Гипнос. Иллюстрированное Издание

Иллюстратор Mage

© Альберт Олегович Бржозовский, 2024

© Mage, иллюстрации, 2024

ISBN 978-5-0064-0443-4

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1. Неизгладимое впечатление

Мне всегда холодно вечерами. На это ничто не может повлиять. Ни летняя жара, ни горячий душ, ни спиртное.

Это ощущение, к которому невозможно привыкнуть.

Оно хуже зубной боли и голода.

Наши дотошные специалисты проверяют меня – и всех – каждые две недели, и всегда ставят разные витиеватые диагнозы. Меняют курсы препаратов. Дают надменные рекомендации, противоречащие друг другу. Их работа больше похожа на предположения и дилетантские эксперименты, чем на профессиональную деятельность. Поэтому я не верю им. Я всем говорю, что не верю им поэтому. Но на самом деле я не верю, потому что знаю, в чем дело.

Из меня уходит душа. Жизненная энергия. Можно называть это как угодно.

В это я тоже не верю, но знаю наверняка. Не верю, потому что не хочу верить и потому, что знаю наверняка. В этом ведь и заключается вера? Нельзя верить в то, что знаешь. Потому что вера и знание – разные вещи. Противоположные. Две стороны одной медали.

Я постараюсь вспомнить все. Или хотя бы ничего не забыть.

Когда я первый раз попал туда, все было ново. Захватывающе. Все казалось волшебным, хотя на самом деле было обыденным. Омерзительно непримечательным. Коридор был прям, свет уныл и однообразен. Нас вели с конвоем. Проверяли, кто мы. Кто из нас был сутул и тускл. Кто из нас вытягивал шею, прислушивался и облизывал глазами заскорузлый бетон. Кто из нас хрустел пальцами. Чья походка была тверда. Они следили за нами, а я – за ними.

Тогда я не заметил этого, но теперь помню.

«Не пытайтесь запоминать кодовый стук, – сказал замыкающий, – он меняется каждый день. К тому же, вы больше никогда здесь не окажетесь».

Я запомнил кодовый стук. Два удара. Пауза. Удар. Пауза. Три удара.

Но в помещении за дверью никого не было. В нем не было ничего, кроме нескольких квадратных столов с косолапыми стульями и огромной люстры, позвякивающей едва уловимыми касаниями хрустальных пальцев. Лампы в ней горели, но ничего не освещали. Помещение наполнял какой-то другой свет. Тогда я предполагал, что кодовый стук нужен для того, чтобы включить незримый источник освещения.

«Садитесь по парам, друг напротив друга, – сказал караульный, шедший впереди, – снарягу ставьте на стулья по правую руку от себя. Учитесь держать рюкзак как можно ближе. Он может понадобиться в любой момент».

Это была чистая правда.

Напротив меня сел Авраам Линкольн. Сел, копируя свой каменноликий монумент, источающий отражение спокойной могущественности. Но я знал, что это был не Линкольн. Не по той причине, что шестнадцатый президент давно почил, а потому, что нам всегда выдавали маски. Маски были неотъемлемой частью экипировки операционных отрядов. Никому из нас нельзя было знать друг друга в лицо, нельзя было знать имён и привычек, страхов, слабостей друг друга. Так из нашего дела исключали эмоциональную составляющую. И правильно делали. Точнее, пытались делать правильно.

Авраам Линкольн говорил шелковым женским голосом. У него были аккуратные руки, стянутые в запястьях грубыми манжетами тактической куртки. Авраам смотрел на меня прорезными глазницами, и я не знал, какого цвета у него настоящие глаза. Когда я увидел Авраама впервые, я дал себе слово найти его вне сна.

Среди нас не было главных героев. Герои – были. Но, по большей части, они являлись отморозками, которые не понимали, на что идут, и им везло. Так было не только у нас. Так происходит почти везде.

Этих героев чествовали. Награждали. Ставили в пример. А потом они брали штыковую лопату и рубили на куски своих собак, которые погрызли дряхлые тапки. Самоотверженные, благородные, милосердные и храбрые герои тоже случались, но гораздо реже. И они не были главными, так как не выставляли своих судьбоносных подвигов напоказ. В моей же памяти есть главный герой – и это не я. Это – Авраам Линкольн. Точнее, та, кто скрывался под его маской в нашу первую встречу.

