Проект «АДА»

© Денис Олегович Мещеряков, 2020

ISBN 978-5-4498-1904-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Смерть одного из моих давних пациентов повергла меня в шок. Это произошло рано утром. Я встал и только успел умыться, как раздался звонок. На другом конце была Лилия Каримова, директор Свердловской областной психологической больницы.

– Доброе утро, Паш. Извини за ранний звонок, но… он умер… Покончил жизнь самоубийством… – сказала Лилия

– Как?! Из-за чего?

– Его нашли с проломленной головой в общей полате, рядом с кроватью. Боже. Даже говорить трудно. Судя по следам крови на стене, он самостоятельно разбил её… – она помолчала, видимо, переваривая произошедшее. – Мы нашли записку. На ней написано твое имя. Я не показала её полиции и тем самым нарушила закон, но что-то настоятельно мне подсказывает отдать её именно тебе.

– Хорошо. Спасибо, что позвонила.

– Соболезную. Он был хорошим человеком.

– Я знаю… еще раз спасибо. Постараюсь сегодня заехать.

«Утро началось не с кофе. Я не знал, что и думать. Олег был здоров. И суицидальные настроения почти за девятнадцать лет в нем никак не проявлялись. За все время нашего знакомства он был скрытен и замкнут, но в его глазах всегда была жизнь. Что же могло заставить его так поступить?»

Я отправился в больницу около десяти утра, когда пробки по городу более или менее рассосались, и можно было без особых усилий проехать по объездной.

Олег, Боже. Сколько времени прошло? Познакомился я с ним, когда уже работал года два психологом. Тогда я еще был молод, мне было лишь двадцать четыре года, и только закончил бакалавриат, учился на магистра, на заочке.

Его привезла ко мне бабушка, Галина Федоровна. На тот момент ему было лет девять и родители беспокоились, что у него будет психологическое расстройство, с тем учетом, что он потерял брата и больше не видел мать и отца. Это явление было частым, после того как развалился СССР и по всей России пробежала волна анархии и разрушения. Тысячи детей оставались без родителей, с сестрами, с бабушками, и это если повезло. Зачастую они просто оставались одни на улице, либо их подбрасывали в детские дома. К счастью данная ситуация за почти двадцать лет, хоть и немного, но улучшилась.

Олег рос не в благополучной семье. Только с бабушкой, но на тот момент она еще работала и могла обеспечить внука всем, чем нужно. Обстановка была для роста молодого мозга не сказать, что наилучшей, но и плохой её не назвать. Единственное, что у него не было друзей как таковых, только одноклассники и однокурсники. Он был молчалив и разговаривал только с бабушкой и со мной; и то не сразу, лишь через пару сеансов.

Из всего этого я не понимал, почему его решили привести ко мне? Ответа так и не получил за все время, что общался с Олегом и его родителями. Он не знал, а Галина Федоровна не говорила, хотя было видно, что дело тут не только в том, что мать с отцом не хотели его видеть сына.

Я подъехал к красно-белому зданию, по форме напоминавший обрубленный трезубец без рукоятки. Здание было построено до перестройки и не ремонтировалось, по крайней мере, внешняя часть. Все так же стояли деревянные окна, небрежно покрашенные в белый цвет, с решетками на первых этажах.

Меня встретила Лилия. Она все так же была стройна и красива. Белый халат подчеркивал её черные как смола волосы и самые неземные глаза, которые я всегда видел, лишь закрывая свои.

Мы поприветствовали друг друга, и она проводила меня в свой кабинет. Мы молча поднимались, думая каждый о своем. О чем думала Лилия, я мог только догадываться. Возможно, о многочисленных делах главного врача, которых со смертью Олега стало вдвое, а может и втрое больше. Не представляю даже, сколько бумажек ей необходимо заполнить, подписать, сколько печатей поставить. Россия, страна бюрократов. Думается мне, это из-за лесов. Таежных лесов на севере страны, из которых делается бумага. Но так думаю только я. Почему? Не знаю, может, потому, что мы можем благодаря этим лесам обеспечить нашу страну огромным количеством бумаги. Странное предположение, но почему бы и нет. Есть, конечно, более рациональное объяснение, но оно мне пока неведомо. Как неведомы и мысли Лилии, пока мы поднимались на четвертый этаж.

