Инструкция по эксплуатации красно-жёлтого Парабрамана

Часть 1: Низвержение пламени

Глава 2: Дело номер 95

«Ниже приведена биографическая сводка гражданина Родомирова Романа Терентьевича, основанная на его личном деле под номером 95 и ведённых им записях о несении службы», — архив СКВД, индекс 477011.

Р. Т. Родомиров N95

Дата и место рождения: 28.06.1914 гор. Минск

Зачислен в НКВД: 1936 г.

Примечания: биографический отчёт

Замечание N1:

Субъект встал около пяти часов утра и употребил спиртной напиток, классифицированный как шишечная водка, из стеклянного сосуда цилиндрического строения. Разбил сосуд о стену, бросив его под углом 70 градусов в северное окно, но промахнулся и попал в ставню, отчего форма сосуда была разрывным образом нарушена и деструктуризирована. Затем субъект бросил в то же направление ботинок шестого размера, демонтировав тем самым окно, после чего высунулся из образовавшегося нетехнического отверстия головой и выкрикнул прохожим пожилым женщинам несколько жаргонно-матерных фраз, включающих слова «мать», «бал» и «натурализм». Через четыре минуты и сорок семь секунд к окну подошёл боевой товарищ субъекта, по документам – Василий, и предложил продолжить распитие спиртного совместно, у реки. По пути граждане пнули три камня и сломали семь веток, а также отобрали у местного пса половину кости, за что к ним применили рукоприкладство участковый и двое членов колхоза. Отрицательно наступая на установщиков правопорядка, они отправились к реке, где занялись заплывом на скорость. По дороге в них стреляли польские пограничники калибром 20 мм, но субъект с Василием отбились с помощью тактики подводной войны. Когда они пересекли границу, застали польскую заставу брошенной. По некоторым данным, её охрана ловила рыбу. На месте ими был найден разобранный лёгкий танк неизвестной модели. Взяв с собой понравившееся колесо, пара ушла вглубь границы и помогла группе полесских крестьян создать колхоз, нанеся травмы семи служащим польской жандармерии. И затем вернулись домой. Главмеханик-тракторист выписал им за колесо благодарность. Вероятность войны с Польшей была оценена дипломатической миссией как крайне высокая, но её удалось предотвратить, поскольку враг был занят подавлением восстания крестьян, вызванного дуэтом. Все восставшие были успешно переправлены в БССР.

Замечание N2:

Субъект, пройдя курс химических противобронхитных мер, отправился на вечернюю прогулку и увидел на стене агитационный плакат местного Дома Культуры, призывающий пролетариат заниматься творчеством во всех плоскостях и слоях мицелия. Это произвело серьёзный эффект на субъекта. На следующее утро он начал творить, взяв в качестве холста стену у входа в местное отделение ВКП(б). Линия из правого нижнего угла, аналогичная ниже и левее, дуга, соединяющая их концы с левой верхней стороны, и два овальных замкнутых мазка. Приписка ко всей этой продолговатой фаллической фигуре была обозначена как «буржуям». Литовский посол, выходящий из здания, был поражён до глубины души сим искусством и предлагал субъекту переехать в Каунас для работы в художественной академии, но тот отказался, сославшись на здоровье.

Замечание N4:

Будучи демобилизованным из армии в 1936 году, субъект пришёл в главное отделение милиции Минска и попросился на работу в Народный Комиссариат Внутренних Дел. Получив отказ, он пешим ходом добрался до Москвы, по дороге разграбив цыганский табор, и пришёл с требованием о работе уже в главный штаб НКВД. Там у него потребовали рассказать подробности битвы в таборе, и он их выдал. Идя по дороге в двух верстах восточнее Смоленска со скоростью пять-шесть километров в час, субъект увидел на краю горизонта быстро приближающуюся толпу людей, обитых жёлтым металлом, создающих своими резкими движениями впечатление уворота от снарядов противника. Спрятавшись за придорожным камнем, гражданин стал наблюдать за тем, как табор проходит мимо, и дождался, пока они не встанут на привал. Ночью он, извалявшись в листьях и нацепив на лоб монету номиналом 1 рубль, подошёл к цыганскому часовому, представившись бароном. Далее диалог с часовым, со слов Родомирова:

— Ты кцо?

— Барон.

— А где твоё баг'онство?

— Вокруг города Баг'ановичы.

— Дг'азнишься?

— Нетъ. Дай ключ.

— Какой?

— Тот, что у тебя на шее.

— А мне баба сказал, что ежели этот ключ с моей шеи отделится, то и шею мою он пополам г'азделит.

А субъект не растерялся и уклончиво ответил часовому бруском по темечку. И затем отнёс в штаб всё, что нашёл в обозе. После этого нам пришлось его принять.