Нам всегда выдавали разные маски. На каждую вылазку, каждый инструктаж, каждую операцию. Они записывали, какие маски мы выбираем. Я был в хранилище масок. Это ужасное место, наполненное светом ультрафиолетовых дезинфицирующих ламп и тысячами лиц. В их числе были не только известные персонажи, но и неузнаваемые лица. Для тех, кто не хочет брать на себя ответственность. Но какую бы маску не выбирала главная героиня моей памяти, я всегда узнавал ее.

Мы могли перевоплотиться в кого угодно. Некоторые специально готовились к тому, чтобы стать Мартином Лютером Кингом. Дэвидом Бэкхемом. Мэрилин Монро. Фрэнком Синатрой. Изучали биографии, повадки, акценты. Рассказывали истории из своих «жизней», пока ждали в томительной засаде, пока брели тропами и наблюдали за объектами. Самые желанные актрисы. Самые значимые политики. Самые богатые предприниматели. Тем, кто скрывался под их масками не нужно было зарабатывать репутацию или иметь выдающиеся способности. Все уже было готово. И это одна из причин, по которой многие шли в добровольцы бюро «Антифиар». Но они не знали подноготной. Они не представляли, с чем им придётся сталкиваться на стороне сна. Никто из нас не знал. К ночным кошмарам невозможно привыкнуть. Они никогда не бывают предсказуемыми. Даже тот факт, что оперативники никогда не теряли связи с самосознанием и понимали, где они находятся, не повышал порога кромешного страха.

И если обычным людям кошмары просто снятся – то в нашу задачу входили поиск и ликвидация причины кошмаров. Мы знали, что искоренить их невозможно, но мы могли сокращать их количество.

На первый инструктаж с Авраамом Линкольном я попал под действием Аспирина и настойки красного перца. Я принял их до того, как отправился в сон. Аспирин разжижает кровь и ускоряет ее ток, красный перец усиливает эффект. Я надеялся, что к моему возвращению мне уже будет тепло.

На инструктаже нам рассказали три главных правила оперативника: «Не моргать», «не делать глубоких вдохов», «не прикасаться к гражданским». Моргать запрещалось потому, что за закрытыми глазами время шло быстрее. За кажущуюся долю секунды могло произойти непоправимое и повлечь за собой срыв операции. Глубокие вдохи нарушали энергетический фон. Внутрисонная мразь очень чутко ощущала подобные перемены и реагировала на них непредсказуемым образом. Срыв операции. Физический контакт с гражданскими – теми, кто спал в своих уютных беспечных кроватках и не подозревал о происходящем – мог спровоцировать рассеивание ментального поля. Это значит, что мы рисковали потерять самосознание и перестать понимать, что находимся во сне. Срыв операции.

Разумеется, когда я вернулся с первого инструктажа, мне было холодно. Раньше этот досаждающий холод не был столь проблемным. Он просто доставлял лёгкий дискомфорт. Потом он превратился в терзающее недомогание. А ещё позже – в обреченное ожидание смерти. Я люблю зиму. Волнующийся хруст снега. Блеск льда. Щиплющую свежесть. Но все это – холод внешний, влияние которого можно контролировать. Холод внутренний – это холод неукротимый и пожирающий. Сам он не был настолько ядовитым, чтобы уничтожить меня. Страшна его причина. Причина всегда страшнее следствия. Страшен не пожар, а свеча, упавшая на ковёр. Страшен не тот факт, что человек совершил суицид, а то, что сподвигло его на лишение самого себя жизни. В год, когда началась эпидемия ночных кошмаров почти все самоубийства были совершены из-за невозможности спать. Люди теряли рассудок. Писали дёрганые корявые записки, где винили в своём решении ночные кошмары. Никто не понимал, что происходит. Это не было вирусом, войной или геноцидом. Невозможно было найти вакцину, оружие или тактику, способную решить проблему или хотя бы подавить ее разрушительные симптомы. Ее следствие. Поэтому бюро «Антифиар» решило отыскать причину.

Я был в одной из первых оперативных групп. Мы не знали, куда шли и что искали. Мы не знали, с чем имеем дело. Как оказалось в последствии, мы даже приблизительно не представляли, что такое сон.

