Черный шелк, белый песок

Вернулся художник домой. Он подошел к статуе, и, о, счастье, о, радость: статуя ожила! Бьется ее сердце, в ее глазах светится жизнь. Так дала богиня Афродита красавицу-жену Пигмалиону.

Миф о Пигмалионе, «Легенды и мифы Древней Греции»

1

Вчера я был у доктора с визитом. Обедали скучно, с наигранным интересом разговорились о политике, затем перешли в залу и расположились у камина. Доктор набил толстую самокрутку, комнату заволокло спиралями голубого дыма. Моим вниманием завладела картина, украшающая освещенную стену залы. Грубое полотно покоилось внутри позолоченной рамы, покрытой лепестками летних цветов. Пейзаж, застывший на холсте, узнал бы любой житель нашего городка. Это было известное место: восточная часть песчаного берега, обрывающаяся узкой тропой, ведущей к зеленым холмам. Впрочем, холмами эти заросшие скалы отнюдь не являлись. Так их по глупости заклеймили матросы, избрав две вершины в качестве ориентира.

Над каменными выступами возвышались робкие корсиканские сосны, упитанные дубы, буковые деревья с крепкими корнями и мохнатые пихты, поселившиеся на небольшом ровном участке. Одна скала упиралась в песчаный пляж, другая омывалась изумрудными водами Средиземного моря. Одна вершина указывала в сторону сказочных марокканских земель, другая устремлялась к континенту. Зеленые скалы тянулись друг к другу, словно возлюбленные, встретившиеся после долгой разлуки. Две вершины сходились у самых облаков, однако едва заметная дистанция сохранялась между ними. Художник подловил идеальный момент: утреннее солнце на мгновение замерло в точке соприкосновения и соединило разрозненные пики. На заднем плане вдаль убегала прозрачная морская гладь. Местные прозвали эти каменные холмы «Орфеем и Эвридикой».

Девушка в черном платье бежала к зеленым скалам. Ее левая нога была согнута в колене, белоснежная ступня на миг зависла в воздухе. Каждый пальчик был ясно прорисован: здесь мастер поработал тонкой кистью. Мягкий шелк черного платья подрагивал на ветру. Девушка заплела свои каштановые волосы в узел на затылке. Собранные пряди блестели на солнце. Я не видел ее лица, но представлял необыкновенную красавицу, прекрасную и воздушную, словно лепесток белой розы. Такие девушки редко встречаются на пляже или на городской площади. Ты видишь их лишь со спины, но уже сходишь с ума.

Я много раз слышал эту историю от разных людей. История стала городской легендой. О той девушке болтали уличные артисты, бродяги, торговцы на рынке, горбатые старухи и дети лесорубов. Художника звали Матиасом. Лет десять назад он перебрался в эти края, построил себе хижину в черте города и огородил ее низким заборчиком. Жилище это удовлетворяло всем потребностям затворника: один вход, один выход, железный умывальник, грубая мебель, соломенная крыша, четыре окна по периметру и лес в трех минутах ходьбы. Задний двор Матиас превратил в мастерскую. Наигравшись в вышибалы на мостовой, довольные мальчишки с измазанными лицами прибегали к хижине поглазеть на гения за работой. Матиас низко склонялся над холстом и не обращал на них никакого внимания. Кончиками пальцев левой руки он держал глиняную палитру, а его правая рука свободно скользила по холсту, закрепленному на трехногом мольберте.

Тусклые и обыденные картины людского быта волшебным образом переплетались со сказочными сюжетами Матиаса, и на свет появлялось новое творение. Кисть художника издавала приятный шорох, превращая намеченные контуры в живой рисунок. По началу Матиас мало писал с натуры и работал от рассвета до заката на заднем дворе.

С каждым днем у забора собиралось все больше зевак. Они перешептывались и указывали пальцами в сторону мастера. В те годы волосы Матиаса были черными как уголь и плавно спадали на его худые плечи. Лоб Матиаса покрывался испариной во время работы. К концу дня на закатанных рукавах его рубашки появлялись крупные пятна свежей краски, а штаны и вовсе меняли цвет. Смуглые щеки художника прятались за густой щетиной завивающихся волос. Под ногтями у Матиаса всегда скапливалась грязь, он не боялся запачкать руки.