Мед братья и сестры ходили по коридорам занятые своими делами. Пациенты думали, что заняты какими-то своими делами, и поэтому так же ходили по коридорам.

Мне всегда было любопытно наблюдать за людьми. Каждый был по-своему красив, что ли. В особенности, с психическими расстройствами. Для них весь мир не стабилен и не нормален. Для них мы не нормальные, чокнутые, нестабильные. Мы для них занимаемся чем-то несуразным и странным. Забавно, не правда ли? Что же происходит в их голове в моменты помешательства? Уверен, не только я занимался таким вопросом. Я часто встречал рассказы и выписки из газет прошлого века, когда лечение психологических болезней претерпевало ренессанс. Когда вопрос о том, что находилось в голове больных, воспринимался в прямом смысле, и чтобы узнать, им попросту раскалывали голову по полам. Мда… как они это делали, чтобы сохранить в целостности мозг, интересно?

Мы зашли в кабинет. Я отдышался, курение никогда не шло мне на пользу, да и возраст давал о себе знать. Слева от входа стоял большой шифоньер вдоль всей стены от входа и до окна, полностью забитый книгами. Учебной литературой в основном. Справа от входа на стене висели различные сертификаты и дипломы Каримовой Лилии Александровны. Не просто так же она заняла пост главного врача в первой психиатрической больнице столицы Урала. Посередине стоял большой монолитный стол, выполненный из какого-то дерева, вероятно, из дуба или из сосны. Коричневый, покрытый сверкающим на солнце лаком, с резными орнаментами по краям.

Я сел в одно из двух кожаных кресел, стоявших напротив стола. Лилия села в свое, директорское кресло.

– Паш, еще раз прими мои соболезнования. Я не знаю, как это произошло. Все было нормально. Он вел себя обычно, даже хорошо. Молчалив и застенчив, но ты говорил, что он всегда был таким. Мы и предположить не могли, что такое может случиться.

– Лиль, – сказал я. Реакции не последовало. Может уже простила меня? – все хорошо, не переживай, мы с тобой понимаем, что этого не вернешь и уже ничего не сделаешь. Нам остается только понять, что могло повлиять на такой исход. Ты говорила, он оставил записку мне? Она у тебя?

– Да. – она открыла верхний ящик в столе и достала аккуратно сложенные листы бумаги.

– Ого! – удивился я – Эта та записка?

– Ага. Вероятно, он писал её несколько дней. К сожалению его дневник мы не смогли сохранить, его забрали оперативники.

– Очень жаль. – Сказал я, забирая рукописи из рук Лилии. – Я могу также посмотреть на палату, где он находился?

– Да, но мне кажется ты там точно ничего не найдешь. Все, что можно, забрала полиция, даже щетку для зубов; на кой им щетка то сдалась, не понимаю.

– И все же…?

– Да, да, конечно. На втором этаже, сразу налево после лестничного пролета и до конца. Там будет общая палата из девяти койко-мест. Его была в крайнем левом углу, рядом с небольшим столом.

– Спасибо большое, Лиль. За то, что присматривала за ним.

– Ну, особо тут благодарить не за что… Ты извини, что не провожаю. Очень много бумажной работы. После того, как назначили главврачом, я не вылезаю из этих стопок бумаги, да нас решили переселить, поэтому… извини.

– Понимаю. До встречи. Надеюсь, в следующий раз увидимся при более приятных обстоятельствах и в месте по лучше.

– Будем надеяться. Всего доброго, Паш.

Она принялась разгребать кипы бумаги, стоящие на столе. Я встал и вышел из кабинета. Спустился на второй этаж и зашел в палату где ранее нашли труп Олега, прямо напротив его спального места.

В палате никого не было. Койки были пусты. Видимо пациенты были на процедурах или на прогулке. Или их просто всех на время переселили в другие палаты, чтобы не вызывать панику и так у эмоционально неустойчивых больных.

Я подошел к столу. На нем ничего не было. Это был простой пластмассовый стол на алюминиевых складных ножках. Вероятно, его поставили по просьбе Олега. Кто-то из санитаров был его поклонником. Олег был писателем. Неплохим. Рассказывал, что смог построить дом, благодаря ипотеке конечно – в России сейчас без нее никак, но гонораров с продажи книг хватало, чтобы вовремя её гасить. Жаль, что он больше не напишет.

