Норма потерь. Цикл Неприкосновенный запас - НЗ

Глава 1. В пределах нормы

Сто двадцать две банки — это не изобилие.

Это две лишние банки.

Разница кажется небольшой, пока не знаешь Мотю.

Я поставил обе на весы. Первая потянула на четыреста восемь граммов. Вторая — на четыреста одиннадцать. На крышках стояла дата изготовления, номер смены и печать общей лаборатории. Печать была чуть кривой: матрицу держало Заречье, рукоять — Управа, а чернила караванщики разводили так, будто каждую каплю выжимали из собственного сердца.

На самом деле из сажи и рыбьего жира.

Сердце вышло бы дешевле.

— Норма четыреста, — сказал Мотя.

Он стоял через стол и старательно не смотрел на весы. Левая рука висела на перевязи. Правой он держал медную гайку. Зачем принёс гайку на проверку консервов, я не спрашивал. Мотя всегда носил с собой деталь, которую собирался поставить туда, где без неё всё работало.

— Норма содержимого четыреста, — ответил я. — Плюс тара.

— Так я с тарой.

— Вижу.

— Значит, правильно.

— Вчера банка весила четыреста девяносто два.

Мотя посмотрел на потолок лаборатории. На потолке ничего полезного не было, кроме копоти и трещины. Но они не задавали вопросов.

— Жесть разная, — сказал он.

— Жесть из одного рулона.

— Крышка могла попасться лёгкая.

— На восемьдесят граммов?

— Очень лёгкая.

Я взял консервный нож.

Мотя перестал изучать потолок.

— Илья Сергеевич, может, не надо?

— Теперь точно надо.

— Они хорошие.

— Откуда знаешь?

— Я делал.

— Поэтому и проверяю.

Первая крышка вскрылась с тихим вздохом. Нормальным. Давление внутри банки должно быть ниже наружного; воздух входит, а не содержимое вылезает знакомиться. Масса пахла дрожжами, гороховой мукой и железом. Цвет серый. Консистенция такая, какую обычно получают, если долго объяснять каше её служебные обязанности.

Я отобрал пробу стеклянной палочкой.

— Не отравлена, — сказал Мотя.

— Это станет ясно через двое суток.

— Люди уже едят.

— Поэтому станет ясно быстрее.

Он обиделся. Молча. У Моти всё получалось громко, кроме обиды.

Я выложил содержимое на тарелку. В середине обнаружилась пустота. Не большая — с грецкий орех. Стенки гладкие, будто массу заполняли вокруг какого-то предмета, потом предмет вынули.

Вскрыл вторую.

То же самое.

— Что ты подкрутил?

— Ничего.

— Тогда откручу всё.

— Только ограничитель объёма.

— Зачем?

Мотя положил гайку на стол.

— После ста двадцатой в подающей трубе остаётся масса. Раньше её возвращали в чан. Я поднял подачу и на двух последних банках поставил сердечник: масса ложится вокруг, пар выходит через трубку, потом сердечник поднимается. С виду банка полная, а из остатков получаются ещё две.

— Она не полная.

— По объёму полная.

— Люди едят не объём.

— Две банки всё равно лишние.

— В них недовес сто шестьдесят граммов. В сумме.

— Но банки две.

Я посмотрел на него.

Мотя смотрел честно. Это было хуже. Обман можно исправить наказанием, честную глупость — только образованием, а оно медленнее пищевой линии.

— Если разделить сто двадцать порций на сто двадцать две банки, еды больше не станет, — сказал я.

— Зато двум людям достанется.

— А ста двадцати достанется меньше.

— На ложку.

— Сегодня на ложку. Завтра ты уменьшишь банку, чтобы сделать ещё одну. Потом воду назовёшь продуктом. Потом Рада напечатает отчёт, где никто не голодал, потому что все получили по таре.

— Я отчёты не печатаю.

— Поэтому начинаешь с банок.

Он взял гайку и сунул в карман.

— Снять сердечник?

— Снять. Подачу вернуть. Всю партию 3-Б задержать до вечерней пробы.

— Их ждут.

— Пусть.

— Дети.

Это слово он произнёс без нажима. Просто сообщил. За дверью действительно ждали дети. Они приходили к линии раньше колокола и сидели вдоль стены, потому что там было тепло. Самые младшие ещё не понимали, что выдача начинается в полдень. Старшие понимали и всё равно приходили.

Я соскоблил пробу в колбу.

— Если сегодня отдадим неправильное, завтра им ждать будет нечего.

