуется медицинское наблюдение, — сказала система.

— Наблюдайте снаружи.

— К-17 находится в периоде ускоренного перехода.

— Поэтому не хочу тратить восемь дней в кровати.

— Решение может быть следствием нестабильности.

— А согласие на лечение?

— Будет принято после информирования.

— Почему отказ — симптом, а согласие — решение?

Система задумалась.

На стекле появился текст:

ВОПРОС ПЕРЕДАН МЕДИЦИНСКОМУ АДМИНИСТРАТОРУ.

— Кто администратор?

АРХИВНЫЙ ПРОФИЛЬ ЛИДИИ СОМОВОЙ.

Я посмотрел на Сергея за стеклом.

— Они загрузили Лиду?

— Нет. Используют речевой модуль копии.

— Удобно. Живой врач спорит, мёртвый подписывает.

Сергей коснулся панели снаружи.

— Аварийный выход не откроется. Веденеева поставила изоляцию К-линии.

— Ты можешь снять?

— Версия девяносто один процент отменила доступ.

— Значит, от тебя осталось меньше власти, чем памяти.

— Власть хранили надёжнее.

— Ты об этом знал, когда строил?

— Знал.

— И всё равно строил.

— Да.

Пункт второй контрольной смерти: не принимать раскаяние раньше фактов.

Сергей не раскаивался. Это экономило время.

В коридоре появилась Веденеева. Уже не в сером мундире — в белой медицинской одежде. Сменить форму оказалось проще, чем полномочия. За ней два охранника в обычных рабочих куртках. Живые местные, не восстановленные. Один держал автомат НЗ-3, второй — связку механических ключей.

— Как самочувствие? — спросила она.

— Запертое.

— Изоляция продлится до согласования процедуры.

— Я не согласую.

— Вы ещё не получили информацию.

— Тогда рассказывайте через дверь.

Она открыла на стене схему.

Три силуэта: К-17, профиль Сергея-74 и архив Сергея-91. Между ними линии. Четвёртый силуэт — К-49.

— Ваш симбионт был создан как производный от матрицы Сергея Горина, — сказала Веденеева. — К-17 не является самостоятельной линией. Это мобильный резерв ключа стратегического контроля.

— Человек — запасной замок.

— Оператор, способный восстановить полномочия при гибели старшего носителя.

— Почему я?

— Генетическая совместимость и раннее нейронное картирование.

— Мне было двенадцать.

— На момент базовой записи.

— Кто согласился?

— Сергей Горин как законный представитель несовершеннолетнего.

Я посмотрел на семьдесят четыре процента представителя.

Он не отвёл глаза.

— Ты подписал?

— Да.

— Объяснил мне?

— Нет.

— Почему?

— Программа была секретной.

— Отличное отцовство.

— Плохое.

Веденеева продолжила, будто оценка семьи не относилась к процедуре:

— После смерти старшего профиля К-17 должен был получить командный слой. Однако аварийное разделение прервало передачу. Симбионт восемь лет поддерживал незавершённое состояние. Подключение НЗ-3 возобновило процесс.

— Поэтому срок сократился.

— Не срок жизни. Срок до интеграции.

— Что останется после?

— Навыки, память и личность Ильи Горина с добавлением командного слоя Сергея.

— Процент потерь?

— От нуля до двадцати шести.

— Чьих?

— Наиболее несовместимых связей.

— Чьих?

Веденеева посмотрела на меня как на человека, который третий раз спрашивает цену товара, хотя цена написана «по договорённости».

— Прогноз невозможен до начала.

— Значит, не начинаем.

— Без стабилизации интеграция произойдёт неконтролируемо. Вероятность сохранения самостоятельной биографии ниже четырнадцати процентов.

— Вы предлагаете потерять до двадцати шести, чтобы не потерять больше.

— Да.

— И не знаете, какую часть.

— Да.

— Тогда дверь.

— Зачем?

— Мне нужно проверить данные и человека, который подписал первый раз.

Веденеева перевела взгляд на Сергея-74.

— Его матрица неполна.

— Поэтому удобнее вас?

— Поэтому ненадёжна.

— Ваша полнее. Это ещё не делает её честнее.

— Честность не измеряется процентом.

— Наконец согласен.

Она стояла спокойно. Молодое тело не уставало держать спину. На шее под воротником проходил свежий шов, вокруг — синева. Веденеева получила носитель меньше суток назад и уже ходила по объекту, отдавала приказы, усыпляла людей. Субстрат делал хорошую работу.

