Гаврош, или Поэты не пьют американо

От любви до поэзии

тоже один шаг.

В ДК Ленсовета время остановилось. Все, как и 20 лет назад. Те же кресла, те же кулисы, и то же богемное кафе. Мы решили сесть в зале. Пришлось побеспокоить тех, кто пришел раньше, и нехотя приподнимался, пропуская и давая всем видом понять, что те, кто опаздывают, лишь отвлекают людей, которые пришли приобщиться к прекрасному. Мягкие красные кресла со скрипом поднимались секунд на семь и опять опускались все с тем же скрипом, приминаемые телами зрителей, предвкушающих действо.

Сели рядом с высокомерной женщиной, по виду главбухом, с синим платком на шее и в кремовом брючном костюме. На вид ей было за 40. Строгое выразительное лицо, аккуратно украшенное косметикой, слегка намекало, что она пришла сюда скорее за «неким смыслом», нежели за драйвом.

Это всегда один на один. Не надо юлить, называть эти вещи красивыми и изысканными словами. Она либо дошла до тебя, либо нет.

Тебе может казаться, что ты сидишь, а она там пляшет. Что твоя позиция в засаде, за десятком рядов. Что ты упакован и уверен в себе. Еще у тебя есть ключи от авто, стоящего за углом. В конце концов, твой кошелек не пуст, а это тоже какой-никакой, но вполне весомый аргумент. Это дает чувство уверенности и стабильности. Но не здесь. Не обманывай себя. Игра заключается в том, что в зале вас двое – ты и она, и она хочет тебя достать. Очень хочет. И ты тоже этого хочешь. Но, возможно, ты «взрослый» и потому играешь в прятки, спрятавшись в десятом ряду. Правда в том, что она ищет тебя, постоянно ищет. Ее прицел рыщет по залу, подобно прожекторам из фильмов про войну, разыскивающим самолеты, для того, чтобы высветить их на ночном небе. Высветить и больше уже не упустить. Если она тебя достанет, то назад пути не будет. Ты попал и ты пропал. Это страшно. Ты ведь цивилизован, и многие вещи сейчас могут показаться вне приличий. Таковы правила. Потому прятаться надо лучше. А она будет искать еще громче. Так ей легче. Но зачем-то ты сюда пришел, а значит, она тебя уже зацепила. И остается только подсечь. И если она не нашла тебя даже на «Винограде» или на «Небе», то что ты будешь делать, когда начнется «Земляничная»? Что чувствуют змеи, когда слышат дудочку факира? Ты понимаешь сейчас этих змей? Это сидя за партой, ты высокомерно насмехался над змеями под рассказы учителя о каких-то там звуках, которые резонируют в голове существа, находящегося гораздо ниже тебя на эволюционной лестнице. Сможешь ли ты продолжать игру в кошки-мышки, если она вдруг выдаст «Актрису» в тот самый момент, когда ты уже колеблешься – вперед или назад. Быть или не быть? И кто ты? Охотник или жертва? Субъект или объект? Цель или стрелок? Если вы сольетесь воедино, то имеет ли смысл прятаться? От кого – от себя? А может взять и взобраться на сцену? Если ты больше не жертва, то может быть ты и есть охотник? Тогда почему ты не на сцене? А те люди, про которых по ящику говорили, будто они срывают с кого-то майку или рвут на части джинсы? Они действительно сумасшедшие? Я их жалею? Их нужно лечить? А если я не способен на большее, чем нажать кнопку телевизора (уже даже не телевизора, а пульта, лежащего под рукой), то какова мне цена?

Да, я опоздал, но не потому, что позволил себе отвлечься на что-то меньшее. Я вез Гавроша. Вы понимаете меня? Я вез из аэропорта Гавроша на ее же концерт в ДК Ленсовета. Она сказала, что без нее не начнут. И в этом, конечно же, была права. Потом я заскочил у «Петроградки» в общеизвестное заведение, где можно съесть гамбургер и пошел на концерт.

Женщина слева постепенно поднимала руки, потом она стала хлопать. Тушь текла по ее лицу, но она не замечала, раскачиваясь в такт ударным Митрича. Потом поднялась и побежала вперед, ее синий платок мелькал среди людей под сценой, приближаясь к «алтарю». Еще пару минут, и она карабкается на сцену. Нет, не карабкается, она взбирается, покоряя свой Эверест. Ведь Эверест у каждого свой. Ей многое пришлось преодолеть – ряды поклонников, локти, металлические ограждения и перекладины под сценой.

