- -
- 100%
- +
Он тебя любил [любовь]
Любовь к звездам
Отсюда стартовые площадки космопорта не видны – к ним нельзя, опасно, поэтому все всегда прощаются здесь. Серые бетонные плиты, устилающие поверхность, насколько хватает глаз, помнят тысячи прощаний и тысячи встреч. Но встреч, почему-то, всегда меньше.
Люси и Джозеф молчали. Просто обнимались, не глядя друг в другу глаза. Все уже сказано ночью, в которой не было сна и планов на будущее. Легкий теплый ветерок трепал длинные русые волосы девушки, едва уловимый запах которых Джозеф не спутает ни с каким другим. Запах дома, тепла, чего-то родного и ласкового, щемящего сердце.
Плиты под ногами видели очередное расставание, за которым должна быть встреча. Джозеф уходил ненадолго – всего на семь месяцев. Раньше уходили на годы, и почти никогда не возвращались. Раньше у звездолетчиков не было любимых, сейчас их ждут. Надеются на лучшее, смотрят на холодные звезды, верят и ждут.
Люси встречала Джозефа уже дважды, и сейчас верила, что через семь месяцев она снова увидит его. Потому что теперь звездолетчики почти всегда возвращаются.
Корабль ушел со старта легко, будто взмыла в небо слепящая голубая стрела, затмив своим пламенем свет Солнца. Через несколько минут, когда корабль уже исчез в пронзительной синеве, до Люси докатились громовые раскаты, возвестившие об очередном старте смельчаков к новым мирам. Семь месяцев. Всего двести четырнадцать дней в разлуке.
Любовь к женщине
Звездолетчики умирают быстро. Удар незамеченного метеорита или высокоэнергичной плазмы, прорыв кротовой норы в звезде, падение в черную дыру – яркая вспышка, и все – ни боли, ни отчаяния, ни последней мысли о любимой. Жизнь просто обрывается в бесконечной пустоте космоса.
Это происходит быстро. Почти всегда.
Но иногда звездолетчикам везет, и они умирают мучительно долго. Так долго, что успевают осознать свою гибель, попрощаться с родными, с Землей, со Вселенной.
Джозефу повезло. Он понял это, когда очнулся. Тела будто не было – неверное, его просто парализовало. Этого еще не хватало, черт побери. Зато глаза – самое слабое место звездолетчиков – были целы, иначе они сквозь розовые веки не видели бы слепящего белого света. Живой. Повезло. Необычайно повезло.
Только сейчас Джозеф осознал, что лежит, и лежит не в искореженных обломках своего корабля. Разбитые звездолеты так не пахнут – приятно, немного резковато, с примесью чего-то цитрусового. Хорошо. Где он? Может, в санитарном отсеке звездолета? Нет, в звездолетах пахнет совсем не так, да и свет там другой.
Наконец, Джозефу надоело гадать, и он, превозмогая подкатившие вдруг боль и тошноту, открыл глаза. Небольшая комната, белые стены, яркий свет. Необычные приборы, какие-то светящиеся панельки, блестящие трубки. Такого на Земле нет.
Джозефа будто током ударило. Неужели?! Неужели он нашел тех, кого сотни других безрезультатно ищут десятки лет?! Но… Но эта находка далась слишком дорогой ценой, возможно – ценой жизни всей его команды. И лишь он каким-то чудом остался жив.
Люси! Вдруг он вспомнил о ней. Люси ждет его, а он лежит здесь. И возможно, что он останется здесь навсегда. Осознание этого больно ударило в самое сердце, где родилась темная, тугая тоска, от которой хотелось плакать и ломать все, что попадется под руку. Но руками почему-то не удается пошевелить, будто их и нет вовсе.
Джозеф не знал, сколько он находится здесь. И где находится это «здесь». И сколько пролежал он вот так, вспоминая о Люси, о счастливых минутах, о ее тепле, ее ласке, ее глазах с дрожащими в уголках капельками слез…
Любовь к работе
– Пришелец умер, мы сделали все, что могли.
Этот момент рано или поздно должен был настать. Все силы вертузианской медицины были брошены на то, чтобы это случилось как можно позже. Нужно признать, что у врачей и ученых получилось протянуть жизнь пришельца на несколько суток. А ведь это – чужой, со своей биохимией, со своей анатомией и физиологией. И без трех четвертей тела, потерянных в катастрофе.
