Мальчики

Ещё в старших классах, девочкой, присматриваясь к одноклассникам – мальчишкам, я с сочувствием относилась к мамам тех, которые имели двух сыновей. Мне было жалко этих женщин, на мой взгляд, одиноких в семье, железных дрессировщиков в племени чужом, незнакомом. Казалось, мужское окружение не может пагубно не повлиять на этих «несчастных» матерей, делая их самих немножко мужчинами. Про себя я точно знала, что у меня будет дочка или дочки и только, в крайнем случае, один сын.

Судьба посмеялась над моими девичьими страхами, и послала мне одного за другим двух сыновей. Первого я родила на пятом курсе в состоянии боевой готовности: заранее написала диплом – научный руководитель, не мог нарадоваться на моё прилежание – всё порывался послать меня с докладом на Урал. Преддипломную практику защищала уже полным дирижаблем и ещё осталась недовольной: мне хотелось пятёрку, а преподаватель с ужасом поглядывая на мои почти девятимесячные габариты схватил зачётку и ничего не слушая вляпал четвёрку. Так я вышла на финишную прямую, полежала неделю на сохранении и вышла буквально перед родами подышать свежим морозным январским воздухом. Срок мне стоял 10 января. Здесь надо сделать оговорку: у нас в семье большинство дней рождений парные – сестра родилась в день рождения папиной сестры, сама родила в день рождения папы, наши с ней два сына родились в один день и так далее. Короче, я не подкачала и родила своего первого сына 11 января в день рождения маминой сестры Олеси. УЗИ в те годы ещё не было, поэтому для всех всё было сюрпризом, и то, что мальчик – приятным. Мои родители после двух дочек хотели внука. Свёкор и свекровь хотели продолжателя фамилии, счастливый отец по той же причине радовался, ну и я заодно со всеми была счастлива, тем более роды были терпимые, мальчик родился красавец 4300, ростом 60 см, темноволосый, смугло- розовый, как персик. Акушерки восхищались и поглядывая на измочаленную суточными родами меня восклицали: «Красавец, наверное, в отца» и почему-то добавляли: «Отец-то нерусский?» Кормить сокровище приносили отдельно, на руках, так как в общую каталку ребёнок богатырского роста не влезал.

Дома, рассматривая крохотные розовые пяточки, мама умилительно сказала: «Какой розовый, гладенький, как пахнет вкусно младенчиком» и добавила уже другим голосом: «А вырастет здоровый, волосатый мужик с вонючими носками».

Назвали сына Артёмом. Это был паллиатив, так как родня азартно предлагала разнообразные варианты, а свекровь, не стесняясь, обхаивала не свои. Решили назвать так, как не хотел никто, – и, тем самым, никого не обидеть. Артём – значит, здоровый, и действительно Тёма в младенчестве радовал крепким сном – уже к месяцу спал по восемь часов не просыпаясь.

Сумасшедшая соседка, восторгаясь Тёминой небесной красотой и улыбчивостью, восклицала: «Ну просто наследный принц республики!» В 7 месяцев у меня закончилось молоко, и до года Тёма жил святым духом, отвергая любой прикорм, зато потом стал есть мясо и до двух лет питался, в основном, мясом: языком и куриными ножками. В голодном Томске это составляло определённые трудности, но мы объединёнными семейными усилиями всё преодолели. Артём рос энергичным, любознательным мальчиком, склонным довольно долго к диатезу, что создавало определённые проблемы. Помню мы с мужем как-то купили (удалось) ящик персиков для уже семилетнего ребёнка, а у него разыгрался диатез. Ящик засунули под диван и стали ждать, когда болезнь пройдёт. По ночам выдвигали персики и начинающие подгнивать ели сами, остальные задвигали обратно. Через какое то время сообразили, что съели почти ящик подгнивших фруктов, а Тёма всё светился диатезной мордахой.

Время шло, жизнь протекала по путям, предначертанным свыше. Разведясь и выйдя второй раз замуж, мы переехали из Томска в Омск. Артём ходил в детский садик, затем пошёл в первый класс в Москве, куда мы вместе с мужем прибыли по делам. Наша жизнь втроём в Москве больше походила на выживание и бег с препятствиями. Муж снял комнату у диссидентствующего тунеядца Гриши, как позже выяснилось, с психиатрическим диагнозом. Жили втроём, в небольшой комнате, иногда вчетвером – это если радовали гости. Муж на стажировке в одном институте, я целыми днями ношусь, дописываю свою диссертацию, вечерами учим уроки, а по будням и выходным с провинциальным прилежанием и пониманием безотлагательности пытаемся окультурить ребёнка по всем известному реестру. Всё осуществлялось бегом и нахрапом, и конечно, были у нас обидные промахи и ляпы.