Замечание N5:

После зачисления в НКВД занялся рейдами неблагонадёжных лиц. В том числе совершил взлом квартиры, служившей базой для фашистской ячейки. Предотвратив тем самым борьбу с тоталитаризмом, под которой члены ячейки подразумевали скручивание рельс на линии Москва-Ленинград. Поймав автора антисоветских листовок, заставил его переписывать свои же тексты от руки свиным жиром за то, что нашёл там слово «евонный».

Замечание N6:

Оптимизировал ликёро-водочный завод в селе Жодино путём сбора всех личных самогонных аппаратов и создания нового цеха. Некоторые граждане не захотели добровольно отдавать свои аппараты, поэтому пришлось их выкупить, что мгновенно создало микро-рынок. И Родомиров тут же его ликвидировал путём самораскулачивания через пожертвование всех купленных на собственные средства аппаратов заводу.

Замечание N7:

Когда цитрусоподобный круг в пространстве прошёл путь в девятнадцать циклов с момента рождения субъекта, его собственный относительный коэффициент влияния на «Жёлтый П.» увеличился в четыре раза. Условия исполнения протокола номер девять в отношении объектов Ш-5 приняли актуальную позицию. Рекомендовано осторожное исследование. Потенциал…

Перевод в СКВД: [одобрено]

Утверждено 25.09.1939 г.

И. В. СТАЛИН

Глава 3: Письмо

Последние лет двадцать выдались непростыми. Пакости белых, работа и продовольственный кризис. Пока вставал, так неудачно хрустнул шеей, что в глазах потемнело, да так потемнело, что в той темноте я разглядел прищуренный взгляд Ленина, а меж глаз – точка, такая красная, что фотоны и световые поля начинали колебаться с частотой Интернационала. Смекнув, что это явный знак к прекращению нытья, я тут же усилием воли заставил кровь прилить к черепной коробке и посмотрел наружу через дверь, или через окно, солнце слепило так, что однозначно можно было утверждать лишь наличие отверстия, через которое я и глядел на улицу. С улицы сочился запах берёзового сока и кончающегося отпуска. Будь проклят Рим и гадский Муссолини, и Эфиопия, и весь чёртов латинский мир за то, что придумали календари – противнейшие вестники апокалипсиса! И сегодня эта бумажка лишь расстраивала. Воскресенье – худший из дней. Ты ещё имеешь некое время жизни, но уже чувствуешь неотвратимость труда. А ведь уже часа через четыре надо будет идти на поезд до Москвы. И снова ещё больше бумаги. А мне, знаете ли, бумага мало интересна. Я пострелять хочу! Буржуев! И много! А им всё отчёты да рапорты подавай. Проскрипя половицами до погреба, достал холодного молока и, отпив из банки, помурчал на лампу. Таракан Колчак, живший у меня за хлебницей, так и не научился приносить сухари по команде, так что меня весьма беспокоило, что он будет есть в моё отсутствие, а оно обещало быть долгим – по радио передавали, что фашисты таки догрызли поляков. Не то чтобы я питал к ним какую-то привязанность, но, позвольте, один пан из Кракова был мне должен сто грамм сорокаградусной! Хотя этот, я уверен, из Гданьска, который теперь опять Данциг, улизнуть сумел. Слишком уж он был хитрый. А вообще, доканают они всех скоро с этими переименованиями. Вот какая разница немец или поляк? Одно слово – житель Прибалтийского моря. Проще надо быть. Чтобы и не обидеть никого, и всё понятно было. Например «Ленинград-на-Висле» или, если позволите, «Родомировград», хотя к товарищу Калинину «град» не добавили ради благозвучности, значит, и мне не надо. Будет просто «Родомиров». Пока думал над этим, что оказалось величайшей ошибкой, ударился о верхний косяк двери, вскоре нащупав затылком угол ступени. Тут меня спасло от героической гибели три обстоятельства. Первое – я имел привычку дома ходить в служебной фуражке, и вопреки мнению скептически настроенных соседей это оказалось не только эстетически прекрасно, но и весьма практично. Второе – будучи человеком недоверчивым, я сделал в фуражке прослойку из металла, который мне по старой дружбе подогнал знакомый сталелитейщик Василий Ильич. И третье – износ ступенек этой лестницы от выработки их ресурса через использование по назначению и действий коварных грибков был столь велик, что от любого прикосновения они рассыпались в прах, что и произошло при моём падении…

Записи гражданина Родомирова на сим обрываются вложенной страницей из дневника учёного Трофима Денисовича Гольдмана:

В этот день в Иркутске было довольно прохладно и свежо на улице, так что я оставил вчерашние опыты с Солнцем и сконцентрировался на разборе документальных источников, которые могли бы мне помочь. Рассматривая бумаги, я налил себе чая и сделал бутерброд с сыром. Бугристая поверхность хлеба переходила в желтовато-белый пласт с дырками от воздушных пузырей, прерываясь слегка подтекающим слоем масла. Вообще, я давно подумываю обратиться с заявлением к нашим главнейшим гастрономам. Ведь дырки в сыре – это самый настоящий буржуазный пережиток. Чистой воды экономия на объёме товара. В восемь часов и четырнадцать минут по московскому часовому поясу мною были зафиксированы поражающие изменения в приборах. Всего на несколько секунд активность Ш-5 в районе Европы выросла на 60%! Это был прецедент невиданных масштабов. Я сразу же позвонил товарищу С. Он в свою очередь обещал обеспечить…

Этот лист, слегка пожелтевший, отмечен красными чернилами двумя точками. Далее продолжаются записи Родомирова.

Пролежав некоторое время в том же положении, я повертел головой, освобождая её от остатков досок, и поднялся. Суровый сталинский пол лоснился по поверхности своими широкими досками. Шагнув на него, можно было рассмотреть, что Колчак залез в хлебницу, что меня крайне взвинтило и раздосадовало. «Ну хоть не подохнет без меня…» – мыслил я, когда в дверь постучали. По привычке я послал стучащего в лагерь, но он ответил, что как раз: «Почти за этим и идёт». Я подошёл к двери и со второй попытки открыл её, за ней стоял какой-то НКВД-шник.

— Чего хотели?

— У меня приказ для вас, товарищ. – он достал из кармана письмо с гос. печатью.

Развернув его, написано там было следующее: «СОВСЕКР: Лейтенанту ГБ Р. Т. Родомирову прибыть в течение недели в Казань для назначения нового задания. Л. БЕРИЯ». Я поморщился, предвидя расстояние до нового места:

— И что же это? Я теперь там жить буду?

— Не могу знать, товарищ лейтенант.

— Ладно. Завтра поеду.

— Не получится, товарищ лейтенант. У меня приказ лично прорегулировать ваше прибытие.

— Мда… И что, выдвигаться надо прямо сейчас? А если у меня родственники? – я перевёл взгляд на хлебницу.

— Так точно, товарищ Родомиров. Выдвигаться нужно прямо сейчас.

— Эх. Ладно уж, пойдём.

— А ваши вещи?

— Какие вещи?

— Ваша форма.

— Брюки у меня на заборе висят, не смущайся.

— Да если б я про брюки…

— Гм. И то верно.

Одевшись и собрав некие пожитки, что удалось найти, мы отправились на вокзал. По дороге пришлось отбиваться от местной козы Машки, не любившей всех новоприбывших до гроба, их гроба. Но в итоге, просидев на перроне пару часов, мы дождались нашего экспресса. Мой спутник передал контролёру какую-то записку, и тот пустил нас в служебное купе.

— А как вас, кстати, зовут? – я бережно укладывал на полку спичечный коробок с Колчаком, отмеряя ему зёрна.

— Сержант Йованич.

— Серб?

— И молот, а вообще – югослав.

— А как сюда попал?

— Когда ячейку КПЮ в Загребе, где я состоял, разгромили, приехал сюда, к тётке. Тут меня НКВД и заметили. Ну я и согласился. А почему спрашиваете, товарищ?

— Интересно же, с кем я через пол РСФСР еду. А про задание моё ничего не расскажешь?

— Было бы что рассказывать, товарищ лейтенант. Мне ничего не известно о вашем задании, так как оно не в моей компетенции. Моя задача – доставить вас на место в целости.

— А зачем ко мне охрану приставлять? Я сам хоть кого.

— В этом, товарищ, сомневаться не приходится. Дело в том, что наверху знают о вашей манере исполнения. А в этой ситуации им необходимо, чтобы всё было в наилучшем виде.

— Ага! Значит, вам всё же что-то известно о моём задании?

— Нет. Я сделал предположение. Вот посмотрите сейчас в окно.

Я взглянул сквозь раму на мелькающую полосу леса, убегающую вдаль.

— Иии?

— Вы видите зелёный?

— Да. И разных оттенков.

— И по нему вы можете предположить, что там деревья?

— Конечно.

— А за деревьями, как вы можете предположить, прячутся грибники?

— Разумеется.

— Вот и я о том же.

С этими словами Йованич развернул газету и стал пристально её читать, явно намекая, что разговор окончен. Уснул с мыслями о мотивах грибников.