Над чем не стоит смеяться, так это над чужими Эверестами. Никогда не знаешь, что человек преодолел по пути к той точке, в которой он сейчас есть. И может показаться, что он катится вниз по социальной лестнице, а завтра окажется, что он пролетел мимо тебя на лифте, несущем его вверх со скоростью штормового ветра.

Последним, как всегда, стоял охранник, по центру, почти под микрофоном. Его каменные скулы и играющие желваки излучали сакраментальное «Ты не пройдешь!». Женщина знала, что тут и правда не пройти, она напряглась, но не сдалась. Она сжалась в комок, но не могла же она отступить на глазах у всего зала.

Она уже готовилась к последнему решающему прыжку, когда Гаврош произнесла в микрофон «Стойте». Она подняла руку и просто громко сказала: «Стойте!». Музыка замолкла, и в зале включили свет.

«Я прошу, чтобы вы пропустили эту женщину», – произнесла в микрофон Гаврош, смотря вниз.

Охранник не только посторонился, но протянул руку, помогая женщине взобраться на сцену.

Она долго что-то говорила Гаврошу на ухо и, судя по дрожащим плечам, что-то важное для нее, что-то, копившееся годами, (а люди часто говорят Гаврошу именно то самое, – то, что копилось годами).

Гаврош ее обняла, что-то шепнула, женщина развернулась и пошла в зал. Охранник снова подал ей руку, теперь уже как джентльмен, который подает руку даме, выходящей из лимузина.

Снова грянули ударные и музыка продолжила свой стремительный бег, смывая те мелкие преграды и шероховатости, что возникали на ее пути…

Вступление

Если красота решит наконец спасти мир,

то почему бы ей не начать с нас?

Когда все началось, мне было двадцать пять. Я решил записать то, что помню о Гавроше, пока воспоминания еще живы и не покрылись туманной пеленой, отделяющей нас от событий прошлого и делающей их нереальными и с каждым днем становящимися похожими на затертые корешки старых книг, про которые можно лишь сказать, что это точно случилось не со мной.

Мне все равно, что обо мне подумают мои товарищи. Я спрятался за границей общения. Все аккаунты удалены, и никто не знает ни моего телефона, ни адреса.

Я не знаю, было ли это на самом деле, или все только приснилось мне. Особенно сейчас, когда я живу далеко, и у меня все более-менее хорошо.

С каждым днем я чувствую, что друзья моей молодости становятся все дальше, их образы все более расплывчаты, и я хочу запечатлеть все это скорее для себя, пока помню. Когда ты меняешь место жительства и совершаешь скачок в другую цивилизацию, с другими устоями, обычаями, а главное, способами мышления, рано или поздно ты будешь обязан забыть прошлое. Забыть не полностью, но отречься, принять другие правила игры. Если ты уехал, то выходит, что у тебя была одна цель – уехать, а, значит, ты ее уже достиг. Ты победил, и неважно, какой ценой.

Но у меня нет чувства победы и свободы. У всех окружающих, кого удалось вытащить из панциря на откровенный разговор, это чувство есть, а у меня – нет.

Самое ужасное в том, что я перестал читать. Я потерял Маркеса и Пелевина, Улицкую и Бунина, Веллера, Кортасара и даже старика Толкиена. Пытался, заходил в магазин, брал книгу, листал ее минут пятнадцать и ставил на место. Что-то вдруг изменилось. Щелк – и больше неинтересно.

Гаврош как-то умудрилась ухватить жизнь за шкирку и оседлать страшную карму российского Поэта. Потому важно изложить подробнее те ее черты, которые, возможно, постоянно остаются за кадром.

Я так вам скажу: где хорошо Поэту, там будет хорошо и всем остальным.

Я устраивался на работу, ходил на курсы, путешествовал, но она держит меня. Я знаю, что слишком многим ей обязан, что мой долг – отразить все так, как это осталось в моей памяти, ибо таков был наш негласный уговор, который я должен исполнить перед судьбой за то, что этот билет вытащил именно я. И пока уговор не будет исполнен, я не смогу заниматься чем-то еще.