Появление пришельца задало очень много вопросов, а его гибель оборвала надежды получить ответы. К счастью, его нервная система оказалась очень похожей на нервную систему вертузианцев. Его память, высосанная до самого дна, способна рассказать о многом, но далеко не обо всем. Один индивидуум неспособен хранить в себе культуру всего народа и историю целой планеты. Чужой планеты. Планеты, населенной разумными существами. В Галактике это редкость, и будет непростительной ошибкой упустить возможность познать чужих.
Но пришелец умер, так и не осознав, где он оказался.
Даже после смерти чужой изучался, вертузианцы копались в его останках и сохраненной памяти. Это было интересно и… необычно. Может ли одно разумное существо, проникнув в «голову» другому существу, понять его? Вертузианцы думали, что может. Ведь разум – он в любой точке Галактики остается разумом, способностью к мышлению, анализу, абстрагированию, обобщению, созиданию… И неважно, на какой планете он зародился. Но пришелец оказался не просто чужим – он был Другим.
У пришельца были чувства.
Вертузианцы давно отказались от такой роскоши, как настоящие чувства – они только мешали развиваться, служили причиной ссор, раздоров и войн, были единственной причиной всех несчастий, и мешали идти вперед. Поэтому несколько тысяч лет назад вертузианцы перестали чувствовать. Они смотрят на мир беспристрастно, объективно оценивая его, разделяя все на абсолютную истину и абсолютную ложь. И теперь у них нет несчастий, а цивилизация неудержимо движется к самым вершинам прогресса.
Пришелец мог любить и ненавидеть, радоваться и страдать, удивляться и делать необдуманные поступки. Нет, не так. Пришелец любил и ненавидел, радовался и страдал, поступал так, как велит сердце, и полетел к чужим звездам не из беспристрастного научного интереса, а потому что ему так хотелось. Хотелось…
Это открытие разбило вертузианских ученых на два противоборствующих лагеря: одни утверждали, что чувствующая раса не может достичь технологически высот, другие верили, что раса, обуреваемая страстями, может чего-то достичь и оставить свой след в истории. Этот мирный спор, в котором ни один из оппонентов и на полтона не повысил голос, мог продолжаться целую вечность, но его нарушил один молодой вертузианец, не потерявший тягу к истинному знанию.
– Я стану пришельцем, приму в себя его разум, его воспоминания и чувства, я полечу на его планету, и все выясню лично! – голос с трибуны прозвучал резко, неожиданно, остановив все неспешные споры. Этот молодой вертузианец предложил что-то странное, но это может сработать. Почему бы и нет? Одним молодым вертузианцем больше, одним меньше – какая разница для сверхцивилизации?
Эрикко знал, что идет на риск. Но он рискнул, что так несвойственно вертузианцам с их прагматичностью и кастрацией чувств. Просто Эрикко, как и Джозеф, сознание которого он принял в себя, тоже любил. Любил работу, познание, истину. И он решил во что бы то ни стало докопаться до истины, положив конец спорам.
Несложная операция превратила Эрикко в Джозефа. Сложнее было воссоздать примитивный земной корабль, но и с этой задачей вертузианцы справились. Скоро корабль отправился к Земле с одним-единственным пассажиром – Эрикко в облике пришельца Джозефа.
…Эрникко было страшно. Он никогда не чувствовал страха, он не знал, что такое страх, но сознание Джозефа подарило ему страх. Эрикко, свернувшись в клубок, лежал на полу своей каюты, его тело бил озноб, из глаз текли слезы. Эрикко хотелось кричать, но крик густым колючим комом застрял в горле. Так вот что такое страх! Это… Это неприятно, испытывать страх неприятно…
…Люси? Да, это девушка, которую любил Джозеф. По телу Эрикко разливается что-то мягкое и теплое.
–Лю-ююю-си-иии – тянул Эрикко, пробуя это имя на вкус. Оно хоть и необычное, но какое-то… приятное. Ласковое. Родное…
… Эрикко со всей силы саданул кружкой по стенке каюты. Яркие острые осколки будто метеоры разлетелись по каюте, а по стене поползли тоненькие трещины. Злость сразу стала стихать. Хорошо. Легко на душе. Злость – это странно, это одновременно и приятно, и неприятно.
