Гадание на реальности. Азбука арт-терапии

Есть два подхода к работе терапевта в группе: структурированный и процессуальный. В первом случае выбор используемых методик предсказуем, поскольку план сеанса довольно жестко определен изначально заданной целью. Во втором, работая с актуальными потребностями участников, терапевт сопровождает проходящий «здесь и сейчас» групповой процесс, развитие которого невозможно предусмотреть в заранее подготовленной схеме, – он вынужден импровизировать, опираясь на накопленный опыт и следуя здравому смыслу и интуиции.

Процессуальная работа – высший пилотаж в терапии, вряд ли посильный новичкам, поэтому, начав практику, я следовала торными тропами структурного подхода. Некоторое время можно было довольствоваться общераспространенными рисуночными методиками, однако, поскольку я работала с одними и теми же клиентами, вскоре этот источник иссяк, и мне потребовалось каждый раз изобретать что-то новое. Я стала разнообразить репертуар, беря за основу манипуляции и игры с произвольно выбранными окружающими предметами – печеньем, предназначенным для чаепитий в перерывах, бутылками с бытовой химией, которые стояли в уборной, – или предлагая участницам озвучить от первого лица тот предмет в комнате, который наиболее симпатичен им в их актуальном состоянии. Таким образом я начала постепенно осваивать процессуальный подход.

Результат оказался превосходным! Я полностью убедилась в том, что стимульным материалом проективной методики может служить все что угодно. Принцип работы остается неизменным – как было отмечено выше, человек бесконечно воспроизводит свою обычную, усвоенную в детстве модель реагирования.

Ниже я делюсь изобретенным мною упражнением, которое очень ярко иллюстрирует бессознательное проецирование клиентками своих актуальных проблем.

Арт-упражнение «реклама»

В какой-то момент моя постоянная женская группа, собиравшаяся на протяжении полугода, пополнилась двумя участницами. Готовясь к их первому занятию, я понимала, что новичкам будет не просто адаптироваться и разговориться, и потому искала способ облегчить знакомство. Давние участницы уже прошли через большинство разогревающих методик, так что необходимо было изобрести что-то новое.

Я принесла на занятие большую коробку с игрушками из шоколадных яиц, которые собирала для своей дочери в течение трех лет. Там были персонажи известных мультиков, разные зверушки, человечки и просто всякие мелочи. Прежде мы уже использовали эту коллекцию: сочиняли сказку и рассказывали ее от лица выбранного персонажа. В этот же раз я предложила участницам упражнение «Реклама»3: им следовало за пять минут срежиссировать рекламный ролик, задействовав в нем произвольный набор персонажей, и озвучить каждого от первого лица.

Неожиданно для меня самой упражнение сработало чрезвычайно эффективно: сразу же вслед за ним состоялись две терапевтические сессии!

С разрешения участниц публикую протоколы их психотерапевтических сессий, чтобы показать, как содержание «рекламы» связано с реальной жизнью этих женщин. Имена и узнаваемые детали сессий изменены.

Сессия «Чебурашка»

Юлия, 28 лет. Посещает занятия в течение года два-три раза в месяц. Ее постоянный запрос обусловлен проблемами в отношениях с сексуальными партнерами. В течение нескольких месяцев она часто меняла партнеров, среди которых была и женщина. Юлия прорабатывала тему отцовского домогательства, ранней смерти матери и множество других травм детства. В интимных отношениях она в какой-то мере воспроизводила отношения с родителями. Проанализировав свою рекламу, Юлия пришла к осознанию, что ее основная стратегия взаимодействия с другими людьми – очаровывать и соблазнять сексуально.

Для участия в рекламе Юлия выбрала Чебурашку в ящике из-под мандаринов и маму Муми-тролля в переднике и с сумкой. Муми-мама рекламировала свою сумку, позируя на ящике, как на подиуме; забившийся же в ящик Чебурашка был совершенно неприметен.

Сцена из сессии Юлии «Чебурашка».

Вот наш с Юлией диалог во время терапевтической сессии:

– Озвучь персонажей своей рекламы от первого лица, пожалуйста.

– Я большая белая муми-троллиха. У меня есть красивая, яркая полосатая сумка, в которую вмещается все, что я захочу туда положить!

– И кому ты, крутясь на пьедестале, демонстрируешь свою сумку? Что это за животные с длинными ушами?

– Мы какие-то левые зайцы, развесили уши и любуемся…

– А теперь озвучь от первого лица Чебурашку, который сидит в ящике.

– Я маленький испуганный Чебурашка, меня подкинули в ящике, я прячусь, но уши я держу востро, на меня давит какая-то бегемотиха, я сижу в ящике… в гробу?

Юлия начала плакать.

– Про что плачешь?