Я покажу вам своего Гавроша, такого, каким она осталась в моей памяти. Когда ты далеко, то можешь ощущать больше свободы. Не безнаказанность, но возможность приоткрыть потаенные уголки, которые держишь закрытыми скорее из страха получить плевок прямо в душу – такой, после которого твоя раковина закроется уже навсегда.

Нет поместий и графств, где можно было бы «провести пару лет вдали от городской суеты», лениво макая перо в чернильницу и предаваясь воспоминаниям и думам о былом. Если не газета или «ящик», то сети тебя достанут на Гоа или на Южном Полюсе. Где бы ты ни был. Так зачем ждать?! Лучше раньше, чем никогда. Нанесем удар первыми.

Вчера отдадим газетам, их век также краток, как жизнь шелухи, из которой они состоят. В конце концов, кому место на страницах наших книг?

Да, и вот еще что: грязи не будет, ибо к Поэтам грязь не прилипает.

Чирица

Смех да слезы, а чем еще жить?

Константин Кинчев

К нам в школу приехал Костя Кинчев. Неплохо, да?

У одной девочки, что училась на год младше, мама работала в рок-клубе, и она договорилась с КК о небольшой халтуре. По счастливому стечению обстоятельств моя мама с той женщиной была хорошо знакома и сообщила мне об этом первому в школе.

Конечно, все это не могло случиться, не будь в школе директором не кто иной, как настоящий учитель – Леонид Франциевич Чирица.

Леонид Франциевич был человеком справедливым, интеллигентным и мудрым. Он сколотил вокруг себя команду, в которой людей с мышлением обыденным и стандартным почти не было… Видать так уж положено, чтобы человек интересный был слегка не от мира сего. Но только слегка, конечно, иначе в школе долго не проработаешь. Определенная степень ненормальности – это явный показатель правильного хода вещей.

Леонид Франциевич мог рискнуть, когда дело того стоило. Учителем физкультуры у нас был Дим Димыч, человек, побывавший в местах не столь отдаленных (как часто бывало, ни за что). Но человек правильный, а потому вопреки всем законам ленинградской школы времен эпохи застоя Чирица взял его учителем, подставляя себя, но воплощая тем самым справедливость.

Про Чирицу в Веселом Поселке ходило много историй – интересных и непонятных. Но я расскажу только то, что видел сам.

Как-то на уроке политэкономии Чирица вызвал моего друга Хауса к доске.

– К доске пойдет … Русаков, – объявил он своим знаменитым басом.

Хаус не знал вообще ни черта. Просто полный ноль. Но ни один мускул не дрогнул на его лице. Хаус был Игроком с большой буквы. Он всегда шел до конца. Он не колебался и не переминался с ноги на ногу. Четко чеканя шаг, он направился к доске, отбросив в сторону любые сомнения.

– Садись, мальчик! Садись на место! – почти закричал вдруг Леонид Франциевич громовым голосом, словно рок-идол, призывающий к поднятию рук.

Класс замер в ужасе.

– Пять! – еще громче произнес Чирица, ставя в журнал жирную пятерку. – За выход ставлю тебе пять. Молодец! Вижу, что знаешь!

Таким же шагом Хаус прошел на место, хлопая по подставленным ладоням.

Алиса

Я начинаю путь,

Возможно, в их котлах уже кипит смола,

Возможно, в их вареве ртуть,

Но я начинаю путь.

Константин Кинчев

Последующие дни прошли в диком напряжении и ожидании. Спать и есть я не мог, также как и концентрироваться на домашних заданиях и контрольных.

Наконец, настал день «Х». С утра школа гудела как улей. Атмосфера уже была наэлектризована. Больше всего я опасался отмены – ветер перемен в 1988 был еще скорее легким дуновением, нежели всесокрушающим штормом.

Все скинулись, кажется копеек по двадцать.

Ситуация усугублялась тем, что за пару месяцев до того и вышла знаменитая статейка «Алиса с косой челкой», согласно которой Костя кричал на концерте в «Юбилейном» фашистские лозунги. То есть жареным пахло по-настоящему. Режим хоть и скрипел, но болезненно огрызался.

Занятия в тот день тянулись бесконечно долго. Последний урок высидеть было уже невозможно, я ерзал как на иголках, и каждая секунда шла за вечность.