Притащила как-то Артёма в Кремлёвский дворец съездов на «Дон Кихота» – он был подхвачен мной после продлёнки и по дороге развивался за мной, как елец на кукане, не снижая скорости, я вознесла его в лучший на тот момент буфет страны (посещение элитного общепита входило в программу окультуривания). Время поджимало, поэтому мы с наскока набрали деликатесов и на запивку взяли два крюшона, как позже выяснилось, алкогольных. В итоге Тема запил банкет водой из-под крана в туалете, (к буфету было уже не подойти), а я наслаждалась Минкусом на повышенном градусе.

В довершении человеческой комедии моя дальняя московская тётя схватила инсульт прямо за рулём и была срочно госпитализирована. К моему расписанию добавилось кормление её пожилой мамы и посещение больной. Часов в сутках стало явно не хватать, время уплотнилось и закрутилось воронкой, мы с мужем мобилизовали скрытые резервы, расчёт шёл на минуты,… но Тёма жил по своим детским законам и правилам, и нас лихорадило. То мы вдвоём отдельно друг от друга пришли за ним в «Образцова», и я схватив его, что называется на подлёте, поволокла на заседание кафедры в МИНХ, где Тёма с толком провёл время изображая лифтёра с экзотичными для него африканцами. Телефонов сотовых ещё не было, и пока я после кафедры добралась до дома, персонал театра совместно с привлечённой милицией искали нашего пропавшего прямо из зрительного зала сына. В другой раз Артём был посажен в автобус до дома с ключом на шее. Я целеустремлённо нырнула в метро, а сынуля, тут же потеряв полученный на билет пятак, выскочил из автобуса, чтобы попросить у меня ещё, – и оказался один на площади. Советский ребёнок, воспитанный на дяде Стёпе, не растерялся, двинулся к ближайшему милиционеру и радостно заявил: «Дядя милиционер – я потерялся!» Выяснилось, что ребёнок не знает свой адрес в Москве, где работают в Москве родители – тоже не знает, зато знает, в какой школе он учится, и дорогу от школы до дома может найти. Далее с возгласом «Не боись, щегол!» Тёму загрузили в милицейскую машину, доехали до школы, а оттуда уже пешком дошли до дома. Открыли дверь и выяснили, что родителей нет, зато есть хозяин квартиры. «Дядя Стёпа» тут же выяснил личность нашего хозяина и, когда вернулся муж, – а он его дождался воспитующе заметил, что не гоже оставлять ребёнка одного с психически больным человеком, и на следующий день безвозмездно организовал наш переезд в другую квартиру, чистую и опрятную, в которой нашей соседкой оказалась психически адекватная валютная проститутка.

По возвращении в Омск наш сын продолжал радовать нас неизменной живостью характера: писал письма в детские газеты и журналы. Получал ответы. Однажды его даже возили по итогам какой-то викторины в Москву, в Останкино.

Между тем, время шло и мы с мужем решили завести ещё одного ребёнка. Решить-то решили, а он никак не хотел заводиться. Пришлось идти к врачам лечиться, и спустя время под грозные увещевания меня затолкали в больницу с «подозрением» на беременность сроком несколько дней. В обычном районном роддоме меня обидно обсмеяли, обозвали нецензурно профессора из центра «Мать и дитя», но тем не менее вкатили стимулирующие препараты и через неделю меня замутило, и беременность мне подтвердили. Мутило меня три месяца без перерыва и особой ненавистью я прониклась на всю жизнь к жареному гусю, которого неосмотрительно зажарила на новый 1986 год.

В остальном моя беременная жизнь протекала безоблачно за исключением того, что обо мне заботился не только муж, но и подросший 10-летний старший сын. Тёма, проинструктированный отцом, яростно выхватывал у меня из рук килограммовый кулёк с вермишелью, веером высыпая его в лужу на радость благодарно курлыкавшим голубям. Мне покупались килограммовые банки с пюре манго, и я их сладостно поедала, а мои мальчики говорили, что они манго не любят. Мечталось уйти в декрет, как положено, за два месяца. Но… вместо двух месяцев получился один – не могла же я бросить своих дипломников. Рожать поехала к мамочке в Томск в её огромную и перенаселённую сестрой и внуками квартиру. Целый месяц я безоблачно гуляла с моей тоже беременной подругой. Мы ходили в парки, ходили по одноклассникам, и я, и вся родня ждали девочку. Тому были причины. Нас у мамы две дочки, к тому времени у нас на двоих было три сына. Теория вероятности обнадёживала. Конечно, можно было сделать УЗИ, но что-то сдерживало.