Осмотрев стол и тумбочку, я не нашел ничего, все было вымыто и убрано; может, санитарами, может, полицейскими. Посмотрел в окно, выходящее на парк, где гуляли больные. «Значит, все-таки прогулка» – подумал я.

– Что же подвигло тебя, мой друг, сделать такое с собой? – этот вопрос не давал мне покоя с самого утра.

Я знал, что ответ кроется в его последнем письме, но почему его не показали полиции? Да, оно адресовано мне, но это же существенная улика, которая могла бы прояснить ситуацию. И его невозможно было не заметить при обыске. Значит, его нашли санитары, когда обнаружили тело.

Я не стал возвращаться к Лилии, чтобы расспросить. Это не совсем моё дело. Все-таки она прочитала то, что там было написано до того, как приехала полиция, и написанное побудило её отдать непосредственно мне эти записи. Я так и не решил прочитать их сразу, потому как не смог долго находиться в помещении, полностью пустом и холодном, словно окоченевший труп. Как пустая бездна, оно будто бы высасывало из меня душу. И меня не покидало ощущение, что кто-то есть рядом. Может Олег? Его остаточная проекция, мысли, чувства, может они до сих пор витали в этой комнате, а может что-то еще.

Выйдя из здания, я сел в машину и направился в свой офис, находившийся в центре Екатеринбурга. Часы показывали половину одиннадцатого. Как ни странно, клиентов сегодня было немного, девушка-подросток, с комплексом неполноценности из-за развода родителей. Банальная история, о которой не задумываются родители и не знают, какой вред в итоге наносят своему ребенку. Ещё вдова, двадцати лет от роду, которая посещала меня лишь для виду перед родными своего почившего мужа, скончавшегося от сердечного приступа в возрасте семидесяти восьми лет. Как необычно.

Глава 2

Попрощавшись с последней клиенткой, я решил отпустить секретаршу пораньше и побыть в офисе один. Многое стоило обдумать. Не хотелось ехать домой, там все равно никто не ждал.

Из окна на одиннадцатом этаже одного из бизнес-центров открывался чудесный вид на вечерний город. Солнце начинало потихоньку приближаться к горизонту. Задержался я дольше, чем рассчитывал.

Я сидел в своем кресле, повернувшись к окну, из которого открывался панорамный вид на железобетонные и стеклянные монументы, словно вытесанные руками человека из монолита.

«Ты боишься, боишься его письма. Письма человека, который был самой большой загадкой в твоей жизни. Ты так и не смог понять, в чем была проблема, и помочь ему, по-настоящему помочь. В его письме ты боишься, что все раскроется. Так просто. Без каких-либо умозаключений и раздумий. Все будет написано черным по белому. И ты злишься, что не ты решил эту загадку».

Переборов все свои эмоции и взяв все под контроль, я достал из сумки сложенные вдвое листы бумаги. «Для Павла Александровича». Ты так и не престал называть меня по имени и отчеству.

«Здравствуй, Павел Александрович.

Прошу простить меня, что мои слова ты читаешь, а не слушаешь. Уверен, ты знаешь о стечениях обстоятельств, благодаря которым я оказался тут. Но не знаешь, что именно им предшествовало.

Поэтому это письмо адресовано в первую очередь тебе мой друг, а потом, на твоё усмотрение, можешь либо опубликовать его в какой ни будь газетке, либо оставить себе на теплую память обо мне; ибо эта записка должна оправдать меня, по крайней мере, в твоих глазах. Я прошу, чтобы ты к сказанному ниже отнесся со всей серьезностью и поверил мне, как я верил тебе. Ты меня часто спрашивал, что случилось со мной? По какой причине бабушка решила отправить меня к тебе на лечение? Но из-за того, что я не помнил, я не мог тебе этого сказать. Но из-за прошедших событий в мою голову вернулись частички когда-то разрушенных воспоминаний, и я составил картину целиком. Я для тебя так же составлю её по крупицам моей памяти и начну с самого начала. Знаю, многое для тебя известно, но, чтобы пазл картины моей жизни сложился полностью, необходима каждая деталь.