– Про детство…

– Что это за толстая бегемотиха на ящике, в котором ты сидишь, скукожившись?

Тут сессия достигла кульминации – произошло отреагирование чувств к матери. Та воспитывала Юлию в строгости и сообщила ей ряд собственных установок, которые дочь реализует теперь во взрослой жизни, буквально загоняя себя в гроб – так же, как когда-то делала мать, умершая от рака несколько лет назад. В связи с этим девушка испытывает множество противоречивых чувств, которые часто не может выразить: затаив вину и злость («о мертвых либо хорошо, либо ничего»), она оказывается неспособной раскрыть свою любовь к покойной. На сессии ей удалось осознать и выразить свои негативные переживания.

Как я уже говорила ранее, человек, «рекламируя» себя, презентует миру то, чем гордится, является таким, каким хочет видеть себя сам и казаться окружающим. Поэтому ведущая роль в этом ролике принадлежала «муми-троллихе» с сумкой, которую та и рекламировала. Я предложила клиентке психоаналитическое толкование образа сумки как вагины. Юлия признала, что в общении с людьми стремится соблазнять, то есть, образно говоря, завлекать своей вагиной.

Иная субличность в рекламе представлена Чебурашкой, убранным с глаз долой и помещенным в ящик под Муми-мамой. Этот подавляемый и отторгаемый аспект важно поднять на поверхность, интегрировать, принять, чтобы обрести личностную целостность.

Таким образом, моя гипотеза состояла в том, что клиентка, выставляя на обозрение присущую ей женственность и сексуальность и проецируя свое влияние и значимость на фигуру матери, компенсирует давление, которое испытала в детстве.

Когда Юлия озвучивала Чебурашку, я спросила:

– Кто загнал тебя в ящик? Кто эта мама муми-троллиха, которая стоит на ящике?

Распознав значимость фигуры матери, Юля выразила злость и удрученность, связанные со строгостью материнского воспитания, однако до стадии интеграции в этой сессии не дошла.

Возможным развитием сессии могло стать выражение благодарности за тот опыт, которым мать поделилась с дочерью, благословение дочери на самостоятельную жизнь из роли матери и интеграция субличностей через выражение любви и приятия. Увы, этого не случилось. Юлия остановилась, сказав, что еще не готова приблизиться к матери и обняться с ней. Сейчас она по-прежнему посещает женскую группу и работает именно в этом направлении.

Сессия «Котята»

Яна, 38 лет, посещала группу в течение года. Она работала над проблемой бесплодия и собиралась пройти операцию искусственного оплодотворения. В детстве Яну и ее брата воспитывала мать-одиночка. Брат погиб молодым, и мать, убитая его смертью, на похоронах сказала дочери, что лучше бы та умерла вместо брата. После этого Яна по-прежнему жила вместе с матерью, которая начала сильно пить.

Яна очень стеснялась матери перед своими друзьями и кавалерами. Муж «спас» ее от невыносимой жизни – клиентка часто говорила о вечной благодарности и большой любви к своему спутнику, однако секс с ним она воспринимала как неприятную и неизбежную обязанность.

Упражнение «Реклама» было для нее дебютным выступлением в нашей группе4. Она пришла на занятие с окаменевшим лицом, не улыбалась и не реагировала на шутки. Ее манеры странно не соответствовали внешности: выглядела она лет на 38—40, а говорила детским, «кукольным» голоском с интонациями обиды.

Для рекламы Яна выбрала четырех маленьких котят. – Озвучь своих персонажей от первого лица.

– Мы маленькие хорошие котятки. Возьмите нас кто-нибудь!

– И как это относится к твоей жизни?

– Понятия не имею.

– Ну, возможно, это не вся твоя жизнь, а лишь небольшой ее аспект?

– Не знаю… Это что, ты хочешь сказать, что котятки – это я? Меня кто-то должен подобрать?

– Это твои слова – не мои.

– Ну нет. Я не нахожу связи.

– А теперь попробуй сказать все то же самое, но используя положительные конструкции речи.

– Я теряю связь…

– Котятки тоже потеряли кого-то, к кому были привязаны. Кого?

– Не знаю.

– Там, в коробке, откуда ты брала котят, есть их мама-кошка. Они продавались вместе.

– Я не видела.

– Может быть, это они ее потеряли?

– Не знаю, хочу закончить упражнение.

Мы закончили упражнение и начали шеринг. Речь зашла о том, что Яне трудно общаться, потому что она часто не понимает, чего хотят от нее собеседники, – появляется чувство обиды, и она замыкается в себе, как капризный ребенок.

– А ты знаешь, что дети рождаются только у взрослых женщин, а у маленьких девочек не может быть детей?

После этих слов Яна заплакала и пересказала свой сон: у нее родился ребенок неопределенного пола, и она не могла понять, любит ли она его или он ей противен.