Матиас редко выбирался в город. Иногда он выставлял свои картины на фонтанной площади возле часовни и, подзаработав деньжат, устремлялся к бару на улице Бланко. Держатель бара, тучный усатый старикашка по имени Освальдо, полюбил Матиаса за его кроткий нрав и заказал у него портрет в полный рост. Матиас управился за неделю. Он приходил в бар до открытия, работал пару часов в кабинете хозяина на втором этаже, затем в одиночестве напивался и уходил. Хозяин бара остался доволен и целый месяц бесплатно поил художника выпивкой, а жена хозяина пекла для Матиаса аппетитные сырные лепешки. Портрет и по сей день висит в кабинете на втором этаже бара, а заведением теперь управляет старший сын покойного Освальдо.

Через три месяца после приезда Матиас перестал показываться на заднем дворе хижины и перенес свои полотна в дом: пришло время писать с натуры. Несколько дней художник бродил по городу в поисках достойного пейзажа, пока рыбаки не показали ему «Dos montanas», «две горы».

─ Я приду на берег с рассветом и дождусь того момента, когда солнце окажется между двумя вершинами. Этой картине не будет равных, ─ говорил Матиас.

Он хотел написать море, хотел написать рассвет, хотел обрисовать каждое деревце на склоне зеленых скал, но он и не думал о девушке. Матиас пришел на песчаный берег засветло. Серебристые звезды незаметно исчезали с просыпающегося неба. Художник подошел к воде и помочил ноги. Он не носил сандалий, в любую погоду ходил босиком. Городская пыль пристала к его ступням, и Матиас смыл ее морской пеной. Через час показалось солнце. Холодное небо постепенно разгоралось. Матиас замер на месте. Оставалось дождаться подходящего момента, чтобы понять, как солнечный свет ляжет на береговую линию и скалы.

Солнце приближалось к сходящимся вершинам, и Матиас установил мольберт так, чтобы скалы образовали арку перед его глазами. Деревянные ножки зарылись в мягкий песок. Художник скинул с плеча холщовую сумку. На песок вывалилось содержимое: кисти, палитра и набор масляных красок в металлической коробке.

Три дня подряд Матиас приходил к морю на рассвете и не притрагивался к полотну. На четвертый день он наметил солнечный круг и приступил к работе. Матиас решил изобразить солнце по центру холста, затем перейти к скалам и затемненным деревьям, а под конец спуститься к берегу и закончить композицию.

Почти два месяца Матиас писал картину. Он взялся за кисть в начале июля, а отложил ее лишь в конце августа. Впервые Матиас ощутил полную свободу на холсте. Его правая рука двигалась с уверенностью опытного живописца. Долгие годы изнурительного труда вместились в эти пару месяцев. Картина производила потрясающий эффект: гигантская вилка пронзает аппетитное солнце двумя высеченными зубцами, нежное розовое небо раскинулось над вершинами, редкие дымчатые облака пропитались огненным оттенком.

Матиас работал по три часа в день. До пристани было пятьсот шагов, и рыбаки не беспокоили художника, поглощенного процессом. Когда солнце уходило выше, он писал по памяти. Но как только на пляже показывались люди, Матиас вытирал кисточку тряпкой, укладывал свои принадлежности в холщовую сумку и уходил в хижину. Он шел через оживающий город, ступая шершавыми ступнями по раскаленному асфальту. Владельцы небольших кафе и пивнушек предлагали ему завтрак, но Матиас отмахивался и продолжал свой путь. В дождливые дни он не показывался на берегу: запирался в хижине и подбирал оттенки для изображения лесного массива.

Случалось, что Матиас терял сознание и падал на песок. Картина высасывала из него все силы. У него раскалывалась голова, болели глаза, но работа продвигалась вперед. Матиас бросил пить и стал ложиться пораньше, сразу после заката, чтобы просыпаться со свежей головой. Порой он устраивал себе выходные и на голодный желудок уходил в «Dos montanas», изучал узоры листьев на раскинувшихся деревьях и питался лесными ягодами. Матиасу было за тридцать, он выходил на пик своего мастерства. Ранние полотна виделись ему лишь грубыми черновиками, пробой пера перед чем-то большим.