Странно и необычно чувствовать так, как чувствовал Джозеф. Наверное, все вертузианцы тысячи лет назад чувствовали так же. Жаль, что они разучились это делать. Жаль.
Он тебя любил
Он вернулся. Звездолетчики всегда возвращаются, семь месяцев – как одна минута. И почему-то он сказал, что больше никуда не полетит. Звездолетчики никогда не перестают летать, а он перестал. Прошли долгие годы, и он не разу не пожалел, что перестал летать. Или просто не говорил ей.
Сначала он был немного странный, но это нормально – все звездолетчики после долгого путешествия немного странные. А некоторые совсем странные. Но потом все стало хорошо, и она узнала своего любимого, своего родного и единственного в мире Джозефа. Того, кто стал ее мужем, другом, любовником, отцом ее детей и просто самым родным в мире человеком.
Они вместе радовались и грустили, они редко расставались и не заметили, как постарели. Только Джозеф выглядел чуточку моложе. Но он был звездолетчиком, а они все казались чуточку моложе своих сверстников. А потом старость взяла свое, и приковала Люси к постели, с которой она уже не встала никогда. Они не теряли присутствие духа, они разговаривали, они мечтали о том, как встретятся после смерти. И не заметили, как смерть подошла слишком близко.
Никогда не стареющий Эрикко, облаченный в старика Джозефа, сидел у смертного одра любимой, и плакал. Он давно перестал быть просто вертузианцем, он умел плакать.
… – Люси, Джозеф любил тебя больше жизни. Он отдал бы все, чтобы быть с тобой, прожить с тобой всю жизнь, состариться с тобой, и уйти с тобой в другой мир. Но эту жизнь – его жизнь! – прожил я. Я отнял его мечту. Но я нисколько не сожалею. Я узнал, что такое любовь и настоящее счастье. Спасибо тебе за это. И спасибо за это тебе, Джозеф…
Но Люси не слышала последних слов, она тихо ушла. Наверное, она уже была вместе с Джозефом, который ждал ее долгих восемьдесят три года. Звездолетчики всегда возвращаются. Особенно, если их любят. По-настоящему.
[любовь?]
… – Почему ты вернулся?
Все, наблюдать сразу расхотелось. Он достал сигарету, прикурил, сделал несколько глубоких затяжек.
– Ну… Я люблю ее, поэтому и вернулся. Без нее было плохо. Понимаешь, я весь этот год спать ночами не мог. Все время о ней думал.
– Хм…
Было темно, тепло и тихо. Над всем миром парила комета, и ей было все равно, что происходит на этой планете. А людям было все равно на комету, у них и своих проблем хватало.
– А говорил, что уже ничего нет.
– Мало ли что я говорил. Забудь.
– Да, конечно, забудь! Ты же при любом удобном случае рассказывал, что она там уже с кем-то живет, и даже рад за нее был. Значит, врал?
– Я не знаю. Вот правда.
– Эх, ты. Рад он за нее был.
Конечно, он не был рад. Он страдал. Он рвал и метал, он ничего не мог делать, зная, что она сейчас с другим, гуляет с ним, пьет, спит… Спит. Вот это больше всего раздражало. Да и сейчас иногда накатывает злость и обида.
– А что я должен был говорить? Сидеть и страдать? Да вам всем и первой недели моих соплей хватило, что я, не видел будто. Самому надоело. Понимаешь, мне самому надоело страдать. Я всегда любил ее, и мена раздражало, что я люблю ее, мне хотелось разлюбить. Понимаешь? Иногда я искренне сожалел, что в сердце нет выключателя, который одним щелчком мог бы выключить это чувство. Раз – и не любишь. А хрен.
– И что, сейчас ты счастлив?
Он не ответил. В воздухе повисло тяжелое молчание, и только красный огонек сигареты иногда вспыхивал, а затем он отправился в полет, упал где-то в траве, и тут же исчез.
– Не знаю.
– Что? Ты же так хотел снова быть с ней! А теперь не знаешь, счастлив ты или нет? Ну ты даешь.
– Слушай, а иди ты. Я тоже думал, что все будет просто. Ррраз – и счастлив. Но, видимо, что-то сломалось. И я не знаю.