— А если правильного не хватит сегодня?

— Тогда не хватит.

Мотя нахмурился.

— Очень удобная профессия у вас. Всегда можно сказать «не годно».

— У тебя удобнее. Всегда можно подкрутить.

Он вышел, осторожно прикрыв дверь. Раньше хлопнул бы. Раненая рука воспитывала лучше меня.

Я записал результат в журнал:

ПАРТИЯ 3-Б. ИЗГОТОВЛЕНО 26.08.2086. ВЫПУСК 122 ЕДИНИЦЫ. ДВЕ ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ ЕДИНИЦЫ — НЕДОВЕС 160 ГРАММОВ СУММАРНО. ПРИЧИНА: НЕСОГЛАСОВАННОЕ ИЗМЕНЕНИЕ ДОЗАТОРА. ВСЮ ПАРТИЮ ЗАДЕРЖАТЬ ДО КОНТРОЛЬНОЙ ПРОБЫ.

Ниже поставил подпись.

Подпись получилась раздражённой. У почерка есть преимущество перед лицом: он не обязан делать вид, что всё в порядке.

До выхода оставалось шесть часов.

До окончания нашего с Верой срока — двадцать два дня, если НЗ-4 не ошибся, линия К не передумала, а человеческое тело уважало документы.

Последнее было наименее вероятно.

Я достал из шкафа две пробирки. В одной лежала моя кровь, взятая утром. В другой — Верина. За двое суток её образец изменился сильнее, чем мой за неделю. На дне выросла тонкая зелёная сетка. Она повторяла трещины стекла, хотя пробирка была целой.

Я повернул её к свету.

Сетка повернулась следом.

Не вся. Один край задержался, словно раздумывал.

— Не нравится? — спросила Вера.

Она вошла без стука и поставила на стол кружку. От кружки шёл пар. За последние дни Вера освоила два новых медицинских метода: приносить кипяток и появляться в тот момент, когда я собирался скрыть от неё результат.

— Очень нравится, — сказал я. — Думаю завести такую дома.

— У вас уже есть.

Она кивнула на мою руку. Под кожей возле локтя темнели три тонкие линии. Вчера их было две.

— Моя не зелёная.

— Вы завидуете?

— Как специалист. Редкий случай.

Вера взяла свою пробирку. Сетка перестала тянуться к свету и собралась ближе к её пальцам.

Мы оба это увидели.

— Такого утром не было, — сказала она.

— Утром ты не держала образец.

— Вы держали.

— Он меня не любит.

— Разумная культура.

Она поставила пробирку обратно. На тыльной стороне ладони под кожей лежал зелёный квадрат — метка К-49. После НЗ-12 квадрат стал ярче. Иногда он пульсировал раньше сердца. Обожжённое предплечье оставалось под сухой повязкой; при каждом движении ткань тянула кожу.

— Карта снова включилась, — сказала Вера.

— Где?

— У Рады.

— Почему ты здесь?

— Хотела сначала увидеть кровь.

— Увидела.

— Теперь не хочется идти.

— Значит, там хорошая новость.

Мы прошли через двор бывшей бани. Лаборатория занимала мужское отделение, склад химии — предбанник, а совет ключей собирался там, где раньше мылись женщины. Фрося утверждала, что после политиков помещение приходится скоблить дольше, чем после посетителей. Я ей верил.

На улице пахло известью, дымом и новой едой. Запах пищевой линии был слабым, но в Затворе его чувствовали все. Люди шли по нему, как мухи, только строем.

Перед окном выдачи стояла очередь. Сто двадцать человек по списку, ещё сорок без списка и семь детей, которых никто не считал, потому что они бегали вдоль стены. На доске мелом написали:

СМЕНА 3. ВЫДАЧА ЗАДЕРЖАНА ДО 16:00.

Ниже другой рукой добавили:

СРОКОВЩИК — СКОТИНА.

Почерк был уверенный. Я оценил.

— Сотрёте? — спросила Вера.

— Зачем? Информация верная.

У окна стояла Анна с ребёнком. Увидев меня, она прикрыла ладонью надпись, будто сама её написала.

— Партия плохая? — спросила.

— Дозатор плохой.

— А еда?

— Проверяю.

— Вчера хорошая была.

— Вчера уже закончилось.

Она кивнула. Не спорила. Это было хуже ругани. Люди в очереди знали, что мы уезжаем, и смотрели так, будто я забираю с собой не ключи, а способность отличать съедобное от смертельного.