Солнечный свет затемнял скопища деревьев. Взгляните на утренние «Dos montanas» из центра города, и зеленые скалы покажутся вам черными и безжизненными. Матиас расположился в нескольких шагах от подножья. Ветер доносил до его ноздрей запах цветущего леса. Когда Матиас закончил основную часть картины, невозможно было определить, кто у кого срисовывал: художник у природы или природа у художника. Ослепительный и согревающий рассвет! Творение Матиаса вырывалось за рамки его грубого полотна. Казалось, именно он создал эти горы, этот песок, эти неповторимые узоры лесного ковра. Но в душе у Матиаса царила пустота.

Он знал, что его талант достиг долгожданного расцвета, как знал и то, что жизнь проносится мимо. Ни родных, ни близких у Матиаса не было. Сколько лет он искал себя, подбирал заветный ключ, и вот наконец дверь распахнулась. Матиас оглянулся назад и ясно увидел свой путь, путь изгнанника.

Он вспоминал, как во время уроков отсиживался на последней парте и молчал. Приносил в школу фанерные дощечки, отшлифованные наждачкой, и коробку с красками. Слюнявил кисточку и устремлялся за пределы душного класса. Дощечки отбирали – Матиас рисовал прямо на парте. Потом его лупили и заставляли оттирать волнистые каракули. Матиас бесился; уничтожал свое художество, закусив губы. На следующем уроке мальчик орудовал простым карандашом. Мокрое дерево хранило профиль его матери под стопками тетрадей…

Дети играли в поле, носились друг за другом, прятались в густых зарослях… А Матиаса игры не интересовали. Он часами рассматривал полевые цветы, переворачивал их на свету, подносил хрупкие бутоны к лицу, вдыхал бодрящий аромат. До темноты любовался голубизной неба, мысленно сравнивал проплывающие облака с лесными зверями, наблюдал за тем, как ветвистые узоры теней меняются в течение дня, следил за солнцем. Матиас запоминал…

Родителей не стало, и молодой художник сорвался с места. Бродяжничал. Подрабатывал рисовальщиком и карикатуристом в дешевых забегаловках. Нигде своим не был, держался в стороне. Долгое время не продавал картины, пока голод не сдавил горло. Путешествовал, собирал материал… Душу не распахивал, знакомился по необходимости. Жил, как закупоренная бутылка, внутри которой гремит океан. Спасала работа… С кистью в руке Матиас чувствовал себя свободным.

Доктор говорил так: «Радость, которой не с кем поделиться, быстро теряет свою силу и угасает. Вкуснее та буханка хлеба, которую ты разделил с близким человеком».

Матиас никогда не любил и понятия не имел, как это бывает. У него были кисти и краски, и был смутный образ – картинка, расплывающаяся перед глазами: идеал красоты и легкости, родившийся не на холсте, а внутри Матиаса, в его душе. Ведь подлинная красота рождается лишь в душе художника, а на холсте предстает в ограниченной форме, в форме скелета.

Матиаса угнетал опустевший пляж, растянувшийся у его ног, и угнетало его опустевшее существование. Он сжал кисточку передними зубами, закрыл глаза и увидел свет. Тогда он сотворил ее из воздуха. Радужных оттенков оставалось немного, и Матиас использовал черную краску. Девушка, сидящая на берегу… Он представлял, как она растянулась на мягком песке, обняв руками колени. Ее алые губы сжаты, глаза улыбаются и полны умиротворения. Образ завладел сознанием художника и просился на волю.

Матиас достал из сумки рулон тростниковой бумаги и попытался наметить черты ее лица. Но всякий раз, как он брался за карандаш, чудесный образ ускользал из его головы, словно золотая рыбка, в последний момент срывающаяся с крючка. Разбитый собственным бессилием, Матиас швырял карандаш на землю и снова поднимал его, чтобы забросить подальше. На пляже показались туристы, и раздавленный художник покинул место у подножья. Он вернулся в хижину и заперся на замок. Ни красками, ни карандашом, ни углем не удалось Матиасу вдохнуть жизнь в выражение лица этой юной особы, поселившейся в его сердце. Он работал до глубокой ночи, пока не забылся крепким сном.

Утром Матиас пришел на берег и столкнулся с ловцами жемчуга. Загорелые мужчины в затертых купальных костюмах пробежали мимо него в сторону пристани. Их было около пятнадцати человек, и каждый надеялся разбогатеть в этот знаменательный день. Матиас рассматривал их удаляющиеся ступни, раскидывающие песок, и думал о загадочной девушке.

─ Она побежит к зеленым холмам, ─ решил Матиас.