– Хм…
После расставания он прошел через несколько этапов. Сначала он страдал. И даже плакал, даже не так – рыдал, закрывшись в ванной, смывая слезы водой. Он понял, как сильно любит ее, насколько он был плохим человеком, и какие возможности упустил. Потом он страдал от того, что узнал про нее и ее бывшего – ведь они снова были вместе. Это было самое страшное, это просто уничтожало его изнутри. Затем он принял все происходящее, и даже стал общаться с другими девушками, но… Но чаще всего это было просто дружеское общение. И почти каждой из них он рассказывал про нее, про расставание и свою плохую жизнь. Но, почему-то, нормальные девушки не любят нытиков, рассказывающих про своих бывших…
– А как же Марго?
Неожиданный вопрос вырвал его из задумчивости и макнул в реальный мир.
– А что Марго? – он помолчал в задумчивости. – У нас с ней ничего не было. И я ей всегда говорил, что ничего не будет. Никаких отношений, просто общение и секс. Ее это не устраивало, хотя она и уверяла меня в обратном. Но я не хотел врать ни ей, ни себе. И самое страшное, что я расстался с ней на следующий день после первой встречи с женой… Просто написал ей сообщение, что я снова хорошо общаюсь с женой, и все.
– Ну ты и мудак. Кто же так расстается – отправив смс?
– О, нет, я с ней не расстался по смс. Я сообщением поставил ее в известность. А на следующий день мы снова встретились, и я ей все сказал лично. Но сделал это лишь после того, как пригласил в гости и… Ну ты понял.
– Нет, ты точно мудак.
Да, это было плохо. Ни один нормальный мужчина не будет сообщать девушке о расставании сразу после постели. Но так получилось. Тьфу, вот это дурацкое «так получилось» – оно раздражает. Да, мудак. Но что было, то было.
– Так почему же ты несчастлив, если добивался и сам вернулся?
Он ничего не ответил. Он сам не знал. Это не объяснить. Здесь все складывается из мелочей. Она его все равно не любит. Потому что помнит своего бывшего. Секс стал скучным и не искренним. Она, по большому счету, и не хочет его. Надо вставать рано по утрам. Она обижается на всякие мелочи… Он уже и забыл, почему они раньше ругались, а теперь вспомнил. И снова появились мысли о расставании. Он пытается гнать эти мысли, но…
– Не знаю. Что-то не то. Но я не знаю, что.
А над всем миров парит комета, и ей все равно до людских проблем. А люди никак не могут разобраться в себе, и понять, чего они по-настоящему хотят. Придумывают себе проблемы, строят стены и опрометчиво дают обязательства. И страдают, страдают, страдают от выдуманных проблем…
[нелюбовь]
Кофе со сливками. Как она любит.
Разговоры.
Страстный секс. До изнеможения.
Покурить на балкон.
Ночной город завораживает.
Он ненавидел эти моменты – сразу после секса. Ему страшно не хотелось признаваться в этом себе, но приходилось – он получил все, в чем нуждался сегодня, и теперь хочется поскорее избавиться от нее. А потом, оставшись в одиночестве и тишине, что-нибудь посмотреть, почитать, поиграть. Может быть даже немного поработать. Хотя нет, лучше сериал посмотреть, там вроде новые серии вышли…
– Я вызвала себе такси.
– Что? – ее голос вырвал его из задумчивости, и он не сразу сообразил, о чем речь.
– Такси себе вызвала, скоро подъедет.
Она уже одета и причесана. Поправлен подпорченный ласками макияж. А в глазах – едва уловимая грустинка.
Она смотрит прямо в глаза, мучительно пытаясь понять, что происходит в его голове. Что происходит в его сердце. Но она слишком молода и неопытна. Точнее – он так думает.
Она уже привыкла, что приезжает к нему, а затем просто уезжает. Если это происходит днем, то он встречает ее, а затем провожает до метро. Но если раньше он почти всегда приносил цветы и стоял у метро задолго до ее приезда, то сейчас он уже стал опаздывать, да и руки заняты разве только телефоном. А если ночью, то все решается вызовом такси. Просто и так удобно.
Она уже давно все поняла.
– Я провожу тебя.
– О, это так щедро с твоей стороны! – попыталась она пошутить, и едва улыбнулась.