Костя приехал не один. В обойме были Шаталин и Петя Самойлов, то бишь, выражаясь языком простым и понятным каждому, были даже соло-гитара и акустический бас. А это не просто три человека с гитарами. Это уже была «Алиса».

Дикий вакуум тех лет и жажда музыки превращала их в фигуры, овеянные ореолом таинственности и демоничности. Слава Богу, не было Ютьюба, иначе никакой «Алисы» бы к нам не доехало. Ведь прав был дедушка Уильям, что: «Музыка – звуча со всех ветвей, привычной став, теряет вдохновенье».

Когда прозвенел звонок, и мы толпой понеслись в актовый зал, он уже был наполовину забит счастливчиками, имевшими в расписании меньшее количество уроков и предусмотрительно занявшими первые ряды.

Как и положено звездам, они припозднились, появившись втроем с гитарами за спиной. С важным видом человека посвященного и знающего я объяснил Хаусу, Егору и Сан Санычу, что вот тот блондин – это Петя, он на басу, а второй, поплотнее – Шаталин, он играет на сологитаре. Одноклассники удовлетворенно покивали, а потом начался концерт.

Более благодарного слушателя, чем дети не найти. Странно, что в школах не дают рок-концерты…

Кажется, все началось с длинной баллады куплетов из двухсот, про которую Костя объявил, что это баллада всей его жизни. Зал только начинал въезжать. Потом пошли «Путь в сторону леса» и «Картонный дом».

Надо отдать должное – зал они завели. Даже законченные ботаны, (а это был физмат), через час уже кричали и бесновались от восторга.

Там были песни, которые в акустике невозможно было себе представить, типа «Меломана» и «Красного на Черном», что-то из «Блокады»…, что-то вышедшее позже в разных альбомах, «Аэробика», «Осеннее солнце» и много чего еще…

Костя был терпелив, отвечал на все вопросы, общался с охоткой и поднял зал на уши. Акустика акустикой, а драйв тремя гитарами в школьном актовом зале они подняли нешуточный. Бесновались и хлопали все – и школьники, и учителя. Акустика – это акустика. У нее свои законы. Это – сидя и лежа. Это мягко. Но не на «Алисе». Странно, как можно акустической гитарой сделать быстрый танец. Костя – может. На «Экспериментаторе» учительница младших классов пустилась в пляс между рядами, забыв о школьных правилах. Потом кто-то из старшеклассников тоже ломанул выкидывать коленца. Взметнулись «козы», все как-то перемешалось, и навалилось ощущение абсолютного и правильного рок-концерта, со своими штормами, девятыми валами и тихими заводями-медляками.

Под конец они укачали школу «Лодкой», а завершили все «Моим поколением», которое мы пели хором…На последнем аккорде первые ряды ломанули на сцену, следующие стали перепрыгивать через скамейки, сметая их. Наверное «Алиса» не была бы «Алисой», если бы что-то не было сметено. Группу окружили плотным кольцом, выжимая автографы на все, что можно. Сан Саныч подсунул свой паспорт, ибо больше у него ничего не было. Паспорта у меня не было, поэтому пришлось подставить руку и не ходить в душ целый месяц…

Когда все закончилось, на стене школы имени принца Ольденбургского со столетней историей осталась красная буква А, придуманная человеком, который впоследствии устраивал концерты Гавроша…

Цой

Для меня вообще важно,

Чтобы мне было интересно жить.

Все остальное меня не интересует.

Виктор Цой

Сказка не закончилась. Второй волной недели через две нагрянул Витя. Да, так оно вдруг и случилось… На память остался смешной автограф и пара фотографий.

Витя был один в поле воин. Он не привез с собой никого.

«Группа крови» уже звучала из каждой форточки, примерно за год до того «Мелодия» выпустила альбом «Ночь». Но «Кино» не поднялась еще настолько, чтобы потерять свою притягательность, размытую в тысячах передовиц.

Школа была забита до предела, учеников соседних школ пытались отсеять с разной степенью успешности.

Витя задерживался, и ребята стали кричать наспех сочиненную пугалку:

Толпу не пускали в зал, казалось, что коридор не выдержит, разойдясь каменными швами, как куртка, лопнувшая на спине старшеклассника, выросшего за год на два размера.

Наконец, мы увидели его за окном. Появился он в черном пальто до пят и с гитарой за спиной, бредущий по слякоти от остановки 140 автобуса, совершенно один… Школа взревела так, что стекла затряслись от напряжения.