У двери линии стояла Сойка — моя первая ученица. Волосы убраны под платок, рукава закатаны, на пальцах бурые следы йода. За два дня она перестала тянуть индикаторную бумагу ко рту. По крайней мере при мне.

— Пробы поставила? — спросил я.

— Кислотность четыре и семь. Газообразования нет. Осадок одинаковый в шести банках.

— Почему в шести?

— Две лишние плюс четыре по норме выборки.

— Молодец.

Она подозрительно посмотрела на меня.

— Что не так?

— Ничего.

— Вы «молодец» просто так не говорите.

— Запомни этот день.

— Я записала результаты.

— Тогда забудь.

Сойка протянула лист. Цифры были аккуратные. В графе «решение» пусто.

— В шестнадцать повторишь кислотность, вскроешь две контрольные и осмотришь шов, — сказал я. — Если без изменений, выдавай по массе содержимого. Недовес из двух банок доложить из резервной, тару списать.

— Мотя обидится.

— Это уже учтено.

— А если вы не вернётесь?

Очередь притихла не сразу. Сначала замолчали ближайшие, потом тишина дошла до стены. Даже дети перестали бегать, потому что взрослые начали слушать.

— Тогда в шестнадцать всё равно повторишь кислотность, — сказал я.

Сойка сжала лист.

— Я не про сегодня.

— А я про работу. На остальное у тебя нет прибора.

— У вас есть?

— Нет. Поэтому не трать пробу.

Я пошёл дальше. Спиной чувствовал взгляды. Человеку вообще полезно иногда чувствовать, что о нём думают. В небольших дозах. Большие вызывают желание стать Бугаем.

В женском отделении уже сидели Рада, Круглый из Заречья и караванщик Дядька. Кочет стоял у двери. Тая — у карты. На лавке лежали три ключа: чёрный, серый и зелёный.

Зелёный должен был оставаться у Круглого.

— Нет, — сказал я с порога.

Круглый почесал щёку.

— Даже не спросил.

— Поэтому быстро.

— Берите зелёный.

— Нет.

— Там центральный узел.

— Здесь линия.

— Серого хватит.

— Тогда зачем отдаёшь?

— Затем же, почему Рада чёрный дала. Чтобы вы вернулись.

— Ключ не верёвка.

— Это смотря куда вставить, — сказал Кочет.

Рада посмотрела на него.

Кочет кашлянул и снова стал охраной.

Я взял зелёный ключ и вернул Круглому. Тот неохотно сунул его за пазуху.

— Если линия остановится, — сказал я, — открываете технический блок вдвоём: ты и Рада. Караванщики дают чернила для общей печати. Любое изменение подачи — только после двух проб. Мотю к регулятору не подпускать.

— Он починил линию, — заметил Дядька.

— Поэтому знает, где ломать.

— А если сломается без него?

— Подпускайте. Руки связать спереди.

— У него одна работает.

— Вторую связать для порядка.

Тая провела пальцем по карте.

Четыре белые отметки находились северо-западнее Затвора. В эпилоге они были дальше — на линии старого округа. За двое суток прошли почти семьдесят километров. Не по рельсам: один участок там разобрали ещё до моего рождения. Значит, у группы имелся другой транспорт или они умели заставлять сеть строить дорогу под собой.

Рядом с отметками горели мелкие значки. Семь серых, два зелёных, один чёрный.

— Новые появились час назад, — сказала Рада.

— Что означают?

— Вера знает.

Вера села на край лавки. Она не смотрела на карту.

— Серые — проверенные населённые пункты. Зелёные — принятые в снабжение. Чёрный — исключённый.

— Откуда знаешь? — спросил Круглый.

— Помню.

— Кто объяснил?

— Никто.

Круглый убрал руку от груди, где лежал ключ.

— Вот поэтому зелёный вам нужнее.

— Вот поэтому он останется у тебя, — сказал я.

Вера наконец посмотрела на нас.

— Чёрный пункт — Крапивное. Сто восемьдесят три человека по последней переписи НЗ. Семнадцать детей. Колодец, ветряная мельница, фельдшерский запас.

— Был, — сказала Рада.

— Почему был?

Она указала на цифру рядом со значком.

ОСТАТОЧНАЯ ЧИСЛЕННОСТЬ: 41.

В помещении стало тихо.

Круглый первым перевёл число в понятный язык.

— Сто сорок два человека за два дня?

— Не обязательно умерли, — сказала Вера.

— Тогда где?

— Перемещены.

— Куда?

— В НЗ-1.