Изобразить красавицу со спины оказалось легко. Матиас бережно вывел тонкой кисточкой пальцы на левой ступне. Правая ступня девушки зарылась в песок. Последнюю неделю августа Матиас потратил на доработку берегового ландшафта и обрисовал спокойное манящее море вокруг пляжа. Картина была готова. Все в ней было правдой, кроме убегающей вдаль незнакомки. Однако я верил в нее даже больше, чем в морские просторы и апельсиновые облака. Она обрела тело и дух по воле художника.

2

На следующий день они встретились. Матиас впервые за два месяца ступил за порог хижины без мольберта. Картина освободилась от кисти, и ее создатель наслаждался заслуженным отдыхом. Матиас хотел полюбоваться рассветом, как простой человек, и поваляться на пляже, прислушиваясь к морскому шепоту. Солнце медленно поднялось из-за горизонта, раскрасило небо и двинулось к вершинам, к застывшим «Орфею и Эвридике». Едва свет утренней звезды коснулся макушек заточенных скал, как на берегу из ниоткуда возникла девушка в черном платье и понеслась по белому песку в сторону подножья. Матиас не верил в происходящее: его полотно вырвалось на свободу. Он погнался за девушкой со всех ног. Он бежал за той, которую сам создал. Теперь Матиас ясно представлял ее лицо.

Белоснежные чайки кружили над водой в поисках пищи. Матиас приблизился к таинственной незнакомке и попытался схватить ее за плечи, покрытые легкой тканью черного платья. Руки его были совсем близко, когда девушка растворилась в воздухе. Она появилась из ниоткуда и ушла в никуда. Ее божественной красоты тело рассыпалось золотой пылью по холодному утреннему песку. В ладонях Матиаса остались лишь сахарные крупицы, которые падали на берег сквозь пальцы.

Наш герой вернулся в хижину и бросился писать портрет незнакомки. Матиаса трясло от возбуждения. Он сделал двенадцать набросков ее лица на тростниковой бумаге и равномерно распределил их по комнате. Затем вышел на задний двор и подрагивающей рукой обрисовал лицо и плечи девушки в черном. На другом холсте он написал ее в полный рост.

Наброски и портреты вышли неказистыми, потому что Матиас торопился. Он с нетерпением ждал завтрашнего утра, когда вновь увидит черное платье. Ночью он не сомкнул глаз и несколько часов пролежал в лихорадке. Пот прошибал его и стекал на грудь. Матиас ослабел и не мог подняться с кровати. Он махал руками, словно помешанный, и постоянно косился в сторону двери: придет она или нет. Лунный свет проникал в комнату через единственное окно и освещал картину серебристыми лучами. Взгляд Матиаса был прикован к полотну. На какое-то время он забылся и растворился в приятных видениях: ее рука была в его руке, а элегантное платье не превращалось в поток алмазных песчинок. Спустя мгновение он проснулся в одинокой хижине и забился головой о подушку.

Небо еще не пробудилось от спячки, когда Матиас вылетел из дома и пулей побежал на берег. Он знал, что сегодня встретится с ангелом, случайно упавшим на землю.

Предрассветная дымка накрыла небо. Бедный художник утратил способность мыслить трезво, мучительное ожидание сдавливало его сердце. Он начал задыхаться и расчесал кожу на груди до крови. Ноги его с трудом стояли на месте. На берегу было тихо: ни чаек, ни бородатых рыбаков, ни пьяниц – здесь царила пустота. Матиас упал на песок и стал выводить указательным пальцем геометрические фигуры. Он жаждал увидеться с ней. Он согласился бы неделями жить без еды и воды, только бы она повернулась.

Забрезжил рассвет, скалы пронзили солнце, и девушка в черном шелковом платье помчалась к «Dos montanas». Матиас бросился следом. Он протянул дрожащую ладонь к ее растрепанным волосам, и они обратились в пыль. Он поймал воздух. Ветер разбрасывал золотые крупицы вдоль шипящего моря. Матиас рухнул на песок и обрушил на него свои иссохшие кулаки.

История повторялась изо дня в день. Матиас появлялся у моря задолго до рассвета и высматривал призрачные очертания незнакомки. Он настигал ее, протягивал руку, и его мечта обращалась в прах. Он обгонял девушку, чтобы перегородить путь и взглянуть ей в глаза, а она разлеталась и исчезала на целые сутки. Если Матиас поджидал ее у самого подножья, она не являлась вовсе. Ритуал был простой: рассвет, Матиас стоит на том месте, где работал над картиной, черное платье скользит над белым песком и распадается на части. Матиас ни разу не коснулся ее кожи и не увидел ее лица. Со временем он утратил веру и перестал приходить на пляж.