Я откликнулся на объявление о наборе добровольцев, потому что хотел делать что-то важное. Я позвонил по номеру с неброской, геометрически-выверенной листовки, и меня пригласили пройти тестовое «погружение». Оно проходило в вычурном и скучном офисе туристического агенства. Прелестная тонконогая курва вручила мне ознакомительный лист, плеер, желатиновую капсулу в бумажном пакетике, похожем на рубашечный карман, и пеструю автостереограмму. В ознакомительном листе не было никаких соглашений сторон, реквизитов компании и условий. Никакой бюрократии. Просто последовательность действий. Я спросил у тонконогой курвы, для чего нужна стереокартинка. Она сказала: «Стереоэффект основан на бинокулярности человеческого зрения. Мы воспринимаем мир двумя глазами. При этом правый и левый глаз видят одну и ту же картинку с разных ракурсов. Обрабатывая поступившую от зрительных органов визуальную информацию, головной мозг соединяет два плоских изображения в одно объемное. Для „погружения“ Вам нужно будет проделать то же самое со своим сознанием».

1. Закрыть дверь.

2. Разместить на двери автостереограмму.

3. Надеть наушники со звукоизолирующим эффектом.

4. Включить аудиодорожку «Выход 212».

5. Расфокусировать зрение так, чтобы увидеть объемное изображение в автостереограмме. Сохранять зрение в расфокусированном состоянии.

6. Принять удобное и устойчивое сидячее положение. Сохранять зрение в расфокусированном состоянии.

7. Принять капсулу. Сохранять зрение в расфокусированном состоянии.

8. Досчитать до десяти. Сохранять зрение в расфокусированном состоянии.

9. Закрыть глаза. Сохранять зрение в расфокусированном состоянии. Досчитать до десяти.

10. Открыть глаза. Сохранять зрение в расфокусированном состоянии.

11. Подойти к автостереограмме и сфокусировать зрение так, чтобы объемное изображение, зашифрованное в автостереограмме, пропало.

12. Открыть дверь.

Мне было холодно, пока я читал список последовательности незнакомых действий для «погружения». Было холодно, когда я рассматривал и нюхал казавшейся безобидной капсулу. Было холодно, когда я закрывал за собой увесистую дверь. Но на каком-то моменте между выполнением мной пунктов «10» и «12» холод отступил. Тогда я не заметил этого, но теперь помню.

Открыв дверь, я вышел в поле. Как только латунный язычок замка щелкнул в ответной планке, дверь исчезла. Лил тяжелый прозрачный дождь. В каждой мимолётной капле отражалось далекое волшебное солнце. Казалось, что я видел каждое из миллионов отражений солнца, и оттого оно казалось еще более далеким и еще более волшебным. Трава была высокой и сухой. Но не сухой, как если бы она была мёртвой. А сухой, как если бы не было проливного дождя. Я не сразу понял, что погружение прошло успешно, потому что не мог осознать степени обескураживающей непривычности, красоты и величия того, что я видел и чувствовал. Это место не хотелось покидать. Не хотелось даже помнить о том, что его придётся покинуть. Я был совершенно один – но не знал где именно. Я был совершенно умиротворён – но не знал из-за чего. Был совершенно бестелесен – но взаимощущался со всем, что происходит вокруг. Я думал, что мое погружение закончилось смертью, и я попал в Рай.

Двенадцать пунктов в списке. Двенадцать шагов от того, кем я был к тому, кем я стал. Двенадцать апостолов. Двенадцать месяцев. Двенадцать подвигов Геракла. Двенадцать нидан. Двенадцать этических принципов Бахаи. Двенадцать полутонов в октаве. Двенадцать пентамино. Двенадцать присяжных. Двенадцать пар рёбер. Двенадцать пунктов в списке.

Когда я был не третьей стадии принятия смерти, – стоя посреди поля – темнота сомкнулась. Я почувствовал задницей мягкую подушку кресла. Руками – влажные от моего пота подлокотники. Ногами – пол. Я понял, что жив. И разомкнул свербящую темноту, открыв глаза. Напротив меня стояла прелестная тонконогая курва.

– Вы в порядке, Рэй? – спросила она. Я слышал ее приглушенно, так как наушники все ещё находились у меня в ушах. Но дорожки под названием «Выход 212» в них уже не звучало.

– Не знаю. Вы бывали там?

– Конечно. Я разработала этот метод погружения.

«Ты? Ты, кукловидная смазливая пустышка, сидящая за стойкой администрации в затхлом туристическом агенстве? Ты разработала метод погружения в абсолютную безмятежность? Враньё».