Вова, (имя было условием согласия свекрови на вступление в брак ещё за пять лет до рождения ребёнка в честь отчима моего мужа) родился в день рождения своего двоюродного брата, и родственники ликовали, забыв про внучку-дочку. Только я три дня плакала, понимая, что обречена быть той самой мамой с двумя сыновьями. Наверное, сейчас бы сказали, что это была послеродовая депрессия, а тогда я, охрипшая, измученная тяжёлыми родами, со слезами смотрела на голубого лысого мальчика с синими пятками, слабо и невнятно попискивающего, и ничего не чувствовала.

Дома ребёнок не радовал. Он очевидно был слабенький, и на крохотных уголках ноготков появились точки нагноения. Участковый педиатр, помнившая Тёму, решительно сказала: «Будем выхаживать!» Мелкий Вова орал ночи и день напролёт, и первые полгода мы с мужем даже ели раздельно – ребёнок требовал постоянного укачивания. Тем не менее Вовка подрастал, и я как-то неожиданно для себя обнаружила, что целую пятки этому не оправдавшему мои надежды мальчишке. Вообще-то, оглядываясь назад, Вовке досталось. Пустяковая, но операция в 7 месяцев, серьёзная в 7 лет, и одна неудачная и, наконец, последняя операция в 21 год.

Теперь, спустя годы, когда Артёму уже 40 лет, а Вовке соответственно 30, иногда кажется, что моя быстро промелькнувшая жизнь, вместила очень много разнообразной и интересной работы, но мало радости общения с моими мальчиками. Время хватало только на обязаловку. Если повспоминать, то с Тёмой я несколько лет подряд отдыхала в Киреевском, но сначала я бегала при нём нянькой, а затем, когда он подрос, мы уже отдыхали всегда втроём с мужем. Партнёрского – только я и дети – отдыха не получалось. К тому же большая разница в возрасте между детьми. Вовка относился к Артёму как ещё к одному взрослому в семье: «Какой же Тёма сыночек (при росте под180), ты же , мама, его на руки не берёшь, в носик не целуешь!» Действительно, при десятилетней разнице в возрасте у меня получилось на определённом этапе не два сына, а два раза по одному. Может быть поэтому, а может быть потому, что Артём в 17 лет уехал учиться в другой город и с тех пор они уже никогда не жили вместе, братья выросли вежливо не дружными. Но тогда, почти тридцать лет назад всё было по другому. Тогда, только однажды мне удалось почти месяц, побыть втроём с двумя сыновьями, и случилось это в 1987 году в посёлке Крутая горка под Омском.

Этот посёлок городского типа действительно стоял на удивительно высоком для равнинного Омска яру, заросшем внизу на заливном берегу огромными кряжистыми ивами. На яру стояли ровными рядами ухоженные пятиэтажки. Мы поселились во временно пустующей двухкомнатной квартире с проходными комнатами с окнами на Иртыш. Жильё было запущено: в квартире долгое время никто не жил и сколько-то времени у меня ушло на приборку. А дальше началась наша беззаботно-размеренная дачная жизнь. Иногда мы втроём гуляли по городку, с пользой посещая гастроном, овощной и кулинарию. Но чаще спускались по длинной и крутой деревянной лестнице: я тащила одиннадцатимесячного Вовку, а Тёма тащил его складную коляску и прочие причиндалы. Внизу Вовка засовывался в коляску и мы двигались по дороге вдоль реки среди высокой и толстой празднично зелёной травы между перекрученных старых ив, похожих на столетние оливы. Высмотрев особо уютный бережок, песочной прогалиной уходящий в реку, устраивались на постой: расстилали покрывальце, высаживали на него Вована и смотрели, как Тёма плавает. Плавал он отлично, и было не страшно смотреть, как он сливается с водой: и ласточкой с ивы, и дельфином, и топориком. Вова круглил глаза и пытался проползти за братом, но по дороге удивлялся песку, начинал хватать его руками, подбрасывать, и от избытка чувств пытаться засунуть в рот. Приходилось брать естествоиспытателя на руки, заходить поглубже в воду и мыть в текучей воде замурзанную мордаху. Крокодилом подплывавший Тёма выныривал с гиканьем из-под воды, и Вовка заходился от восторга и смеха.