Он улыбнулся в ответ и пошутил, что ничего щедрого, и как он ее отпустит одну, он так заботится о ней, что должен лично посадить ее в машину, и даже посмотреть на таксиста, чтобы запомнить его в лицо…
Слова. Всего лишь пустые слова.
Он с неохотой одевается, берет телефон и ключи. Они едут в лифте. Он ее целует и щупает, ощущая приятные формы ее молодого сексуального тела. Она отвечает взаимностью. Все довольны.
На улице уже прохладно. Только что прошел дождь, в мокром асфальте отражается свет от фонарей и окон.
Таки еще нет, они стоят, обнимаются и целуются. Все, как полагается, только почти без разговоров. Но он уже дважды посмотрел на время, поежился от холода.
Приезжает такси, она садится.
– Позвони мне.
– Обязательно позвоню.
– До завтра?
– До завтра.
И завтра снова все повторится.
А может и нет, ведь завтра у него могут быть дела, и он не сможет встретиться с ней. Может вечером? Да нет, он будет утомлен дневными делами. И даже ни минутки на встречу? Что ты, дорогая, ни минутки…
Я вожу грузовик [подвиг]
Космос вне романтики
Стыковка центрального блока ГКМ-1875 с грузовыми модулями прошла на удивление легко и быстро, и стыковочная команда с Клеопатры скоро покинула грузовик. Пока шла предстартовая проверка систем корабля, капитан сверял маршруты со штурманом, параллельно принимая телеметрию и последние новости от местного ЦУПа.
Серая громада Клеопатры будто нависала над кораблем: эта двухсоткилометровая «гантель» занимала половину неба, поливая серебристым светом окружающие ее, как пчелы улей, грузовики. С этого расстояния было заметно, что вся поверхность астероида изрыта каналами, конусообразными ямками и холмами с острыми, ломаными краями, между которыми разбросаны крошечные землеройные комбайны, жилые и хозяйственные модули. На деле эти ямки и каналы были широкими и глубокими, до десятка километров, карьерами, из которых добывался почти чистый железоникелевый сплав, а комбайны, кажущиеся игрушечными, вблизи поражали воображение своими размерами.
На дальнем от ГКМ-1875 краю Клеопатры виднелось серое ажурное строение, усыпанное красными огоньками – это комбинат, построенный над мощной урановой жилой, к которой подступились буквально пару лет назад. Сегодня Сергей впервые везет два десятка тяжелых контейнеров с обогащенной рудой этого месторождения. Но остальные модули, как и обычно, заполнены почти пятью сотнями тысяч тонн железа и никеля. А среди огромных металлических блоков с блестящими, отполированными пилами боками, затерялось полторы сотни контейнеров с различными минералами, которые будут переработаны уже на Марсе.
– Клеопатра вызывает ГКМ-1875, ответьте. Прием. – слова диспетчера ЦУПа оторвали капитана от штурманских карт.
– ГКМ-1875 на связи.
– Ваше стартовое окно открывается через сорок две минуты. Доложите о состоянии бортовых систем.
Капитан в нескольких фразах доложил о том, что грузовик исправен, все системы работают в штатном режиме, стыковка грузовых модулей надежна, и корабль готов к старту. ЦУП отключился, а команда грузовика проводила последние приготовления перед стартом. Теперь оставалось ждать прохода большого спутника Клеопатры – пятикилометрового Алексгелиоса – и тогда, после «отмашки» диспетчера, можно будет начать рейс.
Обычный рейс по транспортировке добытых в Поясе астероидов полезных ископаемых – такие во внутренней части Солнечной системы каждый день стартуют десятками. Конечным пунктом почти всех грузовиков значится орбита Марса – на планете сейчас идут великие преобразования и стройки, которые остро нуждаются в ресурсах. И задача каждого капитана – доставить груз вовремя.
Романтика космоса
В представлении юнцов, только-только переступивших порог космического училища, космос – это хоть и опасно, но жутко интересно. Захламленные фантастикой умы рисуют захватывающие дух космические пейзажи, полные приключений полеты и не доступную простым смертным романтику дальнего космоса.
Поэтому по статистике треть курсантов покидает училище после второго курса: они испытывают жестокое разочарование от первых тренировочных полетов. В этих коротких полетах, где будущие пилоты пробуют управлять кораблями, вдребезги рассыпаются все фантазии и мечты.