Дядька снял шапку. Караванщики редко обнажали голову в помещении. Пыль сверху защищала от дождя не хуже войлока.

— Зачем им столько людей?

На карте вспыхнула строка:

РЕГИОНАЛЬНАЯ КОРРЕКЦИЯ. ПЛАНОВАЯ ПОТРЕБНОСТЬ В ПЕРСОНАЛЕ: 640 ЕДИНИЦ. ДОПУСТИМАЯ НОРМА ПОТЕРЬ ПРИ ПЕРЕМЕЩЕНИИ: 18%.

Кочет прочёл дважды.

— Единиц, — сказал он.

— Система любит точные слова, — ответил я.

— Это точное?

— Для неё.

— А восемнадцать процентов — сколько?

Вера закрыла глаза.

— Сто пятнадцать человек. И ещё две десятых.

— Две десятых можно не спасать, — сказал Кочет. — Они в пределах округления.

Никто не засмеялся.

Он отвернулся.

— Я сказал глупость.

— Нет, — сказала Рада. — Ты сказал их расчёт.

Тая передвинула деревянную метку от Затвора к западной ветке.

— Если они сохранят скорость, будут здесь через девятнадцать дней. Не двадцать два.

— Почему быстрее? — спросил Дядька.

— Раньше шли по дуге. Теперь маршрут прямой.

— К нам?

— К ключам, — сказала Вера. — И к нам с Ильёй.

Рада сложила руки на столе.

— Выходим сегодня.

— Это мы уже решили, — сказал я.

— Не всё. Перехватите их у Весовой.

— Мы идём к НЗ-1.

— Они идут сюда.

— Поэтому поедем мимо?

— Поэтому задержите.

— Чем?

Рада кивнула на Таю.

— Переговорами.

Тая не изменилась в лице. Только поправила ремень винтовки.

— У Таи восемь винтовочных патронов, — сказал я. — У Кочета два к обрезу.

— Теперь винтовочных восемнадцать. Обрезные отдельно.

— Откуда десять?

— Из затворского резерва. Выдала под запись как боекомплект дорожной группы.

— Резерв на случай нападения.

— Это оно и есть.

— Резерв на случай нападения.

— Это он и есть.

— На Затвор.

— Пока нападение далеко, — сказала Рада. — Сделайте, чтобы осталось далеко.

Она говорила спокойно. На столе перед ней лежал список выдачи, карта и чёрный ключ. Три вида власти: еда, знание и дверь. Бугай собирал их в одной руке. Рада раскладывала по разным людям, но пальцы всё равно держала рядом.

— Если мы свяжемся с группой, они узнают наш маршрут, — сказал я.

— Они его знают.

— Откуда?

— Ночью включился старый семафор у северных ворот. Показал свободный путь на запад. Наши к нему не подходили.

— Когда?

— За час до сообщения.

Я посмотрел на Веру.

— Сеть, — сказала она.

— Ты включила?

— Нет.

— Могла и не заметить.

— Могла.

Она произнесла это без защиты. После НЗ-12 Вера перестала спорить с тем, что не могла доказать. От этого спорить стало тяжелее мне.

— К-28 ещё отвечает? — спросил я.

Вера достала серый ключ. Положила на карту. Белая точка НЗ-1 загорелась, но сообщения не было.

— Мария молчит второй день.

— Может, ушла.

— Может, ей помогли.

— Почему сообщение пришло именно нам? — спросила Рада.

— Потому что мы открыли НЗ-12, — сказал я.

— В регионе десятки ключей.

— Были.

— Значит, она знала имена?

Вера коснулась карты. Между точками на мгновение появились тонкие линии, похожие на сосуды.

— Она знала К-17. Про К-49 до Затвора никто знать не мог.

— Кроме сети, — сказала Тая.

Ключ под Вериной ладонью нагрелся.

На карте возник новый текст:

К-17. К-49. МАРШРУТ ПОДТВЕРЖДЁН. ОЖИДАЙТЕ СОПРОВОЖДЕНИЕ.

Ниже пошёл отсчёт.

18:43:11

18:43:10

— До чего? — спросил Кочет.

— До сопровождения, — ответила Вера.

— Очень заботливые.

— Рада, закрывай ворота, — сказала Тая.

Снаружи ударил колокол.

Не тревога. Выдача.

Время на карте продолжало убывать.

Рада поднялась.

— Вы уходите сейчас.

— Партия не проверена, — сказал я.

— Сойка проверит.

— У неё два дня опыта.

— У нас восемнадцать часов.

— Сорок три минуты.