Первое, что я помню, это была комната. Светлая комната времен СССР. Большая антресоль, стоявшая у стены. На противоположной стороне стоял пружинный, двухместный диван. Обтянутый тканью, с деревянными темно-коричневыми подлокотниками, накрытый покрывалом с бахромой. На стене над диваном висел актуальный для того времени ковер. Красного цвета с разнообразными узорами цветков и растений. Каждая середина всех четырёх сторон скрепляла золотистая полоса, образовывая узор ромба. В середине образовавшегося узора находились распустившиеся бутоны роз лилового цвета, как будто бы живые, растущие прямо из стены. Рисунок был идентичен тому, что был на покрывале дивана. По всей видимости, на тот момент это был писк моды. Солнце откуда-то сверху испускало свои лучи в эту небольшую комнатку. Я очутился, непонятным мне образом, на кушетке, стоявшей возле окна спальни. На мне были шорты тёмно-синего цвета и такого же тона футболка. Люблю синий цвет. На тот момент мне было года три, а за окном стояло лето тысяча девятьсот девяносто первого.

Услышав, как замок в двери начал поворачиваться, я вскочил и выбежал в коридор пятикомнатной квартиры, которая принадлежала матери моего отчима. На пороге уже стояла моя мама в спортивной одежде и держалась за ручку огромной белой детской коляски, накрытой вуалью. Сзади стоял её мужчина, с бутылкой пива в руке. Она протянула мне батончик шоколада, сделанного из звезд млечного пути. В знак поздравления с появлением у меня младшего брата, меня даже удостоили чести назвать его. Решил назвать в честь лучшего друга, коим на тот момент был мальчишка младше меня на год по имени Саша. После этого я не совсем помню, как пролетели пару лет, и мой брат уже мог ходить и говорить. Я помню только попои моей мамы и отчима, вместе со мной. Пиво, которое они давали мне, было вкусное, по-моему, медовое. И я в какой-то мере рад этому, потому как именно из-за этих попоек я иногда испытываю отвращение к спиртным напиткам.

Мы жили в почти разваливающимся общежитии. На первом этаже однокомнатной квартиры, примерно девятнадцати квадратных метров вместе с кухней и ванной. Прихожая плавно и буквально сразу переходила в кухню. Слева от входа стоял столик, на котором находились приборы для готовки, в том числе электрическая плитка с лишь одной работающей комфоркой. Напротив столика находилась раковина и дверь в уборную. Под раковиной со временем появилась небольшая щель, через которую вылезали здоровенные крысы. Мы с отчимом ловили их при помощи разделочной доски и железного тазика и выкидывали в мусорные баки. Но что-то мне подсказывало, что они возвращались в свои норы под нашей квартирой, так как контейнеры под мусор находились всего-то в пятидесяти метрах от нашего дома, и я ночью порой видел, как небольшая тень трусила в сторону дома. Не помню, каким цветом были стены комнаты, но отчётливо помню красные, плотные шторы, впитывающие весь никотин, испускаемый моей мамой и её уже, на тот момент, не столь молодым человеком.

С братом мы спали на двухъярусной небольшой кровати. Мама с отчимом спали на двухместном диване у другой стены. У единственного окна в комнате стоял коричневый раскладной стол. Огромный даже в сложенном состоянии, неподвижный и вечный.

В верхнем левом углу находился на подставке маленький ламповый телевизор. В этой небольшой квартире, я провел лишь семь лет своей жизни. Брат меньше.

Глава 3

Интересующий Вас день начинался обыденно. Он шел за днем рождения моего брата, тогда ему исполнилось четыре года. Я встал, как всегда, рано, брат и мама еще спали, отчима не было дома. Саша встал вслед за мной. Он все повторял за мной, это свойственно младшим братьям или сестрам. Как и то, что он постоянно ходил за мной, как хвостик. Ввиду разузнанной жизни родителей, я был так же распущен и не упускал возможности улизнуть на улицу и отправиться в удаленные и заброшенные места нашего города и местных поселков.