Я до сих пор жалею о том, что позволил себе такие предосудительные мысли, потому что тонконогая курва не врала. После нашей первой встречи я видел ее многократно. Ее зовут мисс Элис о’Райли. Она присутствовала на стратегических собраниях; защищала бюро «Антифиар» в судах; проводила групповые тренинги для оперативников; генерировала новые комбинации аудиодорожек и автостереограмм, открывающие двери в новые места. Ее область деятельности была необъятна, и я интересовался историей мисс о’Райли. Но доступ нужно было заслужить.

Когда я покидал туристическое агенство после тестового погружения, я знал, что вернусь, но не затем, чтобы снова оказаться в Раю, а затем, чтобы раскусить лживую кукловидную администраторшу. Но раскусывать оказалось нечего.

Придя в офис турагентства во второй раз, я не застал мисс о’Райли. Ее место занимала плотная бодренькая девчушка в роговых очках. Она все время суетилась, роняла канцелярские принадлежности, металась вокруг глянцевой администраторской стойки, но была чрезвычайно непосредственна и мила. Мне это не нравилось. Передо мной мельтешила преданная собачонка, а я искал вдохновительницу.

Второй раз я говорил тет-а-тет с мисс Элис о’Райли уже внутри сна. На моей первой операции. Она была без маски и не скрывала лица. Она давала вводные данные. Она была строга и натянута, как струна. Ни единой складки на юбке. Замшевые туфли. Заколка с золотой саламандрой. Она предстояла перед боевым отрядом новобранцев, как царица, за которую им предстояло пролить кровь, и читала с листа историю сна человека по имени Джерри. Такие люди, как Джерри, приходили в бюро сами. Для того, чтобы попробовать разобраться, что значат их студенистые раздражающие кошмары. Что они предзнаменуют? Что нужно изменить в жизни, чтобы избежать их? Такие люди ещё держали себя в руках. Могли терпеть или обладали крепкой психикой. Они хотели знать, как можно помочь другим – тем, кто справляется хуже. Или не справляется совсем. Так в то непростое время проявлялось благородство. Аналитики бюро «Антифиар» выслушивали каждого желающего рассказать трудную интимную историю своего кошмара, и записывали рассказанное со всеми волнообразными неврастеническими подробностями. Эти истории и были вводными данными. Нам не выдавали их заранее, потому что мы не существовали в реальном мире.

В реальном мире я был предметным фотографом. Жил в скудной съемной квартирке и искал дело, которое станет прорывом – только для того, чтобы получить возможность переехать в собственную квартиру и назвать ее домом. Мне не нужна была воодушевляющая слава и фанатическое признание, атрибуты роскошной жизни, власть. Только дом.

Я мёрз вечерами, подклеивал отсыхающие обои и много молчал. Эпидемия ночных кошмаров не коснулась моих снов, поэтому и общественная волна обошла меня стороной. Я был частью второплановой массовки в жизни взбудораженного мира. Никто не заметил бы, если бы меня не стало или никогда не существовало. Поэтому там, во время тестового погружения, стоя посреди поля, мне было легко переходить на следующие стадии принятия смерти. Умирать жалко тому, кто к чему-то привязан в жизни. Тому, у кого есть заботы и мечты, близкие люди, обязанности. Занятия, которые доставляют блаженственное удовольствие. Кулинарные предпочтения. Утренняя сигарета. Хотя бы ничтожная зацепка, об утрате которой можно было бы пожалеть. Но я не был обременён привязанностями. Я был пуст и свободен, поэтому мог идти в неизвестность без страха.

На втором инструктаже нас учили бегу и ударам. Учили превозмогать вязкую ватность тела, присущую этим процессам во сне. Техника заключалась в том, чтобы не пытаться перебороть противодействующую силу, а воспринимать действие, как воспоминание. То есть не бить, а вспоминать, как уже ударил. Смотреть на настоящее из будущего. Не бежать, а повторять в памяти преодоление расстояния, которое на самом деле ещё не произошло. Это – своего рода медитация. Она действенна не только во сне. Я применял этот способ, чтобы найти Авраама Линкольна в реальной жизни, но менять ее куда сложнее, чем управлять самим собой во сне. Второй инструктаж проходил в Западном здании Национальной галлереи искусства, в Вашингтоне. Тогда я еще не знал этого. Залы были пусты и просторны, но глухи, как маленькая акустическая кабина. Звуки голосов и шагов не распространялись от источника. Один из новобранцев уронил огромную вазу, но дребезг от вспорхнувших осколков слышал только он. Как только новобранец взял в руки два черепка, ваза собралась в единое целое и оказалась на своём месте. Я видел это своими глазами и подумал, что время пустилось вспять.