– Озвучь этого ребенка от первого лица. Как это напоминает тебе твою ситуацию?

– Моя мама, когда умер брат, на его похоронах сказала мне: «Лучше бы он жил, а ты бы была на его месте!»

– Мальчики тоже не могут забеременеть – только женщины.

Яна снова заплакала.

– О чем ты сейчас плачешь?

– Жалко себя.

– Жалко себя за что?

– За то, что я хотела быть девочкой, живой. Чтобы мама меня любила.

– Скажи ей это.

– Мама, я хочу, чтобы ты меня любила, хочу жить!

– И что она тебе отвечает?

– Я люблю тебя, но одновременно злюсь!

– За что?

– Ты так много двигаешься, не даешь покоя, ты такая неспокойная!

– Живая?..

– Да! Живая! Мертвая дочь была бы удобнее.

Тут клиентка осознала, что неизменное отношение к ней как к ребенку и соответствующая модель поведения матери не позволили ей развиться во взрослую самостоятельную женщину, способную иметь своих детей, и вынудили ее жить замерев, чтобы не нарушать покоя матери. Яна поняла, что, пытаясь сейчас забеременеть, она невольно отыгрывает тот же сценарий по отношению к своим будущим детям.

В дальнейшем клиентка решилась на операцию по искусственному оплодотворению и «временно» перестала посещать группу, поскольку, по ее словам, ей вредны острые переживания и волнения на занятиях. На сегодняшний день она не решилась возобновить терапию, матерью пока не стала.

Действенность данной методики объясняется тем, что она позволяет ярко и живо экстериоризировать затаенный конфликт, сделать его наглядным и тем самым помочь клиенту осознать глубинные паттерны, увидеть сценарий своего взаимодействия с миром, как бы разыгранный перед ним на сцене. Одним из основных преимуществ проективных методик в целом и данного упражнения в частности является возможность близко и в то же время безопасно рассмотреть истинные чувства человека, которые обычно надежно скрыты социальной маской и различными защитными механизмами психики.

Ощущение безопасности и расслабление клиента обеспечивается тем, что, во-первых, инсценируется не реальная, а вымышленная история, во-вторых, персонажем инсценировки выступает не сам клиент, а игрушка – таким образом, происходит двойная диссоциация. Игровой контекст и образность предметов, слов и действий позволяют изменять сюжет сценки, пробуя различные варианты развития и выбирая наиболее продуктивный. Вместе с тем, входя в различные роли, клиент осознает, что в каждой из них он неизменно выражает самого себя.

При таком подходе задача терапевта – выявлять и показывать клиенту, как каждый поворот сюжета обусловлен той или иной субличностью, оставляя за человеком свободу выбора сценария собственной жизни.

Методика «Тату»

На одном тренинге я услышала от ведущей фразу, запавшую мне в душу: «Запомни это и сделай себе татуировку на память!» Речь шла о том, что люди, сталкиваясь с проблемами и оказываясь в плену устойчивых паттернов поведения, часто игнорируют самые очевидные решения. Татуировка может стать постоянным напоминанием о привычном, не раз отыгранном сценарии и помочь осознанно найти выход из затруднительной ситуации. Хотя я не решилась вытатуировать себе на память эту фразу, она вдохновила меня на создание методики «Тату».

Нанося татуировку, человек использует кожу своего тела для того, чтобы выразить нечто очень важное. Это может быть демонстративное публичное заявление – вызов, бросаемый подростком общественным условностям, или утверждение уголовным авторитетом своего статуса – или, напротив, интимное самовыражение, скрытое от взглядов большинства людей.

Сын Федя встретил меня в дверях с такими «татуировками». Дети неосознанно стремятся выразить все, что у них внутри, во внешний мир, поделиться эмоциями, чтобы быть принятыми во всех проявлениях.

Таким образом, татуировка, являясь произведением проективного творчества, вполне укладывается в рамки арт-терапевтического подхода как практически готовая к работе методика.

Групповая работа может проходить по следующему плану:

Итак, у всех собравшихся есть по татуировке на каждой руке и еще несколько бумажек с указаниями от других участников. Далее следует сакраментальный вопрос: «Как это относится к нашей жизни?» Действительно, почему мы выбрали именно эту, а не иную фразу? Может быть, если постараемся, нам удастся вспомнить, от кого мы слышали ее прежде, кто запечатлел эту установку в нашем сознании? Возможно, откровением станут и фразы, которые предложили нам участники группы?