Его спасали сны. В сказочных грезах Матиас гулял по пляжу с прекрасной девушкой, она смеялась над его глупыми шутками и улыбалась. Ночью он был счастлив. Он хотел спать вечно, он ненавидел просыпаться по утрам. Реальность его разочаровала. Матиас отложил кисть и не выезжал в город. Хижина стала его пещерой и его тюрьмой.

Надежда покинула Матиаса. Он начал жалеть о том, что сотворил ее из воздуха. Все изменилось в одно роковое утро, когда на сцену вышел человек с желтыми глазами.

3

Маленький город превращает городских жителей в кучу дотошных соседей, которые знают абсолютно все друг о друге. Кто где работает? Кто женат, а кто холост? Кто человек благородный и рассудительный, а кто бестолковый пропойца? Слухи распространяются с невероятной скоростью. Их передают из одного двора в другой, из пивной лавки в продуктовую, из церкви в магазинчик женской одежды. Этому способствуют болтливые дети и старухи, которым нечем себя занять. Трудно не засветиться. Так или иначе заглянешь в бар или заявишься на апрельскую ярмарку или пойдешь на петушиные бои, чтобы срубить куш на ставках. Каждая физиономия в городе на виду.

Человек с желтыми глазами оказался исключением из правил. Он утверждал, что живет в наших краях с самого рождения, но вот загадка: никто не знал его в лицо.

Осень подходила к концу, а Матиас так и не решался продать свою работу. Картина стала неотъемлемой частью его интерьера. В то утро он намеревался напиться до беспамятства и в очередной раз поглядеть на то, как девушка в черном платье исчезает на рассвете. Матиас положил в сумку бутылку вина и фрукты, затворил тяжелую дверь хижины и отправился на пляж. Тишина заволокла город, утренний холод навевал приятную тоску, шумная уличная жизнь сладко дремала под одеялом. Не спал только дряхлый священник, направляющийся к колодцу с пустым жестяным ведром.

Матиас устроился на своем привычном месте напротив зеленых скал и вытащил из бутылки деревянную пробку, украшенную виноградной лозой. Сладкий напиток растекался по губам и согревал тело. Матиас лег на живот и положил голову на сведенные в замок руки. До заветного момента оставалось не более десяти минут. Солнце выпрыгнуло со дна моря и полетело на запад.

─ Дивное утро, не так ли?

Матиас повернулся на звук хриплого шепота и увидел загадочного пришельца. Тот медленно кивнул и облокотился на трость, сжатую в левой руке. Правая рука незнакомца была изуродована, на ней не доставало трех пальцев. Он носил остроносые туфли из натуральной кожи, облегающий черный костюм в полоску, черную сорочку и галстук-боло, украшенный изящной брошью в форме яблока. Его черная шляпа была надвинута на глаза, так что Матиас видел только нижнюю часть вытянутого худого лица, покрытого рубцами.

─ Каждое утро здесь поистине волшебное, ─ согласился Матиас.

─ Вы кого-то ждете? ─ поинтересовался незнакомец, указывая тростью на холщевую сумку, набитую апельсинами.

─ Нет. Я сам по себе.

─ Не возражаете, если я составлю вам компанию?

─ Мне все равно. Садитесь.

Господин в черном костюме уселся на песок. На его правой щеке Матиас заметил глубокие шрамы, словно по скулам этого человека проехались острым тесаком. Глаза пришельца спрятались под полями шляпы.

─ Кто вы такой? – спросил Матиас.

─ Мое имя Драго. Я живу на побережье с самого рождения. Торгую драгоценностями на улице Серпента, к востоку от церкви. Не слыхали о «Лавке Драго»?

─ Ни разу не слышал.

─ Значит, вы не были в той части города. Жены богатеев меня просто обожают.

Драго достал из кармана брюк серебряный портсигар, а из внутреннего кармана пиджака двупалой рукой выудил золотую гильотину, заискрившуюся на солнце.

─ Закурите? ─ спросил он, протянув Матиасу серебряный портсигар.

─ Нет, спасибо. Обойдусь.

─ Напрасно. Знаете, для меня хороший день начинается с хорошей сигары. Иначе и просыпаться не стоит.