Но после инструктажа нам объяснили, в чем дело. Я оказался крайне романтичен в своей ошибке, предположив, что время изменило ход. Действительная причина оказалась куда более простой, но при этом фантастической. Объяснения давала мисс Элис о’Райли. Прежде, чем ввести нас в курс дела, она спросила у новобранца, разбившего и восстановившего вазу: «Вы ходили в художественную школу? Занимались лепкой профильно или факультативно?». Тот кивнул.

Знала ли мисс о’Райли, что я фотограф? Что она знала о нас? О нас она знала немного, зато в своём деле была блистательна. «Дело в том, что вы сами являетесь здесь конструкторами, – говорила мисс Элис о’Райли, – если вы сколько-нибудь знакомы с процессом изготовления керамических изделий, понимаете их физические свойства и принципы изготовления, вы можете создать любое керамическое изделие за долю секунды. Чем глубже ваши познания и практические навыки, тем выше точность воспроизведения. Вы можете претворить энергию в материю, если знаете, как функционирует эта материя в реальном мире. Вот вы, – сказала мисс о’Райли, глядя прямо на меня, – в чем вы хорошо разбираетесь? Вы знаете, как работает автомобиль? Если вы знаете только то, как он выглядит, он никуда не поедет. Если вы знаете, что приводит его в движение, но не знаете, как работают тормоза, автомобиль поедет, но вы не сможете затормозить. Вы понимаете?» Я кивнул. Все кивнули. Она повторила вопрос, адресованный мне ранее:

– В чем вы хорошо разбираетесь?

– В фототехнике.

– Отлично. Создайте что-нибудь, соответствующее Вашей компетентности. Просто представьте, что происходит, когда то, что вы хотите создать, выполняет свою функцию.

У меня в руках появился фотоаппарат. Я включил его и поднёс видоискатель к глазу. «Не стесняйтесь, – сказала мисс о’Райли, – сделайте мой портрет».

Строга и натянута, как струна. Ни единой складки на юбке. Замшевые туфли. Заколка с золотой саламандрой. Я прижал отзывчивую кнопку спуска затвора. Фокус. Но щелчка не было. Зеркало не поднялось. Я попробовал снова. И снова. «Это значит, – сказала мисс Элис о’Райли, – что Вы недостаточно хорошо разбираетесь в фототехнике. Но вряд ли она Вам здесь пригодится. А вот огнестрельное оружие устроено гораздо проще».

Пристыдила ли она мое самоуверенное бахвальство? Да. Проявила ли недостаток теоретической подкованности? Безусловно. Унизила ли она меня? Нет. Потому что я был в маске Авраама Линкольна, и никто не знал, кто я такой. Ничего оригинальнее из образов я придумывать не хотел. Напротив. Я надеялся, что носившая маску Линкольна на первом инструктаже найдёт меня по этому признаку. Но этого не произошло. С помощью масок из нашего дела была исключена эмоциональная составляющая. Гнёта общественного мнения не существовало, как такового. Все это происходило только для меня. Научила ли меня чему-то мисс Элис о’Райли? Разумеется.

Я влюбился в неё очень быстро. Настолько же быстро, насколько понял, что мы стоим на очень далеких друг от друга ступенях.

– Эй, Авраам, – шепнул кто-то из-за правого плеча, – на первом инструктаже ты был в этой же маске?

– Нет. Маски не повторяются.

– Блин. А ты не знаешь, кто был в ней?

Я покачал головой. По какой-то неизвестной причине не меня одного волновал этот вопрос. Кто был под маской Авраама Линкольна на первом инструктаже?

Прежде, чем завершить инструктаж, мисс Элис о’Райли порекомендовала нам изучить Кольт модели 1911 года. Это стало нашим домашним заданием. Третий и заключительный инструктаж должен был пройти через неделю. В него входила тренировочная операция в настоящих боевых условиях. Я хотел произвести впечатление. Получить поощрительное одобрение. Выделиться в Ее глазах. Меня поглотила детская жажда внимания, и поэтому я упивался теоретическим материалом. Записался в тир. Это был первый раз, когда я стрелял из настоящего огнестрельного оружия. Чувствовал его тяжесть в руке. Сухой запах пороха. Тугую и резкую отдачу в плече. Смертоносную мощь горячего металла и скорости. Я боялся пистолета, потому что он был сильнее меня. Мне нужно было его приручить и изучить, как подопытного хищника, запертого в клетке двойного хвата моих рук.