Делал я это, конечно, с друзьями. Не поверите, но у меня были друзья, причем отличные. Убегали мы, дабы утолить жажду приключений, ну и в частности для того, чтобы в столь молодом возрасте покурить, собранные во время похода бычки сигарет, с друзьями в кустах, устроенных как пещера, накиданная из густых, сломанных веток; или где еще, где никто бы не мог нас увидеть. Кроме моего младшего брата, который всегда сновал за мною. Он конечно даже и не думал заниматься разрушением своего здоровья, но не упускал возможности пожаловаться родителям о том, что этим занимался я. Вследствие чего я очень часто и сильно получал армейским ремнем отчима по всему телу, с такой силой, что искры летели из глаз. И так как я был худощавого телосложения, то иной раз отключался и просыпался стоя в углу возле туалета, с окровавленными и ломящими от боли руками и ногами, которыми старался прикрыть голову и жизненно важные органы.

Поэтому я пытался всячески избегать брата и пытался незаметно уйти из дома или скрыться из его виду, дабы он не смог меня сдать родителям. Но он умудрялся постоянно нас находить, вследствие чего я очень сильно получал дома.

В этот день, мы с моими друзьями из двора собирались пойти в заброшенное здание, находившееся за общежитием. Раньше никто из нас не осмеливался туда зайти, особенно в подвал, так как мы были напуганы рассказами старших поколений о женщине, которая сгорела заживо; и ночами, находившись рядом с ним, можно было услышать её вопль.

Но жажда приключений была сильней и превзошла животный страх. Поэтому группа детей из пяти человек, с шести до восьми лет, собиралась в поход в здание, похожее на квадрат. С крышей из черепицы, имевшей четыре этажа из красного кирпича и большие, панорамные и разбитые окна, находившиеся только с лицевой стороны здания.

Самым главным было избегать брата, чтобы он, не дай бог, не увязался за мной. Мама все время пробыла дома, смотря какие-то телепередачи. Отчима так и не было весь день.

Смеркалось.

Я незаметно вышел во двор, в котором находилось шесть деревьев вдоль тротуара, после чего было пустое поле, заменяющее нам футбольную площадку с воротами, выстроенными из наиболее толстых веток деревьев. Свернул за угол и наткнулся на своих соплеменников. Иначе я их назвать не мог. Остальные, узнав о том, что мы намеривались сделать, шарахались и крутили пальцем у виска, провозглашая нас идиотами.

Жажда чего-то нового, неопознанного, а в особенности ужасающего сплотила нас. Эти же чувства не давали мне покоя дома, я при любой возможности и в любую погоду убегал и терялся на весь день. К тому же мне не прельщало похабная и беззаботная жизнь моей мамы и её ухажёра. Я не мог на него смотреть после того, что видел ночью, лежа на втором этаже двухъярусной кровати. Да и меня всегда мутило из-за того, что они пытались меня напоить и от души посмеяться над пьяным маленьким дитём. Моего брата, к счастью, данная ситуация обходила стороной, так как он был младше и по всей видимости из-за того, что он был первенцем отчима.

Наш отряд состоял из парней соседних дворов. Так как в моем либо не было таких же «адекватных», с горящими глазами, энтузиастов, либо они уже выросли и единственным занятием у них было это распитие пива или чего покрепче. Даже мои верные друзья отказались идти со мной, утверждая, что этого не стоит даже новая игровая приставка.

Я был удивлен, когда в руках своих соплеменников увидел палки, обмотанные тканью, похожими на факелы из приключенческих фильмов. Мне лишь удалось раздобыть только маленький китайский фонарик из кармана маминого пальто. Светил он слабо, но выбора у меня не было.

Собравшись с силами и дождавшись остатков соплеменников, мы подошли к задней стороне проклятого здания. Тут была только железная дверь, которая находилась на таком же железном подмостке серого цвета, покрывшемся ржавчиной настолько, что серого цвета почти и не было видно. Мы лишь стояли и ждали, когда один из нас наберётся смелости подняться и открыть дверь.

– Так на нем замок! Смотри, какой огромный. Мы его во век не откроем. Пошли обратно. – крикнул один из толпы.