Во время занятий по этой методике клиенты часто переживают сильные чувства. Во-первых, сказывается отголосок исторически сложившегося в обществе предосудительного отношения к татуировке: недопустимо вторгаться в замысел Бога или природы и изменять само по себе прекрасное тело. Сейчас, при отсутствии сурового запрета, по-прежнему ощущается неоднозначность восприятия социумом самовыражения такого рода, поэтому у большинства из нас одно упоминание тату вызывает бурю эмоций, которые на занятии могут стать отправной точкой для начала сессии. Участники начинают вспоминать истории из прошлого, когда они, сделав или только собираясь сделать татуировку, незамедлительно испытывали противодействие со стороны родных, друзей или учителей. Такие воспоминания всегда окрашены яркими переживаниями и зачастую могут спровоцировать сессии, посвященные смежным проблемам.

Во-вторых, сильные эмоции вызывает в основном запретительный характер надписей. Выполняя задание, люди часто пишут себе указания в отрицательной форме: «Не тупи!», «Не верь!», «Не трепись!», «Хватит ныть!» Как правило, фраза, которую они наносят на левую руку в качестве напоминания, полезна по содержанию: это некая «заповедь» самому себе, способная в критический момент, при возникновении неразрешимого противоречия, помочь вспомнить и осознать препятствующие разрешению конфликта паттерны и, изменив устоявшуюся модель поведения, найти новый, более эффективный подход к ситуации. При этом по форме эта надпись является отрицанием, то есть запрещает, а не разрешает.

Я спрашиваю у участников группы об их татуировках, когда и от кого они в последний раз слышали подобные слова, и, естественно, почти всегда оказывается, что ограничения были восприняты в детстве от мам, пап и бабушек, которые, стараясь обучить ребенка правилам поведения и поделиться с ним жизненным опытом, использовали в основном запреты и различные указания, содержащие отрицание.

Однако человеческий разум работает, что называется, по модулю, и ребенок воспринимает содержание, а не форму высказывания. Когда мама говорит: «Не тупи!» – ребенок впадает в ступор, на «Не болтай!» он старается как можно скорее высказать свои мысли, а «Хватит ныть!» расстраивает ребенка еще сильнее – лучше бы его пожалели и выслушали. Так формируются паттерны поведения: приказ родителя усваивается на уровне семантики глагола, без учета запретительного характера, – тупи, болтай, ной…

На втором этапе участники получают обратную связь – узнают, какие напоминания предлагают им вытатуировать другие участники группы. Выясняется, что представление человека о собственном поведении совпадает с мнением окружающих практически на сто процентов! Поразительно, что при этом тот самый аспект, который человек ограничивает напоминанием с отрицанием, получает наибольшую поддержку в виде побудительных высказываний от членов группы: по сути, окружающие поощряют использование человеком его самого сильного ресурса, разрешают ему делать то, что он умеет лучше всего, то есть действовать в соответствии с устоявшимся паттерном. Так, женщина, которая сделала себе татуировку «Он врет! Не верь!», получила от группы записки «Доверяй, но проверяй!», «Не все козлы!», «А вдруг на этот раз повезет!», а другая, написав на левой руке «Не трепись!», получила семь записок с фразами «Трепись больше!», «Твоя болтовня прелестна!», «Продолжай болтать, в этом твоя сила» и т. п.

Итак, на левой руке участники склонны писать запреты, воспринятые у собственных родителей. Зачастую эти указания не способствуют разрешению конфликта, а, напротив, усугубляют его, создавая ощущение проблемной и безвыходной ситуации из детства, – таким образом, установка загоняет человека в замкнутый круг.

Например, участница, которая написала на левой руке «Не трепись!», в стрессовых ситуациях утраивает разговорную активность, и это смущает ее. Взглянув в такой момент на свою левую руку и прочтя мамин запрет, она вряд ли уменьшит свой стресс, скорее, наоборот, всколыхнет подавленные детские чувства. Это иллюстрирует сессия, отрывок из протокола которой привожу ниже.

Юлии 30 лет, она психолог. Вот наш с ней диалог:

– Иногда, когда я волнуюсь, я начинаю говорить без остановки. Такое впечатление, что я говорю одна, остальные просто не могут вставить ни слова. А потом я чувствую себя такой дурой!

– Можешь вспомнить какой-то конкретный случай?

– Это происходит каждый раз, когда я знакомлюсь с новыми людьми.

– И что тогда происходит, что ты чувствуешь?

– Я чувствую себя как бы обязанной их развлекать.

– А что будет, если ты не будешь их развлекать?

– Мне кажется, что тогда все будут молчать, и я в этом буду виновата…

– Виновата в чем? И перед кем?

– Это похоже на ситуацию из детства. У меня очень разговорчивые родители, и если в доме было тихо и все молчали, это означало, что что-то не так: либо они поссорились, либо что-то плохое случилось. Но когда они говорили и я говорила, родители часто говорили мне: «Помолчи!», «Не трепись!» или «Дай сказать старшим!»