В тире я думал о Ней.

Я представлял, что мисс о’Райли стоит рядом и учащенно дышит от возбуждения, потому что ей нравится оружие в мужских руках. Иллюзия поглотила меня. Она стала движущей силой успеха. Я пьянел от огромности и искренности непривычного восторга, но знал, что взрастил его сам.

В течение недели изучения Кольта модели 1911 года я дважды виделся со Стюартом. Мой давний товарищ пестрил расплескивающейся энергией и изливался бытовыми историями. Я ставил под сомнение их значимость практически всегда. Я ставил под сомнение значимость чего-либо, потому что это помогало мне не рассеиваться по мелочам. Внимание и энергия – ресурсы ограниченные. Их нельзя расходовать неосмотрительно. Стюарт этого не понимал просто потому, что не в силах был понять. Есть тип людей, которые ведут неисчерпаемо активный образ жизни, но по истечении солидного срока становится понятно, что активность ни к чему не привела. Десять лет пустой беготни. К сожалению, для них же этот вывод очевидным не становится. И напротив. Кто-то может десять лет скрываться в чужом неведении, а потом переехать в новый дом, построенный своими руками. Стюарт был представителем первого типа людей. Его жизненные силы били через край, но в пустоту. Я ничего не рассказывал ему о бюро «Антифиар». Об Аврааме Линкольне. О мисс Элис о’Райли. О том, что я могу создать Кольт. Мне было жаль растрачивать тонкое пронизывающее каждую клеточку моего организма воодушевление на легкомысленность Стюарта.

Он приехал вечером – весь в жалобах и гоготливых комментариях происходящего в мире и вокруг него. Ему было наплевать на ночные кошмары, которые губили человечество, хоть он и сам их видел. То, с чем я предполагал бороться для него было поводом для неуемного и неуместного хвастовства. Он рассказывал об увиденном во сне обрывисто и почти визгливо. Размахивал руками и вытирал потный прямой лоб. Улыбался во все зубы, хохоча над леденящими ужасами, которые таились во враждебных снах. Стюарт гордился тем, что видел отвратительные и страшные сны без последствий. Но отсутствие последствий было временным. Ничто не проходит бесследно. Можно было воспринять беззаботность Стюарта, как беззаботность, но я воспринимал, как слабоумие. Мы сидели в его машине, пили самый вкусный кофе из кофейни, располагавшейся неподалёку, и трепались о пустом. Порой это необходимо. Чтобы дать голове отдохнуть, расслабить нервы, разжать тиски сосредоточенности.

Но все, чего я ждал на самом деле – это возвращение к истории разработки Кольта модели 1911 года. К схемам, показывающим оружие в разобранном состоянии. Бегущая строка моих мыслей цитировала составные детали пистолета. «Затвор-кожух, ствол, ударник с пружиной, разобщитель, курок, автоматический предохранитель, спусковая пружина, тяга курка, боевая пружина, задвижка рукоятки, магазин, рама, защёлка магазина, спусковая тяга, серьга, возвратная пружина, направляющая муфта». Его тяжесть все ещё была у меня в руке.

Стюарт лепетал что-то на своём бытовом языке, прыскал слюной, хихикал, возмущался и чесал подбородок. А я держал Кольт на вытянутой руке. Смотрел прямо в центр мишени. Слышал, как пуля разрезает воздух. Чувствовал запах мисс о’Райли. Я был поглощён. «Представляешь, у меня был сонный паралич! – Вопил Стюарт, – жуткое дело, брат! Говорят, что это происходит из-за переутомления или стресса. Там, вроде, сознание пробуждается раньше, чем мышечный тонус… И… Блин, а вот всякая дрянь чудится, потому что мозг вынужден быть готовым к опасности, пока организм спит и беззащитен. Поэтому он – мозг в смысле – работает на каких-то напряженных частотах. Как думаешь, это связано с эпидемией или я действительно напрягаюсь?» Я пожал плечами. Мои реплики не имели смысла. Стюарт задавал вопросы не для того, чтобы услышать ответ.