Сначала все будто бы замерли, переваривая поступившую информацию, затем вся наша шайка выдохнула с облегчением и стала бурно обсуждать, что делать дальше. Самые смелые и отчаянные стали предлагать сломать замок, ведь не зря же мы все собрались здесь и прекрасно понимали, что, вернувшись домой, полюбому получим по полной программе от родителей и лучше получить за что-то, а не просто за прогулку. Посыпались возражения с другой стороны, так как такой замок сломать невозможно, если конечно среди нас не затесался начинающий медвежатник, после чего начались выяснения, кто такой медвежатник и сможет ли он своей лапой сломать замок.

В конце концов мне пришлось подняться и проверить замок. Я был не очень общителен, поэтому что-то обсуждать не хотел, да и не видел смысла, к тому же, гул от наших споров становился громче и мои родители могли услышать нас. Наша операция подвергалась провалу.

Поднявшись на поддон и подойдя ближе к замку, я дернул его, и он открылся. По всей видимости замок либо разъела ржавчина, либо попросту последний уходящий забыл закрыть на ключ.

Все замерли. Был сделан шаг к неведомому и это завораживало. Мы стали прислушиваться, но ничего. Мы так и не услышали вопли бедной женщины, которую сожгли заживо. Поэтому набравшись смелости, я приоткрыл дверь, на сколько это было возможным. Мне в нос ударил смрад, запах затхлости и гари. Настолько это было неожиданно и невыносимо, что из моих глаз брызнули слезы и я отстранился, чуть не упав. Все стояли и смотрели, ожидая, когда что-то или кто-то вылезет из щели и заберет всех своими щупальцами. Осознав, что все-таки произошло, они залились громким хохотом. После чего поднявшись все вместе начали пытаться открыть дверь по шире, так как благодаря моим стараниям щель была лишь в сантиметр. В ход шло все, что могло помочь: от палок с намотанной тряпкой до ругательств, которые на тот момент могли знать малолетние дети.

Приоткрыв достаточно железную дверь, чтобы любой из нас мог протиснуться в проем, все почувствовали зловонный смрад из темных глубин прошлого. Оклемавшись, отхаркавшись и придя в себя от запаха, мы, не теряя ни минуты, начали пролазить внутрь. Я протиснулся последним. Было темно, несмотря на то, что через щель в двери, через которую мы вошли, проливался бордовый солнечный свет. Темно было из-за плотного скопления детей на относительно небольшой лестничной площадке. Никто не осмеливался спускаться ниже по ступенькам, и всем приходилось толпиться наверху.

Высокий, для своих лет, парнишка, белобрысый и с большими передними зубами, похожими на кроличьи, все-таки решился ступить на лестницу пониже и зажечь спичками один из факелов, но мы так и не смогли ничего увидеть, только ступеньки, ведущие в темную бездну страха и отчаяния. Мы стали медленно спускаться, синхронно, как один живой организм, дыша при этом в такт сердечному ритму, который учащался при виде новой ступеньки, озаренной самодельным факелом.

Мы двигались медленно и бесшумно, отодвигая ногами мелкие камни, отколовшиеся от литых бетонных плит над нашими головами под действием гравитации. Пройдя с десяток ступеней, мы наконец-то вышли в небольшое помещение, пустое и холодное. Оно было нетронутым. Стены, как будто бы покрашенные в белый цвет совсем недавно, и всё! Ничего примечательного. По правую руку от лестничной площадки был проход, в который мы завернули, не думая. Дальше оказался коридор, несоизмеримой, на тот момент, длиной, так как лучи факелов не касались крайней стены прохода. Пахло гнилью и гарью сильнее. Мы стояли не как вкопанные. Боялись все. Это чувствовалось в дрожании света факелов. Тьма в конце коридора завораживала, манила и звала нас к себе, и мы пошли.

Продвигаясь вперед, я старался своим фонариком заглядывать в каждый открытый проем, но лишь разочарование ждало меня, ведь были только пустые комнаты с белыми стенами.

Неожиданно хлопнула железная дверь, находящаяся наверху, и в нос, с новой силой, ударил отвратительный запах. Сочетание гнили, разложения и горелой плоти, было настолько сильно, что из глаз брызнули слезы и половину отряда стошнило сразу. После они ринулись прочь в страхе перед темнотой, которая скрывала в себе нечеловеческий ужас.

– Вероятно, просто ветер… – попытался объяснить, вглядываясь в темноту, белобрысый школьник, но не сработало.