Для функции.

— Ваши спутники требуют общего собрания, — сказала она. — Персонал НЗ-3 поддержал обсуждение. Я согласилась.

— Очень щедро.

— Открытость снижает сопротивление.

— Вот теперь честно.

— До собрания проведём идентификационную проверку восстановленных. Вы хотели проверить Сергея. Это разумно.

— Кто выбирает вопросы?

— Независимая группа.

— Какая?

— Вы, Анна Рощина, Серафима Власова, Лидия Сомова, два представителя персонала и я.

— Вы не независимы.

— Никто не независим от результата.

— Тогда зачем слово?

— Чтобы указать отсутствие единственного контролёра.

Её язык был лучше языка Нестерова. Он прятал человека в расчёте. Она признавала, что человек есть, и назначала ему правильную клетку.

— Дверь, — повторил я.

Веденеева приложила ладонь.

Стекло ушло в стену.

Охранники напряглись. Я не двинулся.

— Серый ключ остаётся у вас, — сказала она. — Чёрный у Таи. К-49 сохраняет собственный контур. До решения собрания первая очередь не запускается.

— Носителей не трогать.

— Медицинское обслуживание продолжится.

— Без загрузки и субстрата.

— Без необратимых процедур.

— Письменно.

Один охранник подал планшет. Веденеева записала условия, приложила палец. Я прочёл каждую строку. «Необратимая процедура» могла не включать подготовку, седацию и перевод. Добавил: не перемещать носителей без согласия живого врача и двух свидетелей; не использовать архивные профили как замену согласия; не менять приоритет версий.

— Последнее ограничит диагностику, — сказала она.

— Хорошо.

Подписала.

Я поставил отметку свидетеля, не согласие с её властью. На планшете различие помещалось в маленьком поле. В жизни занимало всё помещение.

Собрание назначили через четыре часа.

До него — контрольная смерть.

Проводили в бывшей столовой водителей. Старосту уже выпустили. Столы сдвинули в прямоугольник. На одном медицинские приборы, на втором бумаги и личные вещи восстановленных. На третьем — чай.

Дима всё-таки добился своего.

Участники сидели по сторонам. Сергей-74 рядом со мной. Николай напротив Симы. Иосиф возле Оли. Веденеева во главе, хотя Анна переставила её стул к обычной стороне.

— Это место председателя, — сказала Веденеева.

— Председателя пока нет.

— Я начальник объекта.

— Система считает.

— А вы?

— Я сняла пластину.

Анна села во главе сама. Не как начальник. Как человек, который первым отказался.

От персонала пришли механик Роман Белецкий и заведующая пищевым сектором Зоя Климова. Роман родился в посёлке, работал на НЗ-3 шестнадцать лет. Зоя — двадцать два. О существовании нижних этажей узнали вчера.

— Начинаем с простого, — сказала Анна. — Биология.

Лида брала кровь у восстановленных. Генетические профили тел сверяли с сохранившимися данными оригиналов. Тело Николая Власова не совпадало с генетическим профилем Власова. Тело Иосифа — с профилем Бражникова. Веденеевой — с её собственным. Сергея-74 — с профилем моего отца.

Ни одного совпадения.

Все тела происходили из четырёх обезличенных клеточных линий. У Николая и Сергея обнаружилась общая родительская линия — по набору маркеров они были ближе всего к генетическим полубратьям, хотя по воспоминаниям один родился в Створе, второй — за тысячу километров и на двадцать лет раньше.

— Наследственные болезни? — спросила Лида.

— У линии Н — повышенный риск кардиомиопатии, — ответила Веденеева.

— Поэтому сердце Сергея нестабильно?

— Морфологическое старение усилило дефект.

— Вы знали до загрузки?

— Система выбрала носитель по нейронной совместимости.

— Жизнь тела короче?

— Вероятно.

— На сколько?

— По расчётной модели без постоянного лечения — пять-семь лет.

Я посмотрел на Сергея.

— Второй срок годности.

— Длиннее первого, — ответил он.

Внешность проверяли отдельно. Шрамы наносили по архивным медицинским картам и фотографиям. Шрам Сергея над бровью сделали правильно. Ожог на левом плече — слишком маленьким. Старый перелом мизинца отсутствовал. Зубы были новые, но им придали форму его коронок.

— Кто решил, что лицо необходимо? — спросила Сима.

Веденеева ответила:

— Испытания показали: несовпадение отражения вызывает распад идентичности в первые недели.

— А совпадение что вызывает у родственников?