— Что?

— Восемнадцать часов сорок три минуты. Точность — единственное, что здесь работает.

Тая уже снимала карту со стены.

— Берём?

— Копию, — сказала Рада.

— Эта меняется.

— Поэтому копию срисовывали каждый час.

Она достала из-под списка свёрнутый лист. На нём были все линии, номера объектов и отметки группы. Мешков успел нанести даже время каждого перемещения.

— Когда? — спросил я.

— Пока вы спорили о банках.

— Полезный человек.

— Поэтому оставляем здесь.

Я взял чёрный ключ. Серый остался у Веры. Круглый снова попытался вытащить зелёный, но Рада прижала его руку к груди.

— Не геройствуй, — сказала она.

— Я просто хотел помочь.

— Это оно и есть.

Мы вышли через заднюю дверь.

Очередь двигалась. Сойка разрешила выдачу раньше шестнадцати. Я остановился.

Она увидела меня из окна и подняла контрольный лист.

— Повторила! — крикнула. — Четыре и семь! Шов чистый! Газ ноль!

— Две банки?

— Вскрыла четыре!

— Зачем?

— Вы бы вскрыли!

Это было правдой. Я кивнул.

— Недовес?

— Доложила из резервной! Мотя ругался!

— Значит, всё правильно!

Люди в очереди смотрели то на нас, то на банки. Анна получила свою порцию и прижала к груди рядом с ребёнком.

— Возвращайтесь! — крикнул кто-то.

Другой голос добавил:

— Сроковщик, не сдохни! У нас дозатор!

— Очень тёплое прощание, — сказала Вера.

— Меня ценят как запасную деталь.

— Вы добились признания.

У северных ворот ждал «Клоп».

За два дня машина изменилась. Мотя поставил на котёл второй манометр, обшил платформу листовым железом и приделал над топкой искрогаситель из старого ведра. Ведро было красным, с надписью «ПОЖАР». Теперь огонь проходил через пожар и чувствовал себя предупреждённым.

К платформе прицепили низкий вагон: две бочки воды, мешки с углём, ящик инструмента, известь, аптечка, четыре одеяла, восемнадцать винтовочных патронов и продовольствие на десять дней. Два патрона к обрезу Кочет нёс отдельно. Еды на двадцать два не было. Мы собирались найти по дороге или умереть сытыми в первые десять.

Кочет проверял крепления.

— Где запасной клапан? — спросил я.

— Мотя не дал.

— Почему?

— Сказал, этот теперь не сломается.

— Где Мотя?

— Прячется.

Я нашёл его под платформой.

Он лежал на спине и одной рукой затягивал хомут паровой трубки.

— Вылезай.

— Ещё оборот.

— На прошлом обороте уже было герметично.

— Теперь надёжно.

— Следующий оборот сделает отдельно трубку и отдельно резьбу.

Мотя вылез. На щеке чёрная полоса, перевязь тоже в саже.

— Сердечник снял, — сказал он.

— Видел.

— Подачу вернул.

— Сойка проверит.

— Она всё записывает.

— Ужасная привычка.

Он протянул мне запасной клапан.

— Почему Кочету не дал?

— Он бы положил в ящик.

— А надо?

— Поставить после третьего свистка. Не раньше. Новый держит больше, но резьба старая. Если свистит два раза — нормально. Третий значит, корпус повело.

— Почему сразу не поставить старый?

— Тогда ехать медленнее.

— Мы и должны ехать медленнее.

— Сопровождение догонит.

Я посмотрел на него.

— Ты видел карту?

— Все видели.

Новости в Затворе распространялись быстрее инфекции и реже поддавались извести.

Мотя вытер щёку. Стало две полосы.

— Если они придут, линия им не достанется.

— Не взрывай.

— Я не говорил.

— Поэтому и предупреждаю.

— А если Рада прикажет?

— Спроси Сойку.

— Она сроковщик, а не сотник.

— Вот и хорошо.

Он хотел ответить, но вместо этого обнял меня. Одной рукой, быстро и так неловко, будто пытался затянуть хомут на человеке.

— Верните Веру Андреевну, — сказал он мне в плечо. — Она мою руку обещала вылечить.

— Меня возвращать не обязательно?

— Вы сами приедете. У вас журнал здесь.

Он отпустил и ушёл к воротам.

Вера стояла у котла. Тая затягивала ремень на её сумке. Кочет спорил с Саввой, который хотел ехать.

— У меня пальцы не работают, а ноги работают, — говорил Савва.