Лезвие гильотины отхватило обугленную макушку выкуренной на половину сигары, и Драго с наслаждением затянулся. Табак оказался до того крепким, что Матиас закашлялся, вдохнув едкую струю дыма.

─ Вы в порядке? Прошу прощения, лишь мои загрубевшие легкие переносят этот ядреный табак. Редкий сорт – бразильская штучка!

Матиас повернулся к пушистым скалам. Солнце стремительно приближалось к вершинам.

─ Уже скоро, не так ли?

Матиас так и подскочил на месте.

─ Вы о чем?

─ О той девчонке, ради которой ты притащился на пляж.

─ Вы ее видите? ─ удивился Матиас.

─ Все ее видят, но только мне известно, что она появляется из воздуха. Люди глупы и слепы, они думают, будто эта девушка все утро торчит на песке, а когда она исчезает, эти тупицы забывают о ее существовании.

Матиас думал, что ослышался. Его разум помутился, руки и ноги вдруг сделались тяжелыми, во рту пересохло. Он глотнул вина, откашлялся и спросил:

─ Мы не встречались?

─ Нет. Ты бы запомнил, Матиас.

─ Откуда вы знаете мое имя?

─ Скажем, я долгое время за тобой наблюдал.

─ Я никогда не видал вас в городе.

─ Я умею оставаться в тени. Тебе действительно интересно обсуждать эту бредятину?

─ Что вам нужно?

─ А тебе? Так и будешь глазеть на то, как он забирает ее?

─ О чем вы говорите?

─ Ой, да не прикидывайся! Ты сотворил шедевр, что тут скажешь! Ему это не понравилось, вот он и обозлился на тебя. Играешь не по правилам, я таких люблю…

─ Кто это ОН?

─ А ты пораскинь мозгами. Наш маэстро был чудо как хорош. И у отца крыша поехала от зависти. Ты червяк, сопливая букашка, скользящая под ногами. Но в этот раз переиграл его. Ты превзошел нашего старика. Он распылит ее по пляжу, согласно театральной брошюрке, а у тебя место в первом ряду. В этом твое предназначение?

─ Другой жизни у меня нет. Сколько бы ни пытался, не могу уехать отсюда. Черное платье не пускает меня. Она само совершенство, мой идеал, ─ сказал Матиас. Он усмехнулся и помотал головой. ─ Я до седых волос буду смотреть на то, как мое творение утекает сквозь пальцы… Уходите, сейчас она появится. Я хочу остаться один.

─ Я остановлю ее, Матиас.

─ Вы меня с ума сведете. Убирайтесь!

─ Я остановлю ее, ─ повторил Драго.

─ Каким это образом? ─ тихо спросил Матиас.

─ Каким образом? Да просто щелкну пальцами и все. Ты разве не заметил, как я раскурил сигару?

Матиас отмотал время назад: он не слышал трения спички о коробок и не слышал, как стальное колесико зажигалки высекает искру. Странное дело. Утреннее солнце достигло верхушек «Dos montanas».

─ Она уже на подходе, Матиас. Решайся.

─ Что я должен делать?

Драго встал и отряхнулся.

─ Пожми мою левую руку, и дело в шляпе.

Матиас поднялся и протянул свою загорелую ладонь к здоровой ладони пришельца. Кожа на костяшках пальцев у Драго была содрана начисто.

─ Просто щелкните пальцами, и она остановится?

─ Не совсем так. Любая услуга чего-нибудь да стоит.

─ И какова ваша цена?

─ Твой дар. Я его забираю.

Матиас отдернул руку. Девушка в черном платье побежала по своему привычному маршруту.

─ Она уходит. Подумай еще разок: ты перестанешь малевать свои никчемные полотна, зато эта девка будет с тобой. У тебя еще может быть нормальная жизнь, как у остальных. Доверься мне. Ты обрисовал девчонку со спины, но ее образ выстроен в твоем сознании. Такой она и явится тебе. Или так и будешь мечтать о ней, пока не сдохнешь?! Достигнет подножья, и ей конец. Другого шанса не будет. Я исчезну, и ты меня даже на краю света не отыщешь. Твое слово?

Матиас колебался.

─ Ни одной картины?

─ Ни одного рисуночка. Кисть просто выпадет из рук, причем сама. Десять метров до финиша. Ну же!

─ Я согласен. Лучше уже не напишу…