— Этот показатель не исследовали.

— Видно.

Николай слушал, не касаясь собственного лица. Сима положила перед ним фотографию. На ней мужчина лет сорока стоял возле локомотива, рука на плече молодой Симы. Лицо оригинала отличалось от восстановленного сильнее, чем показалось на станции.

— Кто? — спросила Анна.

— Я, — сказал Николай.

Сима ответила одновременно:

— Он.

Два местоимения столкнулись на столе.

— Опишите день, — сказала Анна.

Николай помнил: приём первого состава после ремонта ветки, август семьдесят пятого, жара, сломанный насос. Сима помнила дождь и сентябрь.

Иосиф вмешался:

— Ремонт закончили в августе. Фотограф приезжал в сентябре.

Николай закрыл глаза.

— Я объединил два события.

— Человек тоже путает, — сказала Зоя.

— Профиль потерял связь между датами, — возразила Веденеева.

— Разница?

— Ошибку человека можно исправить воспоминанием. Утраченной связи нет.

— А если человек не вспомнил?

— Тогда различить невозможно.

Зоя записала:

ПАМЯТЬ ПОДЛИННА В ЧАСТЯХ. ОШИБКИ НЕ ДОКАЗЫВАЮТ НИ ЖИЗНЬ, НИ ПОДДЕЛКУ.

— Хорошая строка, — сказал я.

— Для пищевого журнала длинная.

— Зато срок не нужен.

Проверяли закрытые знания.

Сима задала Николаю пять вопросов, ответы на которые не записывали в НЗ-3. Где они спрятали деньги до свадьбы. Как звали неродившегося ребёнка. Из-за чего она ушла из дома на три дня. Какой суп он ненавидел. Что сказал перед последним рейсом.

На три ответил точно.

Про ребёнка не помнил. Последний рейс случился после даты записи.

— Суп? — спросила Анна.

— Щавелевый.

Сима покачала головой.

— Молочный.

— Ты варила молочный после моей болезни. До этого щавелевый.

— Ненавидел оба.

— Значит, вопрос неправильный.

Она почти улыбнулась.

Потом вспомнила, зачем сидят.

Иосиф ответил на вопросы бывших работников по путевым узлам. Знал пароли, которых не было в цифровом архиве. Не знал, что один мост рухнул. Его навыки были настоящими на дату смерти и опасными сейчас.

— Значит, пригоден после переобучения, — сказала Веденеева.

— Пригоден к чему? — спросил Иосиф.

— Работе путевого мастера.

— Я хочу сначала пройти путь.

— Это и есть работа.

— Нет. Без приказа.

Веденеева посмотрела на него.

— Ваш профиль стабилен?

— Не знаю.

— Нужна диагностика.

— Я не просил.

— Ошибочное различение функции может быть ранним признаком распада.

Оля закрыла его журнал ладонью.

— Или поздним признаком человека.

Веденеева ничего не записала.

Потом проверяли Сергея.

Я подготовил десять вопросов. Пять из детства, три из работы, два ловушки.

Первый: что было внутри банки с буквой «П».

— Пластина базовой карты К-17, — сказал он.

— Что на обратной стороне?

— Ничего.

— Было слово.

— Какое?

— Это вопрос тебе.

— Не помню.

Ловушка. Я не видел обратную сторону.

Сергей не придумал.

Второй: где мать хранила сахар во время блокады Затвора.

— В банке из-под соли, на верхней полке. Ты нашёл и съел две ложки. Потом сказал, что крысы.

— Одна ложка.

— Две. Тебя вырвало.

Я помнил одну до рвоты. Возможно, он — две до.

Третий: почему у меня шрам на колене.

— Упал с водонапорной башни.

— С велосипеда.

— Шрам от велосипеда на правом локте. Колено разрезал на башне, но матери сказал про велосипед.

Я не помнил башню.

Тело помнило. Колено заболело тупо, как перед дождём.

Вера сидела у дальней стены и сказала:

— Это твоё.

— Что?

— Боль. Не его команда.

— Спасибо.

— Не за что.

Четвёртый: имя первого человека, которого отец не разрешил мне спасать просроченным антибиотиком.

— Алексей Тюрин.

— Женщина.

Сергей задумался.

— Анна Левчук была до Тюрина. Антибиотик не был просрочен. Он хранился при сорока градусах.

Верно.

Я намеренно смешал случаи.

Пятый: что он сказал у лаборатории в мой первый день.

— «Сын, здесь срок пишут не для товара. Для того, кто его съест».