— Поэтому ногами останешься, — ответил Кочет.

— Там люди нужны.

— Здесь тоже.

— Здесь Мотя.

— Вот именно. За ним нужен кто-то с ногами.

Савва увидел меня.

— Скажите ему.

— Он прав.

— Кто?

— Мотя опасен.

— Я про поездку.

— Тем более.

Савва сжал повреждённую кисть. Три пальца остались неподвижны.

— Я не маленький.

— Поэтому должен понимать слово «нет».

— Вы сами его не понимаете.

— Понимаю. Просто редко соглашаюсь.

Он отвернулся. Кочет положил ему руку на здоровое плечо, но Савва сбросил.

— Пусть злится, — сказал Кочет, когда мальчишка отошёл. — Так ждать легче.

— Ты специалист?

— Теперь да.

На поясе у него висел нож Шила. Рукоять была перемотана новой кожей, но на гарде осталась зарубка. Шило делал её после каждого убитого человека. Я насчитал три. Возможно, остальные он не считал людьми. Теперь нож принадлежал человеку, который считал слишком многих.

Тая забралась на переднюю площадку. Проверила винтовку и положила рядом три патрона. Из остальных винтовочных шесть отдала Кочету в общий пояс, три — Вере как резерв, шесть оставила у себя. Два патрона к обрезу Кочет держал отдельно.

— А мне? — спросил я.

— У вас шило.

— Очень справедливо.

— Вы умеете стрелять?

— Теоретически.

— Тогда шило безопаснее для всех.

Рада подошла последней. Без охраны, в старой куртке. Передала Кочету запечатанный пакет.

— Открыть за Весовой.

— Что там? — спросил он.

— Если скажу, пакет не нужен.

— Тогда зачем говорить, где открыть?

— Чтобы вы не открыли раньше.

Кочет убрал пакет за пазуху.

— Откроем у ворот, — сказал он.

— Я начислю долг.

— Государство работает.

Рада повернулась ко мне.

— Не веди их сюда.

— Постараюсь вести в другую сторону.

— Я серьёзно.

— Я тоже.

— Если выбор будет между вами и Затвором…

Она замолчала.

— Договори, — сказал я.

— Ты понял.

— Понял. Поэтому договори.

За нами слушали люди. Рада это знала. Слова, сказанные у ворот, живут дольше приказов в комнате.

— Если выбор будет между четырьмя вами и Затвором, — сказала она, — я выберу Затвор.

— Правильно.

Вера посмотрела на меня.

— Не за всех, — добавил я. — За себя.

Рада кивнула.

— За себя.

Это было больше, чем обещание спасти. Спасение легко обещают те, кто не знает стоимости. Рада подписалась под отказом.

Я поднялся к топке. Кочет открыл пар. «Клоп» дрогнул.

И тут Вера сказала:

— Стойте.

Тая уже держала винтовку.

Вера присела возле котла и провела пальцем по нижнему шву. На коже осталась белая паста.

— Известь? — спросил Кочет.

— Нет, — сказал я.

Спрыгнул на землю. Паста пахла мелом и уксусом. В неё был вдавлен знак: круг, разделённый вертикальной чертой, и четыре коротких штриха по краю.

Тот же знак я видел в НЗ-12 на ящиках корректирующего комплекта.

— Метка приёмки, — сказала Вера.

— Наша? — спросила Рада.

— Нет.

Я соскоблил пасту ножом. Нижний слой высох, верхний ещё мазался.

— Поставили не раньше рассвета.

— Машина всё время была у ворот, — сказал Кочет.

— Дозор?

Рада обернулась. Начальник ночного караула стоял в толпе. Лицо у него стало таким, какое бывает у человека, нашедшего собственную фамилию в акте.

— Никого не видели, — сказал он.

— Значит, плохо смотрели, — ответила Тая.

Она обошла «Клоп». Возле задней оси нашла отпечаток сапога. Узкий каблук, поперечная насечка, на носке круглая вставка. В Затворе подошвы латали чем придётся. Такая была заводской.

След вёл к стене и исчезал на камне.

— Один человек, — сказала Тая. — Пришёл со стороны линии. Ушёл туда же.

— Проверить всю машину, — приказала Рада.

Мы проверяли час.

Сняли кожухи, простучали бочки, высыпали уголь, вскрыли аптечку и распустили одно одеяло по шву. Мотя ругался, потому что кожухи он только поставил. Фрося ругалась, потому что одеяло было её. Рада не ругалась. Это заставляло остальных работать быстрее.