Глава 4: Пристрастие с допросом

В Москве я постарался надолго не задерживаться. Был должен денег семи коллегам, и вообще надоела мне эта суета, а потому и про пересадку на Казанский вокзал сказать нечего, кроме того, что буфетчица у них была замечательная во всех смыслах и со всех сторон женщина. Спустя несколько дней доехали до Казани. Город мне понравился. Особенно набережная. Правда, Йованич, сволочь такая, долго полюбоваться этим не дал. Меня привели в контору, где за таинственной железной дверью поджидал какой-то офицер контрразведки. По его погонам генерал-майора ГБ и тому, что в коридоре было всё начисто убрано, я понял, что дело обстоит серьёзное.

— Каково ваше текущее положение дел, товарищ лейтенант? — он открыл папку с надписью «Дело N95» и стал пробегаться по ней глазами.

— Радостное, товарищ майор. Отпуск кончился, думал — поеду на работу, а меня очень удачно сюда вызвали. А посему я очень рад вас видеть.

Он хмыкнул и что-то записал в книжечку.

— Труд не любите, товарищ Родомиров?

— Да нет, товарищ майор. Труд я люблю. Особенно, когда он для благой цели. Но всякий пролетарий скажет, что досуг с чисто человеческой точки зрения лучше труда. — майор опять что-то записал.

— Это само собой разумеется. Учтём. Нет ли у вас жалоб о службе?

— Есть, товарищ майор. И немало. Начну с главного — моё личное оружие организовано непрактично.

— Объясните поподробнее.

— Мне по службе стрелять нужно в два раза больше, чем дают патронов. В итоге большую часть времени пистолет лежит в кобуре мёртвым грузом.

— Смерть — это скверно, особенно с грузом. А вы патроны экономно тратите?

— Естественно! Вот представьте себе ситуацию — прячется за углом диверсант. Стена деревянная, и тут я мог бы палить десятками выстрелов для пробития вражеского бронирования, но это транжирно, и я делаю хитрый манёвр по обходу противника с тыла, причём каждый раз по разным направлениям, чтобы мои перемещения не стали предсказуемыми. И уже с более выгодной позиции открываю прицельный огонь в двадцать восемь выстрелов.

— И часто у вас такое бывает?

— Каждое утро!

— Бардак.

— Думаете, диверсантов у нас уж больно много? Так я вам отвечу — это всё из-за погранцов. Они к нам всяких запускают.

— Нет. Бардак, что патронов вам выдают мало.

На столе майора стояли три телефона: чёрный, серый и красный. Он взял трубку со второго, пробормотал номер и сказал: «Алло! Приказ генерал-майора СКВД Щавина — увеличить поставки минскому отделу НКВД и милиции патронов в полтора раза, излишки возьмите у ЕАО.»

— Спасибо вам, товарищ…

— Это второстепенно. Скажите, товарищ Родомиров, какую форму имеет патрон?

Я достал из подсумка боеприпасы и стал разглядывать патрон.

— Такой фигуры я не знаю, но это цилиндр с сужением.

— Какова форма основания цилиндра?

— Ну, круг?

— Верно. А ещё круглую форму имеют человеческий глаз, Солнце и колесо Сансары. Понимаете?

— Нет.

— Я клоню к тому, что всё в нашем мире тождественно. Всё — часть единого. И единое это — П.

— П?

— П.

— Товарищ майор, я в завязке уже… неделю, ну, дней шесть, пять с половиной.

— А пинта пива тоже круглая, солдат.

— Вы по телефону назвались майором СКВД, вместо НКВД. Что это за проверка?

— Именно, товарищ Родомиров. Вы были выбраны, исходя из ваших особых качеств, для особой миссии.

«Только бы не гарнизон в заполярье, только бы не гарнизон в заполярье», — думал я.

— П — это Парабраман. Представьте себе банку с кильками.

— Представил.

— И вот скажите мне — килька наполняет банку или банка наполнена кильками?

— Точно сказать нельзя.

— Вот именно. Эта неопределённость — и есть Парабраман. Причём жёлтый. А теперь смотрите, какая магия — кильки распиханы в банки порознь, а что, если нам удастся открыть тайну их взаимного расположения? Что, если можно каждому раздать по кильке?

— А банка что?

— А из банки можно сделать меч, разящий всякого, кто желает это разрушить.

— Звучит неплохо.

— Теперь мы добавили к жёлтому Парабраману красный. Такова наша задача. Она трудна, а возможность её исполнения не гарантирована, но оно того стоит.

— А что Владимир Ильич думал о Парабрамане?

— Он не думал.

— Вообще?

— Лишь единожды. И именно после этого он понял две вещи. Что думать — величайшая ошибка и, что он — Парабраман.

— А как же жить, если не думать?

— А вы, товарищ Родомиров, не думайте. Если много думать, то изменить ничего не получится. Надо размышлять, а главное — делать.

— А имеет ли значение пространство, где находится банка с кильками?

— Конечно! И огромное. Именно внешнее влияние определяет распределение килек внутри банки или банки с кильками внутри.