Все забились в актовый зал, и начался концерт. Витя расчехлил инструмент и вдарил по струнам, начав, кажется, с «Время есть, а денег нет…». Дальше пошли «Закрой за мной дверь» и «Огурцы».

К тому моменту, как началась «Группа крови», зал уже расслабился, и установился тот самый контакт, когда не имеет никакого значения – слышал ты эти песни раньше или нет, случайно ты сюда зашел или ждал этого мгновения последние недели. Зал превратился в единый организм, пульсирующий в такт ударов по струнам. И эмоции делятся на всех – независимо от возраста и положения.

Далее Витя выдал как старое, так и новое – от «Троллейбуса» до «Саши» и «Друзей».

В чем страшно признаться – так это в том, что мы потроллили Цоя. В конце концов, нам не было шестнадцати, да и Витя еще не был отлит в бронзе…Мой друг Хаус толкнул меня локтем в бок и сказал: «Давай спросим про Алису?»

Я сказал: «Давай».

Хаус написал записку: «Как вы относитесь к Алисе?», а я написал записку: «Как Вы относитесь к Косте Кинчеву?». Цой ответил что-то из разряда «Дружим…». Потом еще раз.

Через 15 минут Егор заслал еще пару таких же записок, которые выбросил. Бровью не повел. Тогда мы послали записку с просьбой спеть несуществующую песню «Огнемет» Витя удивился: «Ну…я не знаю эту песню». Зал заржал.

Тогда Сан Саныч послал записку: «Спой восьмиклассницу, а то руку сломаю». В конце концов, совесть взяла свое, и мы продолжили просто слушать концерт. Редкое двухчасовое счастье нахлынуло и поглотило, подарив восторг и таинство приобщения к чему-то новому, молодому, но сильному и пробивающему себе дорогу, пока еще не вымощенную кирпичом, а потому похожему больше на тропу, где за ближайшим поворотом таятся как неведомые сокровища, так и нелепые удары судьбы.

Зачем рассказывать, как пел Цой? Вы и так все знаете. Я расскажу Вам, как Цой не пел.

Из зала идет записка, и первый ряд кидает записки на сцену. Он их поднимает, читает, потом бросает в сторону и пару минут смотрит в стену. Вот так сидит и смотрит. А все молчат. Стоит гробовая тишина, а он сидит и смотрит. Тогда-то я в первый раз понял, что шаманы все разные, у каждого своя пляска, свои приемы, любимые ноты, и даже… свое молчание. Молчание покажет все. Слова, приемы, звуки – это антураж. И лишь молчание не обманет – шаман перед тобой или нет. Нет масок, нет движений, за которыми можно скрыть все, что угодно. Ты будешь сидеть и чувствовать его присутствие совсем рядом. Твой взгляд будет прикован к сцене, и ты просто побоишься шевельнуться, потому что процесс обоюдный, и ты можешь спугнуть, прервать то самое мгновение, когда энергия течет прямо через тебя, наполняя счастьем.

Молчание может быть пустым, как бездонный колодец, или напряженным, как натянутая струна. В напряженном молчании, том самом, где слышен звон пролетающей мухи, – и есть самая суть. Ты ухватил сладкое мгновение, когда шаман готовит новую пляску, он вот-вот дернется и начнет, но пока… пока все только на подходе. Чаша наполнена до краев, и тебе предстоит испить живительного напитка, не проронив и капли…

Анекдоты

Слова уст человеческих – глубокие воды;

Источник мудрости – струящийся поток.

Тора

Сан Саныч был человеком добрым и умным. Он был полноват, страстно изучал иудаизм и любил хорошую музыку. Больше всего он любил рассказывать анекдоты. Чаще всего это происходило так: на большой перемене Саныч важно объявлял:

– Есть новый анекдот про Штирлица, свежак.

Когда собиралось кольцо страждущих, Саныч начинал со смаком рассказывать:

– Ну, значит, подошел Штирлиц к сейфу, открыл его, да и вытащил из сейфа письмо Бормана. А Борман только кричал и вырывался.

Воцарялась жадная тишина, требующая развязки.

– А вы чего не смеетесь? Не дошло что ли? – вопрошал Саныч, с превосходством глядя на окружающих.