Постепенно мы освоились и стали разнообразить наши прогулки пикниками с поджариванием на прутике хлеба и колбасы. Дни стояли жаркие, и нам было лень в самую полуденную жару карабкаться к обеду по лестнице в гору с тяжеленым Вовкой и гремящей коляской, поэтому мы придумали укладывать его спать на берегу, а самим в это время жечь костёр, играть на песке в крестики-нолики – да мало ли что ещё. Дело в том, что Крутая горка как военный городок в будни работал себе и работал. Мамаши вроде меня не таскались на берег, а сидели уютными компаниями на лавочках в теньке и лениво и беззлобно сплетничали, приглядывая копошащихся в песочнице детей и покачивая коляски. Поэтому в будние дни весь берег Иртыша, чистого, протекающего выше города был наш, и мы ощущали себя отчасти Робинзоном, а где-то владетельным маркизом Карабасом. Дни тянулись, как ириски, – сладко и долго.

В тот день, расположившись привычным бивуаком на «нашей» поляне, мы долго строили башенки из песка, «пекли» торты. Вовка с трудом дожидаясь команды, крошил наши эфемерные творения.

После еды его против обыкновения, быстро сморило, и он заснул прямо на тёплом песке смешной в трусах и чепчике с козырьком. Обошлось без прихлопывания по попе под бессмертные «птички уснули в саду, рыбки уснули в пруду..» Мы с Тёмой переложили его в тенёк на клетчатое розовое байковое одеяльце, прикрыли лёгкой пелёнкой от мошек и с чувством пообедали печёными яйцами с хлебом, заели это дело редиской, купленной по дороге у бабулек, запили противно тёплым и сладким квасом и развалились с книжками под соседним кустом переждать полуденную жару.

Кажется, я даже вздремнула. Во всяком случае я осознала изменение пейзажа неожиданно резко: только что блёкло-голубое небо, угрожающе клубилось грозовыми облаками, сильный и прохладный ветер крутил ветки деревьев. Ивы разметали уже не серебристые пряди, а чёрные нечёсаные космы. Наш лагерь разметало: вывешенные на просушку купальные трусы валялись на песке, колясочка перевернулась, затухший было костёр раздувало ветром.

Было понятно, что даже разбудив Вовку, мы не успеем – пока до лестницы, пока взгромоздимся вверх, гроза догонит – вон она уже погромыхивает и зарницами полыхает. Тёма, как всегда в экстремальных ситуациях, понял меня с полуслова. Мы сгребли вещи и засунули их под перевёрнутую сидячую коляску, а сами, прикрыв Вовку всем наличным тряпьём, взяли клеёнку за четыре угла и стали держать над ним. Полил дождь, сверкали молнии – мы с Артёмом мгновенно промокли, но стояли на коленях, растягивая небольшой тентик поближе к земле, – чтобы наш мелкий не промок.

Летняя гроза – быстрая. Всех намочила, напугала – и унеслась дальше. Вовка спал. Как бы извиняясь выглянуло солнце, но ива какое то время продолжала плакать, и мы всё стояли и держали тент, и мой непоседливый, текучий, как ртуть, Тёма стойким оловянным солдатиком сторожил сон младшего брата.

Скоро унесло потрёпаные грозовые облака, ветерок выдул радужную пыль с подсыхающих листьев и вновь горячее солнце вернуло всё на круги своя. Тёма долго тряс затёкшими руками и с удовольствием слушал мои восторги по поводу его геройского мужчинского поведения. А потом мы собрали своё барахлишко и медленно двинулись домой. Мальчишки шли впереди: вернее, не по годам высокий спортивный Тёма тащил на себе годовалого брата, который крепко обнимая его за шею, прижимался своей белокурой как одуванчик головой к тёмнокудрой голове старшего брата.

Отзыв Л. Барынькиной. С удовольствием прочитала, но к сожалению похожего текста в своей почте не нашла.

Как же в молодости мы могли быть счастливы в любых условиях. Эх, счастье сидело в голове.

Лена, ты пишешь все виртуозней, пора печататься. (27.04.2017 г.)