Оказывается, это просто работа. Сложная, тяжелая, изматывающая работа. Но главное разочарование курсанты испытывают в первые недели первого дальнего полета. Потому что пилотам элементарно скучно. Они, на долгие месяцы заточенные в высокотехнологичной жестянке, созерцают лишь густую черноту космоса, усыпанную холодными иглами звезд. Если повезет с маршрутом, то удастся поглазеть на планеты, да и то издалека. И все, никаких красот, никакой фантастики, никакой романтики – только работа, инструкции, уставы и опасность навечно остаться в пронизанной солнечным светом пустоте.
Уже через несколько часов после старта Клеопатра превратилась лишь в одну из ярких звезд. Впереди, будто красный уголек, светит другая яркая звезда, которая через тридцать суток примет в объятия своего гравитационного поля семисотметровую тушу ГКМ-1875 – это Марс.
И только Солнце, маленькое, почти белое с фиолетовым оттенком Солнце разбавляет безмолвие и скуку космического пространства, в котором громада грузовика имеет не большее значение, чем пылинка.
Через трое суток грузовик прекратил разгон, и такая удобная для экипажа искусственная тяжесть исчезла. Но во вращение был запущен «бублик» жилого отсека, и люди снова смогли наливать воду в обычные стаканы. Лишь по капитанскому мостику медленно дрейфовал карандаш – в этой капсуле с прозрачным куполом всегда царит невесомость.
В космосе тоже есть начальство
Теперь капитан мог отдохнуть. Но отдыха не получилось – стоило Сергею покинуть мостик, как его тут же вызвал вахтенный. Обычно в это время ничего не происходит, а поэтому сигнал внутренней связи, раздавшийся в тишине каюты, заставил капитана немного удивиться.
– Капитан слушает.
– Товарищ капитан, мы только что получили сообщение, эээ… К нам прибывает гость.
– Гость? – Сергей понял, что не зря удивился. – Какой гость?
– Никак не могу знать, товарищ капитан. Связь была односторонней, мы получили сообщение о прибытии на наш корабль должностного лица, которое следует ждать примерно через восемь часов.
Сергей снова вернулся на капитанский мостик, дважды прочел сообщение, но теперь удивляться не стал – прибытию должностного лица на рядовой корабль Грузового флота не нужно удивляться, это лицо нужно без лишних вопросов принять и устроить. Благо, на судах типа ГКМ-18 достаточно кают. И ради должностного лица команде нужно надеть установленную уставом форму, да и вести себя соответственно.
Инспектор Главного управления прибыл на корабль спустя семь часов сорок девять минут. Он прилетел с Аспорины, где решал вопрос о начале промышленного освоения этого астероида. К инспектору был приписан служебный корабль, но в нем обнаружилась критическая неисправность, сделавшая невозможным свободное перемещение важного должностного лица по Поясу астероидов. Вот так инспектор и оказался на ГКМ-1875, добравшись до него на легком челноке.
Перед капитаном предстал Иван Петрович – щуплый высокий человек лет сорока, в пиджаке без галстука, в очках и с тонким кейсом в левой руке. В правой был планшет, от которого инспектор практически не отрывал глаза, решая какие-то свои инспекторские вопросы. Иван Петрович лишь однажды посмотрел на Сергея – острый, цепляющийся за все шероховатости взгляд в одно мгновение оценил капитана, будто проник в его душу, вытащил оттуда все самое потаенное, и снова утонул в голубоватом стекле планшета.
В последующие несколько суток капитан и инспектор не встречались, так как ни тот, ни другой не нуждались друг в друге, и их жизнь будто бы протекала в разных реальностях. Но капитана это нисколько не беспокоило.
Беда не бывает чужой
… – Товарищ капитан, принимаем сигналы SOS!
Слова связиста раздались как гром среди ясного неба.
– Сигналы SOS? – уже на бегу к капитанскому мостику переспросил Сергей.
– Да, терпит бедствие грузовое судно, но в сообщении указаны только координаты. Сигналы бедствия отправляются автоматическим передатчиком – на наши запросы корабль не отвечает, хотя расстояние до него позволяет наладить нормальную связь.