После того, как оригинальная версия просачивалась в умы окольными путями, Саныча останавливали на каждой перемене с требованиями:

– Эй, Саныч, расскажи анекдот про письмо Бормана!

Майк

И я пишу стихи всю ночь напролёт,

Зная наперёд, что их никто не прочтёт.

Зачем я жду рассвета? Рассвет не придёт.

Майк Науменко

В июне восемьдесят восьмого в перерыве между школьными экзаменами, мы пошли на

6-ой рок-фестиваль на Зимний стадион.

Сан Саныч, ярый поклонник «Аквариума» и «Зоопарка» отошел на 5 минут «за угол». В перерыве к нам подошел один из длинноволосых системщиков, коих тусовалось пока еще немало в местах, уже омываемых ритмами новой волны.

Волосатик предложил купить кассету какой-то группы с очень хорошими песнями.

– Чего за группа? – спросил Егор.

– «Зоопарк»

– Не слушаем такую… (у нас просто не было денег).

Волосатик понуро отошел. Через десять секунд к нам подскочил Сан Саныч с выпученными глазами.

Запинаясь и почти заикаясь, он стал чего-то лепетать, невнятно жестикулируя:

– А чего это …

– Что?

– Ну это… с вами… стоял…

– Да чего ты? рожай быстрее!

– Ну тут, я видел, тут… Майка.

– Да какая еще майка? Ты тридцать третьего что ли опился?

– Ну, вы идиоты что ли? Майк же к вам подходил. Что он сказал?

– Да ничего. Какую-то кассету предлагал купить. Мы его послали.

– Дебилы, вы же послали Майка…

– Ну и что? Мы пришли на «Ноль»! – гордо подняв голову, ответил Егор.

Суп

Друг познается в еде.

Константин Кушнер

Галя не любила суп. Она его ненавидела. Каждое утро Галина мама уходила на работу, оставляя суп в холодильнике. Суп считался необходимым элементом питания для растущего организма. Галин долг был, придя из школы, открыть холодильник, достать суп, разогреть его на газовой плите и съесть.

Вместо этого каждый день она делала так: придя из школы, открывала холодильник, доставала суп, подходила с ним к окну, открывала окно и выливала суп.

Эта нехитрая последовательность продолжалась изо дня в день. Но случилось так, что в один из таких дней под Галиным окном проходил Сан Саныч. Действо к тому моменту вошло в привычку и выполнялось Галей автоматически, т. е. в одной руке она держала книгу, которую читала, а в другой кастрюлю с ненавистным супом.

Топая из школы, Саныч в тот день почему-то решил пройти не как обычно, по дороге, а свернуть и прогуляться вдоль дома. Сворачивая, он, конечно, не знал, что Галя уже открывала дверцу холодильника. Пройдя еще несколько шагов, Саныч замешкался, ибо у него развязался шнурок. Он присел, когда Галя доставала суп и встал, когда она уже открывала окно.

Саныч успел сделать несколько шагов, когда сверху на него обрушилась спрессованная холодная жижа так и не разогретого супа, состоящего из картошки, макарон, моркови и даже лаврового листа. Пережив первый шок от удара и холода, просочившегося за шиворот, Саныч посмотрел вверх, а потом сделал несколько шагов вперед.

– Эй, вы там! А по е-льничку за такое не хотите?! – закричал Саныч, но ответа не было. Тогда Саныч зашел в подъезд и стал звонить во все двери на седьмом, восьмом и девятом этажах. Он матерился и громко ругался, поэтому никто ему не открыл, в том числе и Галя.

После этого Саныч отправился домой стирать форму.

– Саша, ты почему сегодня без школьной формы? – урок математики начался с вопроса Марии Николаевны к Сан Санычу.

– Представляете, Мария Николаевна, иду вчера из школы, и вдруг на меня сверху ледяной суп падает. Всю форму гады испоганили.

– Ну это тебе еще повезло, что не кипяченый. Радуйся – легко отделался, – пошутила Мария Николаевна под ржание класса.

Никто не заметил, что Галя сидит пунцовая.

Только через 10 лет на концерте Гавроша Галя призналась, что это она вылила суп на Сан Саныча. Ее так проняло на «Ты город», что она подошла к Санычу и сказала ему об этом. Она всю жизнь боялась признаться, но вышло так, что Санычу уже было все равно и он не обиделся. Странные вещи порой делают с нами песни.